Энтальпия

      Утро началось с неприлично бодрого Вадима, который успел сходить на пробежку, принять душ и теперь в столь ранний час шумел феном. Делал он это уже после официального подъёма, так что и не подкопаешься, что, однако, не защищало его от жалостливых стонов в перемешку с матами от соседей. Ему в компаньоны все как один, словно назло, достались совы. И если Олег за прошлый год к его утренним сборам мало-мальски привык, сразу стратегически накрывшись подушкой, то Макс и Данилой натурально страдали.       У Данилы с дисциплиной все оказалось получше. Выдержав под завывания фена всего минуту, он принял свою участь и быстро выполз из-под одеяла, глубоко в душе даже благодаря Вадима за столь действенный будильник. Ему самому после каникул вставать так рано было бы катастрофически сложно, но под шум уже не так жалко выбираться из тёплой постели. А уж дойдя до душевых и умыв лицо, он и вовсе почувствовал себя бодрячком и мог теперь спокойно, без спешки, заняться сборами к торжественной линейке, на пару с Вадимом посмеиваясь над остальными сонями.       Макс скулил, натянув одеяло на голову и все надеясь, что уснуть под вой фена ему в какой-то момент удастся так же легко, как под блэк-метал. Тщетно. Было что-то в этом шуме ужасно раздражающее, от чего никак не получалось отстраниться, провалившись в спасительный сон. Он, конечно же, не мог уснуть полночи отчасти из-за смены часовых поясов, а отчасти из-за целого вороха новых впечатлений, каждое из которых нужно было предварительно обдумать, разложив в уме по полочкам. Соседство с Вадимом и Олегом, которые, словно кровные братья, моментально спелись против него; смурной Данила, надежды на поддержку которого не оправдались, и теперь Макс даже жалел, что предложил его кандидатуру в качестве четвёртого соседа; ну и, конечно же, собственный комок противоречивых чувств по поводу всего этого. А уделив сну несчастные пару часов, встать поутру вовремя было совершенно не возможно. — Макс, вставай! — со смешинкой в голосе протянул Вадим, наконец выключая свой генератор адского шума. А не добившись реакции, принялся стаскивать одеяло. — Чего ты ко мне пристал, буди Олега! — взмолился Максим, отбиваясь от него. Впрочем, не очень активно, чтобы не ранить своего парня даже случайно. — Олег в моей помощи не нуждается. Он жуткий соня, но в конце концов встанет. А в тебе я не уверен, — без сомнений парировал Вадим, наконец забрав себе одеяло и теперь уже хватаясь за пижаму Максима.       Понимание, что вот-вот с него могут стянуть и штаны, поразило Макса, словно пейнтбольный снаряд с красной краской: стало ужасно жарко, а желание провалиться сквозь землю — совсем непереносимым. Пришлось подчиниться, усаживаясь на кровати и подняв обе руки вверх, обозначая брейк. Щеки все ещё горели, как обожженные, но Вадим, видно, списал это на поднявшийся за время потасовки пульс. В любом случае, он больше не приставал, давая Максиму возможность прийти в себя, хотя продолжал следить за ним краем глаза, чтобы тот не лёг обратно на подушку, воспользовались моментом. — Это несправедливо, — пробурчал Максим, обращая внимание на Олега, который все ещё сладко спал, завернувшись в одеяло. — Если он опоздает на линейку, это будут его проблемы, — легкомысленно отмахнулся Вадим.       Едва не носом припав к большому зеркалу на стене, он пристально изучал свое отражение, задумчиво тыча указательным пальцем то в какую-то баночку, то себе на кожу. Максим, не веря своим глазам, несколько раз моргнул от удивления, но компрометирующее видение все никак не рассеивалось. — Только не говори мне, что ты красишь лицо… — тихим выдохом озвучил он и едва подавил желание оглянуться на Данилу, чтобы проверить его реакцию. — Всего лишь замазываю покраснения. Это моё последнее первое сентября, я хочу, чтобы фотки получились достойно, — фыркнул Вадим, оторвавшись от своего странного занятия всего на мгновение. — Главное — губы не малюй, — с отвращением вставил Данила. Его реплика оказалась для Максима до боли ожидаемой. — Тебя забыл спросить, — оскалился Вадим, даже не повернувшись к нему. — О, пожалуйста, не ссорьтесь… — простонал Максим, наконец поднимаясь на ноги и теперь собирая принадлежности для умывания. — Я не намерен весь год ходить на цыпочках вокруг этого гомофоба. Он вообще грозился тем, что не будет с нами общаться, — Вадим кипел, как перегревшаяся кастрюлька, поплевывая ядом. Это бы даже умилило Максима, если бы не опасная ситуация, которую тот создавал благодаря своему острому языку. — И ладно, я согласен вести себя прилично и не целовать тебя при нем. Но это не значит, что я откажусь от возможности обнимать тебя, или говорить, что люблю, или… –…красить лицо, — обреченно закончил вместо него Данила, скривившись, словно от зубной боли. — Ладно, закрыли тему, я просто пошутил. Неудачно.       Убедившись, что конфликт исчерпан, Максим поспешил удалиться в ванную комнату. Жизнь в постоянном напряжении, как на пороховой бочке, порядком достала его, а ведь прошло меньше одного дня. Это будет тяжелый год для них всех. Очень. Что грустно, на самом деле, ведь Максим возлагал большие надежды на совместную жизнь с Вадимом. Он и вовсе считал, что им следовало попросить комнату на двоих, но Олег вцепился, как клещ, а Вадим, добрая душа, не мог бросить своего друга, даже если он — ядовитая тварь, не способная мирно сосуществовать ни с одним человеком на этой планете. Хотя пока больше проблем доставлял Данила, то и дело срываясь на отвращение, граничащее с агрессией, что в один прекрасный день обязательно закончится дракой. Максим чувствовал себя словно меж двух огней.       Поэтому поход в ванную комнату казался отдушиной, и ещё недавно сонный Максим умывался с энтузиазмом, казалось, целую вечность. Но рано или поздно все равно придется возвращаться в комнату. Когда он вошёл, Данилы уже не было, зато проснулся Олег. Выглядел он, конечно, кошмарно: с тёмными кругами под глазами, поджатыми сухими губами и страшным шрамом, что вызывающе краснел на не прикрытом футболкой предплечье. На его лице отражалось выражение чистейшей муки, и Максим прекрасно понимал его. Не он один залипал в телефон всю ночь и в гробу видел ранний подъем на линейку. Хотя, возможно, у Олега теперь всегда такой взгляд — полный ненависти ко всему миру. — Я одолжу твою рубашку? — обратился он к Вадиму каркающим голосом. На удивлённо приподнятую бровь друга продолжил: — Мне было не до парадного костюма, когда я бежал из своего дома, — он едва заметно запнулся на последнем слове. — Конечно-конечно, — как-то испуганно залепетал Вадим, подскакивая к шкафу и вынимая из него вешалку с белой рубашкой на ней. — Спасибо, дорогой, я тебя обожаю, — в своей привычно язвительной манере ответил Олег, и Максим не мог, не должен был ревновать, и все же ему это не понравилось. — Она из чемодана, не глаженная, — с сомнением протянул Вадим, когда Олег без задней мысли принялся надевать одежду на себя. — Сойдет, — отмахнулся тот. — Давай я поглажу… — взмолился Вадим совсем жалобно.       Максим в ответ на это вспыхнул ещё большей ревностью. Хотя ему не на что было жаловаться, его собственную рубашку Вадим погладил ещё с вечера, по достоинству оценив его способности совладания с утюгом. После попытки справиться самостоятельно его вещь выглядела примерно так же малоопрятно, как и та, что одолжил Олег — а она была, по словам Вадима, прямо из чемодана, и её совсем не касался утюг. И в то же время такой нарочито небрежный стиль Олегу шёл. Было бы странно видеть его, кошмарно выглядевшего после бессонной ночи, в идеально отглаженном костюме. — Лучше помоги мне застегнуть пуговицы.       Олег протянул Вадиму левую руку, и тот спокойно взял его запястье без малейшей неловкости, даже не краснея. Зато приливший к лицу жар неожиданно для самого себя почувствовал Максим, не в силах отвести взгляд от того, как внимательно и бережно Вадим застегивал пуговицы на рукаве Олега. На рукаве своей рубашки, которую секунду назад предлагал даже погладить для него. Они стояли так близко и оба, бессовестные, не испытывали не малейшей неловкости, словно так и должно быть. Словно это было между ними уже сотни раз. А ведь они жили вместе в комнате в прошлом году — сколько раз Вадим уже одалживал ему рубашки, гладил их и кропотливо застегивал пуговицы, пока Олег смотрел на него своим хитрым, развратным прищуром и называл его дорогим?       Максим резкими, злыми движениями стал одеваться сам, хотя, может, он тоже хотел, чтобы ему помогли застегнуть пуговицы. Чтобы Вадим стоял близко, трогал его запястья и с беспокойством смотрел прямо в глаза. Максим чувствовал себя донельзя глупым из-за того, что ревновал к подобной ерунде, но ничего не мог с собой поделать. Олег, даже с кругами под глазами, даже с неработающей рукой, даже с остриженными неаккуратным ежиком волосами, что так ему не шли, выглядел потрясно. В любом случае лучше, чем Максим, который хоть слегка подкачался за лето, все еще чувствовал себя каким-то угловатым и несуразным. Рубашки на нем смотрелись нелепо, и он предпочитал тонуть в футболках с дурацкими принтами. И, уж конечно, он не умел так притягательно-хищно усмехаться, приподнимая подбородок, чтобы продемострировать всему миру острый, словно высеченный из камня, кадык. Кто бы отказался встречаться с Олегом? Тем более что Вадим не имел ничего против даже его дрянного характера и с удовольствием смеялся над злыми шутками вместе с ним. Максиму не хотелось думать о том, что эти двое созданы друг для друга, но эта мысль все никак не выходила у него из головы. — Мы пойдем сегодня на завтрак, в конце-то концов?! — наконец взорвался он, и сразу же, в ту же секунду, пожалел о своих словах. Потому что в ответ Вадим уставился на него полным непонимания взглядом, а Олег улыбнулся еще более ядовито. — Эм, да… Тебя не ждать? — Вадим конечно же не мог обойтись без того, чтобы обратиться к своему драгоценному Олегу. — Я не голоден, — фыркнул тот, не сводя подозрительного взгляда с Максима. — Таблетки на голодный желудок — это не еда! — возмутился Вадим, совсем как чья-то мамочка. Максим бы даже улыбнулся, если бы его чрезмерная забота была обращена не к Олегу. — Да пошел ты, — выплюнул Олег, определенно смотря не на Вадима, а куда-то ему за плечо. На Максима, который едва подавил желание вернуть ему ругательство.       Когда эти двое ушли, Олег с усталым вздохом взъерошил волосы, посмеявшись нервно, почти безумно. Наблюдать за закипающим от возмущения Максимом, за этим милым птенчиком, который был не способен даже на словесную нападку, было занятно. По крайней мере, это отвлекало Олега от боли в руке и словно растрескивающейся надвое головы. Ибупрофен совсем не помогал, хотя Олег проглотил разом половину возможной суточной дозы. Он чувствовал себя жалким, просто раздавленным сегодняшним утром, а ведь впереди его ждало не меньшее испытание в виде торжественной линейки, и необходимость стоять на солнцепеке в клоунском костюме и улыбаться в камеры была меньшим из возможных зол.       На линейке будут родители. Возможно, даже его собственные отец и мать захотят посетить последнее первое сентября теперь уж точно единственного сына — от одной этой мысли Олега бросило в дрожь. Он не хотел с ними видеться, и это было взаимно, кажется. По крайней мере, до сей поры никто из них не пытался увидеться с ним или каким-либо иным образом выйти на связь. Отец, скорее всего, более не считал его своим сыном, а мать… насколько знал Олег, она должна еще лежать в психушке. И несмотря на все эти факты, дурное предчувствие буквально било в набат. Он и хотел бы надеяться на лучшее, что интернат — безопасное место для него, но иррациональный страх подкатывал к горлу вместе с тошнотой. Именно поэтому он не пошел сегодня на завтрак.       Вместо этого приготовил кофе, ласково ощупав кнопки на своей новой, практически девственной, кофемашине, и насыпал в него несколько ложек сахара. На утро ему хватит, а к обеду, когда (если) ничего плохого не случится, паника, быть может, отпустит его, и он сможет поесть. Хотя ибупрофен, запитый кофе, вместо завтрака был той еще ядерной смесью. Стоило бы послушаться Вадима и доползти до столовой, проглотив хотя бы бутерброд. Но, к тому же, у Олега не было никаких сил появляться на людях. Желание завернуться с головой в одеяло и пролежать в позе эмбриона до самого обеда было почти осязаемым. Олег поспешил проглотить его вместе с горьким кофе. Стоит забыть о такой роскоши, как слабость.       Все вместе они встретились уже на выходе из школы, где к празднику на ступеньках выставили колонки, козырек был обвешан безвкусным нагромождением разноцветных шариков, а квадратная асфальтированная площадка расчерчена на сектора с указанием классов: А — астрономы, Б и В — физики, Г и Д — математики, Е и Ж — два физ-мат класса для поступивших только в одиннадцатом, И и К — информатики, Л — химики, М — экологи, Н — биологи. Всего 22 класса по 15-20 человек в каждом. Когда-то они все учились в 10 В, но теперь стали на год старше, а Максим и вовсе перевелся в химики и ему нужно стоять в другом секторе, совсем далеко от друзей. Вадим, расходясь, посмотрел ему вслед так печально, словно они расставались не на пару часов, а как минимум на неделю.       Олег их драмы даже не заметил. Он пристально вглядывался в не очень большую толпу родителей (большинство учеников были иногородними, да и не всех москвичей родители провожали на первое сентября, все же не «в первый раз в первый класс»). Было сложно заметить издалека кого-то конкретного, его зрение слегка плыло, потому что он сегодня не надел ни очки, ни линзы, посчитав, что в этом нет необходимости. И все же было то, что привлекло его внимание. — Твой отец тут, — прошептал он на ухо Вадиму, осторожно придержав его за плечо. — Что? Ты уверен? — Вадим, обернувшись, казался не испуганным, скорее возмущенным. — Не совсем, — признался Олег, поджав губы. Ему не хотелось разводить панику на пустом месте, но и предупредить друга он был обязан. — Возможно, это какой-то другой очкарик. А возможно, я просто слишком нервничаю, опасаясь, как бы мои не заявились, — он постарался сказать это как можно более непринуждённо, пожимая плечами. — Они не посмеют! — вскрикнул Вадим в искреннем возмущении. Олег в ответ на это лишь усмехнулся.       В то же время Максим, отходя к месту своего класса, наблюдал за тесным общением этих двоих, раскрасневшись и до боли стиснув зубы от злости. Он не стал ничего говорить Вадиму за завтраком, позволив утянуть себя в непринуждённую беседу ни о чем и получая искреннее удовольствие от того, что они наконец могут говорить с Вадимом легко, без взаимных обид и недомолвок. Максим не знал, почему Олег отказался от еды, но был искренне благодарен за то, что его хотя бы двадцать минут не существовало рядом с ними. Но вот он снова тут и снова прижимается к Вадиму со спины, положив руку ему на плечо и нашептывая что-то на ухо, пока Максим обязан стоять бесконечно далеко от них, на противоположном конце площадки. — У тебя такой грустный взгляд — ты расстроился, что друзья с тобой больше не в одном классе? — заботливо ахнула Алла Евгеньевна, как только Максим оказался рядом с ней.       Слышать сочувствие от кого-либо из взрослых для него было непривычно, словно что-то незаслуженное. Учителя в прошлом году вечно пытались ругательствами вправить ему мозги, как главному неуспевающему в классе, а для классручки он и вовсе был как бельмо на глазу, он изрядно потрепал ей нервы своими голодовками на нервной почве и обмороками — они все наверняка вздохнули с облегчением, когда он перевелся в другой профиль. Алла Евгеньевна не могла не слышать о его «подвигах» в прошлом году, и все равно относилась к нему с теплотой и пониманием — это дорогого стоило. Максим раскрыл было рот, чтобы со смущением заверить ее, что все нормально, и поблагодарить за заботу, как в ту же минуту кто-то грубо отдернул его за руку, мгновенно пряча у себя за спиной. — Не переживайте, мы позаботимся о Максиме, — с неискренней улыбкой пробормотал высокий веснушчатый парень, еще дальше отодвигая Максима от женщины. — Прости. Так надо. У тебя пока нет иммунитета к ее влиянию, — это он добавил уже тихо самому Максиму, наконец отпустив его руку и неловко растрепав свою светло-коричневую челку. И пока Максим снова завис, переваривая информацию и не находясь с ответом, парень оглянулся на импровизированную сцену на ступеньках главного входа, где наметилось какое-то оживление, досадливо поджал губы и бросил в сторону: — Степ, пригляди за новичком, чтобы Фила ему мозги не промыла. Мне пора. — Да, капитан! — с веселым энтузиазмом откликнулся, видимо, этот самый Степа.       Низкорослый, больше чем на голову ниже самого Максима, неестественно темноволосый и бледнолицый брюнет с подведенными черным глазами — он был бы похож на гота, если бы не улыбался сейчас так открыто, рукой в кожаной перчатке с короткими пальцами почесывая вздернутый нос. Он мечтательным взглядом проводил веснушчатого, который подмигнул ему напоследок и нырнул в сторону, мгновенно скрывшись в толпе. Максим теперь остался наедине с этим мелким кричаще неформальным Степой, простая белая рубашка и черные брюки на котором смотрелись удивительно подходяще, словно он целиком вынырнул из какого-то нуарного фильма. — Саня, наш староста, — с коротким кивком в ту сторону, куда только что ускакал веснушчатый парень, пояснил Степа. — Меня зовут Степа. А это Леха, — он перевел взгляд на парня рядом. У того были буйно кудрявые светлые волосы и ярко голубые глаза. Он, вероятно, был очень красивым ребенком в детстве, вылитый херувим. Тот кивнул в ответ, подтверждая, что и правда Леха. — Максим, — ответил он, и его голос прозвучал опасливо. — О, мы знаем! Фила неделю болела идеей подселить тебя к нам. Кошмар… — вздохнул Степа, а затем, спохватившись, добавил: — То есть не ты кошмар, а она кошмар. Она помешана на контроле, — закончил он, кусая губы от смущения. Губы у него были такими же бледными, как и лицо в целом. Почти синюшными. — Ага, вовремя Саня оттащил тебя от неё. Выела бы мозги маленькой ложечкой, — пробасил Леха, и Максим невольно вздрогнул от звука его голоса. Он не мог представить, что парень с такой практически ангельской внешностью может обладать таким тембром.       Тем временем началась торжественная линейка, к микрофону вышел директор, и все замолчали. Ну или почти все: Леха и Степа позволяли себе тихо переговариваться, шутливо комментируя каждое слово нелепо торжественной речи, но к Максиму больше не приставали. Алла Евгеньевна тоже не делала больше попыток обратиться к нему. «Филяева — поэтому, наверное, Фила», — подумал про себя Максим, стараясь запомнить это прозвище. Ему не хотелось противопоставлять себя коллективу в свой первый же день, даже если Алла Евгеньевна пока что лично ему ничего плохого не сделала, и даже, напротив, была очень мила с ним. Возможно, слишком. Вадим на его месте наверняка бы заметил подвох.       Олег тем временем тоже думал о Вадиме, а точнее о том, когда же он наконец свалит танцевать свой вальс и позволит ему уйти без лишних объяснений. Олег просто больше не мог находиться здесь, среди радостных лиц, он чувствовал себя лишним. Ещё и перед глазами все время маячил образ матери; то там, то тут он замечал её тёмную макушку и не мог с уверенностью сказать, что не галлюцинировал после бессонной ночи. Голова трещала хуже некуда, а под сердцем, прямо в желудке, свернулся тугой ком, который с каждым вдохом все увеличивался, рискуя в один момент совсем перекрыть ему кислород. Медленно, но уверенно подкатывала паника, она была неизбежна, и все, что мог сделать Олег прямо сейчас — это усилием воли лишь задержать её, чтобы не расклеиться на людях.       Вадим что-то весело щебетал, пока Олег, заслышав где-то в толпе родителей визгливый детский плач, теперь не мог думать ни о чем другом, кроме этого. Он пробовал изо всех сил цепляться за реальность, за слова Вадима, боль в руке и то, как жарко в рубашке на солнце, но не видел перед глазами ничего, кроме пухлой синей шеи и пальцев-сарделек, отчаянно цепляющихся за белый шнурок. Этот образ словно его самого душил, губы приоткрылись, хватая воздух, который, казалось, и вовсе не попадал в лёгкие, а распахнутые глаза горели и слезились. Кое-как выдавив из себя жалкое «Извини», он дернулся в сторону, все дальше и дальше, сбегая ото всего и сразу. В первую очередь от криков противной малолетки, но даже забежав за школу и привалившись к дереву, расцарапывая пальцы, цепляясь за кору, он не мог перестать слышать. Теперь уже его спущенное с цепи воображение само прекрасно справлялась с тем, чтобы подбрасывать ему не только звуки, но и картинки. Он будто снова там, минута в минуту, и все чувства такие же, как тогда. Внутренности, подернутые колючим инеем, и удушающий страх.       Конечно, это был флешбек. Но даже понимая, в красках и со всеми медицинскими подробностями, что именно с ним происходит, он едва ли мог это остановить. Только перетерпеть, постараться пережить хоть как-то, пока короткое замыкание в его мозгу не прекратится. Это сумасшествие — его карма, он заслужил вспоминать тот день до конца жизни. Не то чтобы он верил в какую-то вселенскую справедливость (в конце концов, он остался жив, в то время как его сестру похоронили в маленьком младенческом гробу), но мучаясь сейчас в панической атаке, он находил эти мучения очень правильными. Если бы не эти приступы, он бы сам себя заживо сожрал, а так только вцепился левой рукой в правую, вонзая пальцы в место, где под рубашкой скрывался шрам, и резкой болью выдернул себя в реальность. Все ещё в мнимом удушье першило горло да катились слезы, но это были сущие мелочи, с этим можно было мириться.       Теперь он мог обратить внимание на то, где вообще находится. Оглянувшись, с приятным удивлением обнаружил себя на заднем дворе школы рядом с кучей сваленных друг на друга старых матрасов. Он оттащил один в сторону и устроился прямо на нем, дрожащий и плачущий. Сначала сидя, потом лёжа, а затем понял, что провалиться под землю — идея слишком соблазнительная. Возможно, ему стоило выброситься в окно в тот день, тогда уж точно все было бы по справедливости… Но кого он обманывает, он слишком любит себя, чтобы сотворить нечто подобное. Он мог только хныкать, жалея себя, лёжа на старом матрасе, пялясь в яркое синее небо и отстраненно думая о том, что рубашке Вадима, вероятнее всего, хана: она навсегда пропитается запахом земли и старого тряпья. На линейку он, конечно, больше не вернулся. Никто не искал его, но это было даже к лучшему. Он бы не выдержал позора показываться кому-либо в таком состоянии. *** — Куда ты исчез? Тебя не было ни на одной фотографии! — набросился на него Вадим, как только Олег, отойдя от шока, соизволил вернуться к своему классу. К тому времени торжественная часть уже была завершена и ученики с родителями толпились у входа, чтобы разбрестись по школе. — Если бы ты знал, как мне похуй, ты бы заплакал, — фыркнул Олег, не переставая нервно оглядывать толпу.       Он не мог отделаться от дурного предчувствия, и в конце концов, оно его не обмануло. Он толкнул Вадима в плечо, кивая ему за спину, чтобы тот успел хоть немного подготовиться прежде, чем его отец подойдет к ним. Теперь, вблизи их сходство в чертах лица было настолько очевидно, что его бы узнал и человек, не видевший отца Вадима до этого. Все, чем они отличались — лишь длиной и цветом волос (у мужчины они были натурального темного цвета и чуть короче) и формой очков (Вадим носил более толстую оправу). Вадим успел сделать лишь отчаянный рывок куда-то в сторону, надеясь уйти от прикосновения, но отец обхватил его за плечи, притягивая к себе. Из его хватки Вадим смог издать лишь жалобный писк. — Здравствуйте, — важливо поздоровался Олег, оставаясь в стороне. Он прекрасно видел, что Вадим не в восторге от близости с отцом, но ничем помочь ему не мог. — Привет, — неуверенно поздоровался мужчина, оценивающе оглядывая Олега, будто в первый раз его видел, а если и видел, то забыл.       Олег и не надеялся на более радушный прием. В отличие от матери Вадима, которая коллекционировала все контакты единственного сына и, чуть что, в первую очередь звонила Олегу, как его лучшему другу, отец был мало осведомлен в жизни Вадима, его всегда больше заботила работа. То внимание, которое он в принципе готов был посвящать семье, теперь целиком поглощалось новой женой и приемными дочерьми. Вадим не ждал (и не хотел) увидеть его на первое сентября, максимум — короткое обязательное поздравление по телефону, которое для них обоих было бы мучительным, но они стоически перетерпели бы его. Личная встреча делала все только сложнее, и Олег не бы уверен, как ему теперь поддерживать друга. Он несколько выпал из его жизни в связи с собственными проблемами. — Ты же не тот парень, с которым…? — тон мужчины стал странным, будто напуганным. — Ох, нет, конечно же это не он! Это Олег, мой друг детства. Но откуда бы тебе знать такие мелочи обо мне? — взвился Вадим на пустом месте, неконец выпутавшись из объятий отца. — Что ты вообще тут делаешь? Я тебя не приглашал. — Я же не могу пропустить последнее первое сентября своего единственного сына! — обиделся Зимин-старший, отступая на шаг. — Мое первое первое сентября ты пропустил, даже не почесавшись! — вскрикнул Вадим, сам не понимая, в чем именно теперь обвиняет отца: в том, что пришел, хотя его совсем не ждали, или же в том, что не пришел тогда, когда действительно был нужен. Вероятнее всего, его раздрожало его лицемерие. — Отбыл обязательную отцовскую программу — проваливай, — фыркнул он. Последнее слово отдалось покалыванием на языке, приятным и пугающим одновременно. Ему не стоило так говорить, хотя и очень хотелось. — Не груби, — ни капли не зло, скорее грустно осадил его отец. — И я бы хотел еще посмореть на твою комнату, как ты живешь, все ли нормально… — Я тебе прямо сейчас скажу, что все прекрасно, можешь не задерживаться, — фыркнул Вадим, но все же, пройдя через главные двери, свернул налево, к переходу в жилой корпус.       Он был благодарен Олегу за то, что он пошел с ними — оставаться наедине с отцом было неожиданно тревожно. Они плохо расстались летом, когда Вадим презжал в Москву на пару дней, со скандалом. По иронии, в этот же день призошла трагедия с Олегом, и Вадиму пришлось задержаться в городе, чтобы навещать друга в больнице. Отец снимал ему квартиру, лишь бы только им не приходилось находиться в одном помещении.       В комнате было непривычно людно. Максим уже вернулся, каким-то образом успев разминуться с друзьями, и теперь сидел на кровати, закопавшись в телефон, будто стараясь отделиться от всего мира. Помимо того, присутствовали еще Данила и его родители. Пухлая женщина с вытянутым азиатским лицом томно вздыхала о том, каково ее сыну будет делить комнату с целыми тремя соседями, и не оставляла попыток уговорить его пожить дома, пусть при этом дорога и будет занимать два часа только в одну сторону. Отец, как две капли воды похожий на мать, молчал, с улыбкой качая головой. Он, кажется, хорошо понимал желание сына поскорее съехать из родительского дома и жить относительно самостоятельно.       Зимин-старший поздоровался с ним за руку и перекинулся парой ничего не значащих фраз о быте детей. Вадим с раздражением закатил глаза, выслушав саркастичное «Н-да, не хоромы» от отца, и демонстративно плюхнулся на кровать Максима. Тот испуганно поджал ноги, наконец оторвавшись от телефона, и теперь, бледный как мел, переводил взгляд с Вадима на отца, верно оценивая ситуацию. — Максим. Мой… друг, — мстительно протянул Вадим, поведя рукой в сторону Максима. В этот момент он со своими театральными жестами больше чем кто бы то ни было походил на Олега. А тот, привалившись к шкафу и скрестив руки на груди, с ухмылкой наблюдал за разворачивающимся представлением. — Очень приятно. Евгений Викторович. Отец Вадима, — нарочито спокойно отчеканил он, протягивая руку для приветствия.       Максим, нервно сглатывая слюну, тут же подскочил на ноги и ответил на рукопожатие. Глаза Евгения Викторовича поблескивали холодом и едва не примораживали Максима к полу, но, в целом, знакомство прошло удачно. По крайней мере, обошлось без мордобоя, чему Максим уже был несказанно рад. Чего не скажешь о Вадиме, который дергался, как на иголках, и едва не из кожи вон лез, придумывая, как бы еще спровоцировать родителя на скандал. Подчеркнуто-вежливое нейтральное общение отца с его (подумать только!) парнем его совсем не устраивало. — Ты сегодня потрясающе танцевал с девушкой. Как ее зовут? — и все же без колкости со стороны отца не обошлось. — Не важно, она просто одноклассница, — фыркнул Вадим, раздувая ноздри в гневе и демонстративно оглядываясь на родителей Данилы в комнате. Максим и не сомневался, что если бы не они, Вадим бы давно обозначил свою позицию более четко. — Понимаю. Ты, конечно, не готов к новым отношениям после расставания с… — затянул Евгений Викторович притворно, похлопывая Вадима по плечу. — Ты ничего, нахрен, не знаешь! — вскипел Вадим, скидывая его руку.       Он зашипел, ощерившись, почти как настоящий кот. Со стороны это даже казалось забавным, но Максиму, будучи в самой гуще событий и фактически их причиной, было совсем не смешно. Отец Вадима напрягся всем телом, раздул ноздри в гневе и сжал кулаки — кажется, у него давно чесались руки отвесить оплеуху сыну. Максим на собственном опыте знал, что такое отцовский гнев. Он рано научился быть (или по крайней мере казаться) послушным для родителей, но лет до двенадцати его лупили и ремнем, и кулаками, и он ни за что не желал Вадиму подобной участи. Поэтому, не задумываясь, он дернулся вклиниться между ними, закрывая любимого. Сложно сказать, чем бы все кончилось, но в следующее мгновение обстановка резко переменилась. — Двести шестнадцать? Это комната двести шестнадцать? — послышалось из-за распахнувшейся двери, и в комнату вошла женщина, не переставая дрожащим голосом повторять номер.       Ее темные кудрявые волосы, идеально уложенные, спускались до плеч. Чёрное платье-футляр подчеркивало фигуру, при том оставаясь достаточно траурным. Женщина словно не могла устоять на месте, раскачиваясь, переминаясь с ноги на ногу и перебирая в руках кожаный клатч — такой же чёрный и блестящий, как и лак на коротко остриженных ногтях. Её большие глаза в обрамлении накладных ресниц метались из стороны в сторону и в итоге остановились на Олеге. — Сыночек! — взвизгнула она, делая широкий шаг навстречу. — Не подходи! — Олег заорал, как резаный, и медленно попятился спиной вперед, как от опасного животного, в глубь комнаты до своей кровати, а затем и дальше, забравшись на неё с ногами. Теперь его поясницу подпирал подоконник, и он явно не собирался останавливаться. — Пожалуйста, нам надо поговорить! — закричала женщина, срываюсь на рыдания. Её лицо скривилось, как у маленького ребёнка, но в глазах не выступило ни слезинки. — Не подходи! Отойди! Не трогай меня! — продолжал орать Олег. Его теперь вместе с матерью трясло, как при разряде в двести двадцать вольт, а взгляд застыл, страшно пустой: он не отводил глаз от неё и в то же время смотрел будто сквозь. — Сыночек! — хныкала женщина, то прижимая руки к груди, а то протягивая их, будто нечисть из фильма ужасов. — Дамочка, я попрошу вас… — попробовал деликатно вмешаться отец Вадима. В прочем, его никто не слушал. — Не подходи, не подходи, не подходи! — Олег сорвался в истерику, нащупывая рукоять на окне, и тут же распахнул его, забираясь с ногами на подоконник. Теперь он стоял в оконнном проёме, выкрикивая, чтобы мать не смела подходить к нему. — Эй, эй! — запаниковал Евгений Викторович, мучительно медленно срываясь с места — слишком медленно для того, чтобы на что-либо повлиять.       Олег выпрыгнул в окно, вызвав у всех присутствующих короткий судорожный вздох. На какое-то время все замерли в ужасе, пока мать Олега плакала, закрывая лицо руками. Первым отмер Евгений Викторович. Он быстрым шагом оказался около распахнутого окна и глянул вниз. — Разбился? — пискнула мама Данилы, мёртвой хваткой вцепившись в собственного сына. — Это вряд ли: второй этаж и под окнами кто-то накидал матрасы. В любом случае, я его не увидел. Сбежал, — хмыкнул отец Вадима, возвращаясь на место. — Да уж, Вадим, интересные у тебя друзья. — Это все вы! Вы вообще не имеете права приходить после того, что случилось! — Вадим не стал оставаться в стороне, нападая на маму Олега. — Я мать! — гаркнула она севшим от рыданий голосом. В прочем, её лицо оставалось сухим, а макияж — все таким же идеальным. — Данечка, может, тебе не стоит с этими ребятами жить? — до сих пор не отойдя от ужаса, запричитала мать Данилы.       Остальные взрослые мужчины при этом рассмеялись немного злым смехом, с издевкой. — Дурдом какой-то, — прошептал себе под нос Макс, закрывая уши руками.       Количество людей в комнате превышало все допустимые пределы, а эмоциональный накал достиг пика — интроверту, вроде Максима, находиться в такой обстановке стало совсем невыносимо. В чем-то он прекрасно понимал Олега. *** — Вы не имеете права! — Да как не имеем? Она твоя мать! — Она больная на голову сука! — Олег, не матерись. — Сука — это не мат, это, блять, диагноз для этой конченной психопатки. Эта тварь едва не зарезала меня ножом — она мне больше не мать! — Мы же не знали… — Теперь вы знаете. И вы сделаете все возможное, чтобы не пускать эту паскуду на территорию, или мне придётся подумать о том, чтобы перевестись в другую школу. Где мне будет безопаснее.       Олег кипел, произнося последние слова еле слышным шипением сквозь сжатые зубы. Его трясло от гнева. А Раиска, чуть не плача, поджимала губы и пыталась погладить его по плечу. Он скинул её руку и удалился с гордостью, на ходу отряхиваясь от земли и листьев. Точнее, скорее размызывая грязь по белой рубашке и брюкам.       Его приземление оказалось мягким благодаря матрасам, и все равно, падая, он прокатился по земле. Наверное. Он не помнил. Примерно в середине диалога с матерью его накрыл флешбек, но, на удивление, не того, как она бросалась на него с ножом, а того, как после он лежал в коридоре и молился, истекая кровью. Выпрыгивал в окно, он едва ли отвечал за свои действия. И теперь жалел только о том, что второй этаж не позволил ему разбиться с концами. Уж лучше бы он сдох, чем разбираться со всеми проблемами.       Его выходка, на удивление, оказалась ни кем не замеченной в масштабах школы, уж слишком все были заняты первым сентября. Он не пошёл на классный час и, в целом, провел день, ныкаясь в лесочке за футбольным полем. Пытался дышать, успокоить дрожь и убедить себя вернуться в комнату. Он не мог поселиться в лесу за футбольным полем, это безумие. Хотя и там нельзя было чувствовать себя в безопасности от собственных родителей.       Когда к закату, изрядно замерзнув в одной рубашке и проголодавшись, он уговорил себя вернуться если не в комнату, то хотя бы в здание школы, ему удачно повернулась под руку классная руководительница, которая, ужаснувшись его виду, быстро доложила ему, что мать покинула школу почти сразу, а его самого, проверив по камерам, что за территорию школы он не выходил, решили дожидаться, не поднимая лишнего шума. И к лучшему.       Зато шум решил развести сам Олег, не сдерживаясь, наорав на Раиску прямо около ОД — ресепшена на первом этаже, где ученики записывались на выход в город, и потому там постоянно собиралась небольшая толпа. И все они с упоением выслушали историю о том, как мать бросалась на Олега с ножом. На возможные слухи Олегу было плевать, гнев был сильнее страха или стыда. Иногда ему казалось, что у него внутри нет больше других эмоций, кроме гнева. И это было не так уж плохо, гнев — это энергия для деятельности.       Вооружившись гневом, он для начала закончил диалог с Раиской. Затем сходил на ужин, поев впервые за сутки и здорово поругав себя за это. Мозгу нужны углеводы, без них он ничем на будет отличаться от этих, обычных. Учеников, что смотрели на него волком, но чаще — с уважением и восхищением. Его неплохо знали в школе, в классе его не зря называли не иначе как «выскочка Олег» за тягу к знаниям и неукротимое желание задушнить на занятиях, не стесняясь поправлять даже учителей. А после абсолютно победы на Всеросе его слава только укрепилась.       И он ни капли не удивился, когда, вернувшись в комнату, в дверях столкнулся нос к носу с парнем, высоким, худым, как палка, и веснусчатым. Его длинная русая чёлка была зачесана на одну сторону, а на губах играла хитрая улыбка. — Я тебя где-то видел, — сказал тот вместо приветствия и отвернулся снова к Максиму, который сидел на своей кровати, скрестив ноги, и изо всех сил прятал раздражение незваному гостю. — Олег — абсолют всероса по физике, — провозгласил Вадим с гордостью. Он смотрел на друга с беспокойством, но при постороннем старался не подавать виду, что что-то случилось. — О, точно, Астафьев. Я твою фотографию на стен газету клеил, а она вечно отваливалась. Только на ней ты был более волосатый, — хмыкнул веснушчатый.       Макс в ответ на это тихо прыснул, да и Вадим не смог удержаться от смешка. Олег нахмурился, но промолчал. У него не было ни сил, ни времени на пререкания, очень уж хотелось в душ и в кровать. Возможно, останется время что-то почитать перед сном. — Меня зовут Саша, можно Саня. Мы виделись на линейке, — представился парень, откашлявшись от смеха. — Помню. Мне сказали, что ты староста, — вежливо откликнулся Максим.       Опыт подсказывал ему, что со старостой надо поддерживать хорошие отношения (кто ж ещё отметит его на лекциях?), но дружить не получится. Все старосты — зануды, помешанные на учебе. Максим в прошлом году пытался играть в эту игру — у него не получилось, не доотягивал он до звездочек местного пошиба настолько, что пришлось даже в другой класс переводиться, клятвенно обещая учителям из физкласса, что они больше его не увидят. Поэтому предел мечтаний на этот год у него — просто закончить школу, хоть как-нибудь, желательно не стыдно сдав ЕГЭ, чтобы хватило на бюджет в ВУЗ, не обязательно самый престижный. Для школы, всей системой заточенной на подготовку к олимпиадам, это совсем хилые планы, примерно на уровне ухода в колледж после девятого — что-то для полных идиотов. Но Максиму было пофигу, он давно смирился со своим отставанием. — И не только староста. Ещё профорг, организатор всякой самодеятельности, ещё музыкант, делаю гитарные вечера в «кишке» по субботам… — стал заливаться соловьём Саня. — Шут гороховый, если короче, — фыркнул Олег, избавившись от грязной одежды и теперь собирая вещи в душ. Саня ответил ему убийственно радушной, ни капли не злой, улыбкой во все зубы. — Мы с ребятами живём в двести семнадцатой, заходи если что, — добавил он, хитро подмигнув. — У нас, по итогу, одна кровать пустая, можешь и насовсем переехать. — Спасибо, мне и тут хорошо, — холодно и в то же время вежливо отказался Максим. Его порядком достали попытки поселить его в комнату с химиками. — Ладно. Я чего зашёл-то… — ничуть не растерялся Саня. Все продолжал улыбаться, как ненормальный. — У нас после ужина встреча с мелкими. Передаём мудрость от старшего поколения младшему, так сказать. И тебя приглашаем. — Так я же не химик, — удивился Максим, в поисках поддержки нервно поглядывая на Вадима. Он в первый раз слышал о такой традиции и не понимал, чем может быть полезен младшим химикам. — Во-впервых, теперь ты — химик. Самый настоящий, — заявил Саня с гордостью. — А что ты в десятом классе учился в другом профиле — это даже лучше! Расскажешь, как было у физиков. И как можно перевестись, если не понравится. Это классный опыт. — Я бы не назвал свой опыт классным, — со скепсисом протянул Максим, горько усмехнувшись. Воспоминания о тяжёлом прошлом годе комом встали в горле. — Сходи, Макс, ты ведь тоже новенький химик, интересно будет послушать, как устроены дела на кафедре, — вклинился Вадим, небрежно пожимая плечами. — Ну так что, идёшь? — надавил Саня, красноречиво кивая на дверь. — Что, прямо сейчас? — простонал Максим с отчаянием.       Этот день и без того казался ему жутко длинным — встречаться еще с десятком незнакомых людей сейчас было хуже пыток. Захотелось, по примеру, Олега, выпрыгнуть в окно, но Максима после событий прошлого года из без того считали сумасшедшим в школе, ему бы такая выходка не сошла с рук. Это Олегу после обеды на Всеросе можно было практически все, даже доводить учителей и школьного психолога до сердечного приступа (Раиска очень картинно хваталась за сердце, узнав подробности произошедшего), ему только в ноги поклонятся за новые медали для школы. — Ты как? — спросил Вадим, когда Олег вернулся из душа, а Максим с Сашей ушли на встречу одноклассников. — Нормально, — отмахнулся Олег, забираясь под одеяло. Настроения болтать не было. Его вообще, если честно, ни на что не было, разве что сдохнуть. — Ты в окно выпрыгнул — это не нормально! — вскипел Вадим, подходя ближе. — Я волнуюсь за тебя. — Не драматизируй, это всего лишь второй этаж, — прогудел Олег уже из-под подушки. В интернате он всегда спал, положив ее на голову сверху, чтобы глушить шум. — Ты мог пострадать! — не унимался Вадим, чуть поднимая голос, чтобы этот упрямец услышал его даже сквозь подушку. — Не ори. И отстань от меня, — сказал Олег и затем для убедительности накрылся одеялом с головой. Жирнее точки сложно было придумать.       Вадим мог бы, но не стал с ним спорить. Надоело. Он волновался за друга, правда искренне и очень сильно, но больше не мог пытаться что-то сделать для него. Упрямство Олега раздражало до невероятия. Вадим привык быть заботливым, всегда помогать, подсказывать — для друзей ему это было не в тягость. Но только не с Олегом, который презирал жалость и бесился от каждой попытки заговорить о проблемах. Вадиму надоело. Пусть разбирается сам, если такой умный. И с мамашей ненормальной, и со своей покалеченной рукой. Вадим один раз уже настоял на своём, заставил остаться дома, а не сбегать до прихода матери, и ничего хорошего из этого не вышло. Иногда Вадиму казалось, что если бы он не вмешивался, Олегу было бы только лучше.       И он снова поймал себя на мысли, что остался в комнате один. Макс ушёл на встречу одноклассников. Олег игнорировал его. А Данила всеми силами избегал времяпровождения в комнате, да и надеяться на хорошее общение с ним не приходилось. Вчера Вадима увлекла хотя бы репетиция танцев, а сейчас? Можно было бы, по примеру Олега, поучить что-нибудь по физике, но Вадим не настолько влюблен в технические науки, ему не доставляет ни малейшего удовольствия впихивать в себя бесконечные формулы, особенно в последний выходной перед годом напряжённой учёбы. Он ещё успеет заколебать себя задачками.       Вместо этого Вадим сорвался на свою слабость — открыл учебник по фразцузскому. Языки давались ему ни в пример проще математики. Да, он в свое время взбунтовался против языковой гимназии и больше не связывал свое будущее с, как презрительно говорил Олег, «гуманитарщиной», и тем не менее не бросал изучение иностранных слов, старался держать прежний уровень. Английский Вадим знал в совершенстве. Французский, наверное, что-то около С1 — грамматика французского была значительно сложнее и давалась ему непросто.       Сейчас он как раз решил повторить глаголы третьего спряжения. Медленно вчитывался в список и повторял формы про себя, а затем и вслух. Тренировал заодно и произношение. Делать это при парнях, прямо сказать, было стыдно. Французский выговор специфичный, мягкий и мелодичный, а Вадима и без того за смазливую внешность считают педиком… За дело, конечно. И все равно слушать насмешки в свой адрес достало, хотелось позаниматься в спокойствии, без необходимости отбиваться от подколок на тему ориентации. Гомофобный Данила наверняка бы душу из него вынул за пару фраз на французском. Все же, в одиночестве были и свои плюсы, можно было позаниматься спокойно.