Sexual tension

— Как успехи? — интересуется Юнги по телефону, шурша чем-то на фоне. — Опять проебался, — Чимин удобнее перехватывает пакеты с продуктами и бросает взгляд на детскую площадку, полную народа. — У Вас слишком маленький стаж работы и далее по списку. — Может, барменом куда-нибудь? У меня есть один знакомый, могу поинтересоваться вакансиями. — Мне сейчас не подойдёт что угодно. Ценники взлетают. Но в барах же нормально платят, да? — Если довольно популярный бар или клуб. — Тогда принимаю твоё предложение. Буду благодарен, — дополнительная вибрация заставляет посмотреть на экран. — Хён, повиси немного, — и принимает второй входящий звонок. — Алло? — Пак Чимин? — голос воспринимается знакомым, и лицо говорящего мгновенно всплывает в памяти. — Да. — Это Чонгук. Мы можем встретиться сегодня? — Да, конечно. Я как раз иду домой. — Я подъеду где-нибудь через час? Будет нормально? — Да, вполне. — Хорошо. До встречи. — Угу.

***

— Зачем простынь? Такой концепт?       Чимин, сидя без футболки и носков на том же потрёпанном коричневом диване, любопытно оглядывает белую ткань, которую Чон достал из своего рюкзака. — Античность. — Классика, — хмыкает, протягивая руку и ощупывая. Почти стопроцентный хлопок, но какие-то волокна добавляют гладкости и плотности. — Древний Рим или Древняя Греция? Простолюдин или знать? Если ты хочешь придать достоверности своим картинам, то вид одежды и её цвет зависят и от выбранного государства, и от статуса человека.       Чон смотрит на него с выражением «Блин», видимо, не подумав об этих тонкостях, и делится своими планами: — Древняя Греция. У меня просто был твой образ в белой тунике, с золотыми браслетами и таким же золотым венком с закорючками и листьями. — Значит, хитон. Только ткань нужно другую: тонкую шерсть или лён. О хлопке греки узнали только после походов Александра Македонского, когда эту ткань начали привозить из Индии. Мужчины носили длину примерно по колено, женщины — чаще всего до пола. И ещё низ должен быть подшитым, иначе мой статус снизится до раба. Выходить в люди в одном хитоне считалось неприличным, но раз на картине я сижу в помещении, то сойдёт. — Ты учишься на историка по античной Греции или что-то похожее? — недоумевает Чон. — В школе у меня был период сильного увлечения Древней Грецией, греческими богами, мифологией, а фильмы «Троя», «300 спартанцев» и «Александр» я пересматривал раз сто.       Чон вдруг смотрит на него как-то слишком внимательно, чуть склонив голову вбок и закусив губу. Чимин постепенно вырабатывает иммунитет к таким пристальным разглядываниям этим новым сюжетным персонажем в компьютерной игре «Жизнь Пак Чимина», поэтому не краснеет, как семиклассница, от столь настойчивого и неприкрытого интереса к своей персоне, но дыхание сбивается всё равно.       Он решает заполнить чем-то повисшее молчание и продолжает развивать тему собственного образа, одновременно с этим пытаясь не нервничать так сильно, как он уже это делает, когда Чон совершает пару плавных шагов навстречу: — Нужно будет сделать драпировку и закрепить её на плече застёжкой. Они назывались фибулами. Ну или найти хотя бы какую-нибудь похожую брошь.       Чон касается его подбородка, плавно вертит в разные стороны голову, оглаживает скулы и нижнюю губу, что-то для себя рассматривая и подмечая. Оглядывает сверху вниз, начиная вести раскрытой ладонью от ключиц ниже: по груди, очерчивая указательным и средним рёбра, затем с небольшим нажимом по слабо выраженным кубикам пресса, выделяющимся в меру и выглядящим эстетично для комплекции всего тела. Этих касаний хватает, чтобы заставить узел внизу живота волнующе затянуться, и когда Чимин уже готов закатить глаза, Чон подводит итог части своих размышлений: — Тебе нужно будет подкрасить корни. Низ подшивать не будем, наоборот, распустим нитки, а длина будет до пола. Я подумаю насчёт детализации одежды. — До пола? Я идентифицирую себя как мужчина, если что, — слегка хрипло от продолжающегося контакта и запустившейся реакции. — Кстати, ничего, что я азиат, точно ведь не грек по внешности? — В этом и суть, — они держат взгляды друг на друге, и столько притяжения, столько вопросов к характеру действий, но ни одного ответа. — Один из нескольких моментов того, о чём я хочу сказать. Пусть каждый сам думает, кто ты: раб, осмелившийся надеть украшения своего господина, или господин, слишком прогрессивных на тот момент аболиционистических взглядов. — Мм, двести пятьдесят грамм истории до нашей эры, столовая ложка о неравенстве, чайная — антирасизма. И я выгляжу довольно феминно, поэтому осмелюсь предположить, что присутствует ещё и щепотка разрушения представлений о традиционной маскулинности. — Не щепотка, — и неожиданно дёргает за ремень на чиминовых джинсах, начиная расстёгивать его.       Чимин едва не падает от таких самцовых выкидонов, и, пытаясь не возбудиться слишком явно, задаёт последний вопрос: — Ты будешь делать мне макияж? — Нет, — и сдёргивает джинсы с его задницы.

***

      Он полулежит поперёк кресла уже около сорока минут, левая нога вытянута на полу, правая закинута на подлокотник, левая рука вальяжно лежит на другом подлокотнике, а правая изящно уложена над головой: он не рискует передвигать её самостоятельно после дотошного пятиминутного укладывания Чоном. Спина уже не чувствуется наполовину, руки покалывает, хотя перерыв был всего около десяти — пятнадцати минут назад. Белую ткань всё-таки на него накинули, собрали складками и закрепили обычной прищепкой. Чон всё равно будет «фотошопить», дорисовывая детали кистью и красками, поэтому можно не утруждаться нюансами. — Чувствую себя Анастейшей, которая после команды Кристиана должна оголиться, прийти в определённое место, сесть определённым образом и ожидать дальнейших указаний.       Чон перестаёт рисовать, и Чимин краем глаза замечает это. Поворачивает голову, пытаясь понять, что сказал не так, но тот просто о чём-то задумался. — Интересная идея, — и перелистывает страницу в альбоме, открывая чистую и белую, после откладывая его в сторону.       Чимин смотрит вопросительно, прося чуть подробнее разъяснить, что же из псевдо-BDSM-ного кинца заинтересовало, но Чон встаёт с дивана, подходит к креслу и усаживает Чимина на пол, и он автоматически кладёт руки на коленки, вспомнив эту позу из фильма. Чон поправляет складки его одеяния и подол, придвигает кресло и садится в него так, что Чимин оказывается у его ног. На коленях. — Ты не сможешь заплести мне косу, — пытается разрядить для себя атмосферу и отвлечь Чона, чтобы тот не заметил, насколько сильная дрожь прошлась по телу.       Чон поднимает его голову за подбородок и просит смотреть «Вот так, только с нотками дерзости».       Какая нахер дерзость, когда из-за своего положения коленки дрожат и пульс, как у загнанного тушканчика? Перед глазами особь с оголённым торсом, с тату по правой руке, пышущая доминантным характером, и будоражащий взгляд — это слишком горячая картинка. Настолько, что припекать начинает невыносимо.       Срочно нужно начать что-то говорить, чтобы снизить накал собственных чувств, и Чимин решает вкинуть для объяснения свою мысль: — Ты же можешь меня сфотографировать и срисовывать с фотографии. Экономия времени, денег и материалов. Разве нет?       Чон отрывает взгляд от бумаги, а Чимин забывает, как дышать. Не потому, что тот снова касается так, что теряется земля под ногами, и не потому, что смотрит как-то по-особенному, будоража мысли. А просто потому, что неожиданно становится ещё красивее, чем пару минут назад. Это точно какая-то блядская магия, иначе какого хера в Чимине взрываются такие неподконтрольные вспышки желания, обожания, тяга дотронуться до прекрасного? И почему Чон не пошёл в модельное? Все баннеры Сеула были бы его. — Задание было рисовать именно с натуры, а наши преподаватели видят, когда рисунок сделан по фото, — опускает взгляд и делает пару штрихов, позволяя Чимину выдохнуть. — Секреты не раскрывают, ждут, когда мы сами начнём понимать, в чём кроется тонкость. Вполне реально сначала сфотографировать, нарисовать карандашом, а для цветного варианта повторить кадр и рисовать с натуры. Но мне гораздо больше нравится работать с человеком, потому как если мне что-то вдруг не понравится или покажется не таким, каким должно быть, например, положение пальцев твоей руки, то я тут же могу это изменить. А с фотографией так работать невозможно.       Естественная уязвимость у каждого выражается по-своему. Два самых распространённых проявления: кто-то смущается, молча пытаясь отгородиться от собеседника всеми способами, а кто-то злится и кроет обидчика трёхэтажным матом. Чимин — ни первое и ни второе, сидит, совершенно растерявшись. На нём белые боксеры и лоскут тонкой ткани поверх, на рисунке он должен говорить своим образом что-то из разряда «Пусть и на коленях, но не сломлен» и смотреть с ноткой забавляющейся дерзости, как выразился Чон. А в итоге его взгляд давным-давно поплыл по рельефам чужого тела, дерзость ещё в самую первую встречу с Чоном в туалете подняла белый флаг, покладистость каждую встречу всё охотнее падала ниц и пушила хвостик для привлечения к себе внимания. Благо Чон сидит со сведёнными ногами, а не расставил их широко, иначе Чимина пришлось бы откачивать из-за приступа аллергического удушья от переизбытка тестостерона в воздухе.       Фантазия и либидо творят полную анархию в его мыслях, пульс учащается, он невольно краснеет. Откликается, наверное, только на третье-четвёртое вопросительное «Чимин?», да и то звуком «М?», опущенным взглядом и пальцами, нервно сминающими кусок псевдохитона на полу.       Чон наклоняется к нему, а у Чимина сердце, кажется, летит в пропасть: нельзя ему приближаться. И поднимать лицо за подбородок, ведь «Слишком низко опустил», и просить «Смотри на меня, словно в объектив камеры» — тоже. И быть заботливым и сопереживающим, говоря «Если тебе слишком некомфортно, то скажи, и придумаем что-нибудь» этими своими манящими губами тоже нельзя. И пахнуть так приятно своими хуемо́нами запрещено категорически. Чона вообще следует замотать в кокон из чёрно-жёлтой ленты, которую используют на местах преступлений в США, уложить в саркофаг, нацарапав на нём возрастную категорию 100+, и, чтобы уж точно никто не позарился открывать, ещё и треугольный жёлтый знак радиоактивности наклеить.       Чонгук замолкает на моменте про комфорт, потому как видит, что Пак безбожно залипает на его губы. На раскрасневшемся лице «хочу, блять, как же хочу», соревнуется с «что ты, мать твою, делаешь?», и когда второе с таким явным «похуй» и взрывами от сжигания всех мостов проигрывает и посылает команду телу дёрнуться вперёд… — Сиди и не двигайся.       И Чимин замирает, каждой клеточкой ощущая, как жгучее возбуждение приливает к паху. Его потряхивает, он приоткрывает губы, продолжая голодно смотреть на чонгуковы, делает вдох, чтобы что-то сказать, как-то оправдаться, но просто выдыхает: ситуация и без его объяснений элементарна для понимания.       Он слышит глубокий чонов вздох, чувствует его кожей, а после выходит в окно от ощущения мазнувшего по губам чужого языка и приказа: — Повтори, что я сказал, — выдыхает Чон. — Сидеть и не двигаться, — дрожащим шёпотом.       Он умирает от этого поцелуя. Так ярко, так насыщенно, так сладко и так мучительно мало. Язык кружит по его губам, проникает внутрь и дразнит рецепторы, подначивает на ответ, но нельзя. Чимин помнит приказ, поэтому лишь принимает обжигающую ласку, едва сдерживая себя от ответных движений. По телу бегут мурашки, охлаждая, но тут же сменяются горячими разрядами возбуждения. Чонгук довольно улыбается в поцелуй, кусает и оттягивает нижнюю, самую пухлую, немного болезненно, но следом нежно вбирает её в рот, посасывая и оглаживая языком. Ещё пара влажных касаний от жарких до сдержанных, пара «чмоков» и укусов, и тепло губ разрывается. Чонгук прошёлся по нему словно порыв ветра: одним вихрем поднял листики и пыль с земли, а следом растворился в пространстве. Навёл бардак в его душе, но Чимину прибираться за ним совершенно не хочется. — Полегчало?       Расхлябанный кивок. Тело наполняется спокойствием и лёгкостью, а возбуждение ощущается уже не таким ярким и отупляющим. Он как будто надул пузырь из жевачки, но Чон помог лопнуть ему аккуратно, без сумасшедшего разлёта по всему лицу. — На сегодня всё. Ты хорошо справился, — и звучит двусмысленно: то ли про выдержку это, то ли про занятие.       Чонгук собирает свои принадлежности, пока Чимин сокрушается: «Вот же блядство». У него получилось собрать себя в кучу, только когда Чон начал обуваться, а силы попрощаться появились на втором щелчке замка. — Теперь ты считаешь меня извращенцем? — он опирается о дверной косяк в прихожей, замотавшись в полутораметровую ткань почти по самые уши. — Нет, — глаза в глаза, лёгкая улыбка и игривый взгляд. — Я тоже возбудился.       И закрывает дверь прежде, чем взгляд Чимина успевает упасть на его пах.