When Sirens Sing

Говорят — надежда это такая крылатая штука, что сидит в душе. Томми уверен, это правда, но не по тем же причинам, что и другие люди. В то время как для других Надежда — существо с перьями, которое поёт о самой сладкой буре, для Томми она неподвижно сидит на горизонте, всегда недосягаема, никогда не видна. В то время как для других Надежда - это мелодия без слов, которая никогда не прекращается, для Томми это скользкая вещь, которая ждёт, пока он не потянется, чтобы полететь. Сидит на горизонте, ожидая, когда Иннит отвернётся, чтобы воткнуть в спину нож. Надежда насмехается над Томми издалека, прячется словно мышь, но никогда по-настоящему не покидает подростка. Ему шесть, когда он впервые узнает, что надежда может 'летать'. Семь, когда он понимает, что значит для неё смерть. То, что парило в сердце в юности вонзая когти в его мечты, всего за год переросло в кошмары — не что иное, как катафалк на улицах. На улицах, прям как Томми начиная с шести лет. Он мог бы сожалеть, говорить, что ему грустно терять свою семью, но имена и лица их давно скрыты в ткани времени, голоса свёрнуты в тёмные складки, а воспоминания так насмешливо зажаты между страницами дневника, который он потерял. Томми восемь, когда он узнаёт, что значит быть уличной шпаной. Впервые эти слова вбиваются в его сознание с криками лавочников и торговцев. Он вырезает их на своей коже, как клеймо с небрежными линиями, чем-то напоминающими приговор острый шрифт. Крыса. Конечно, дар Кровавого Бога мог исцелять любые раны, но даже он не мог покончить с изувеченными реликвиями прошлого, к которым нормальный ребёнок не должен прикасаться. Как не странно, для некоторых надежда является частью жизни. Жизнь и страсть — синонимы. Томми знает какого это - иметь свои собственные мечты, надеяться на чудо или чувствовать любовь, хоть даже это время давно прошло. Он не виноват в том, что не был закалён в искусстве общения или чувств — единственные чувства с которыми ему пришлось иметь дело ещё с юности - голод и уныние. Так было всю его жизнь. Было. Есть. И будет. Так должно быть.

* * *

Томми не возвращается в храм. Без помощи Сирены он регулярно сталкивается с проблемой панических атак, из-за чего его радужки большую часть времени сверкают серебром, но он способен обойтись и без него. Обходится целых две недели пряча лицо, глаза и зубы от остального приличного общества, довольствуясь тем, что по дороге в свои безопасные места в переулках и тихих парках не остаётся замеченным какими-то верующими фанатиками. Две недели он проживает, пока первые снежинки не падают ему на нос. И если для других Надежда — это нечто с перьями, то для Томми это напрягающе-толкающая рука надвигающейся холодной зимы, манящая его обратно к поклонению. Как бы сильно ему не хотелось избегать Сирену, зима наступила. Ему нужно убежище, а это даже больше, чем обычный душевный покой. И вот он здесь, открывает дверь. Священник стоит перед статуями и читает Священное Писание, заслышав шаги Томми он поднимает глаза, на его лице расцветает сдержанная улыбка. — "Добрый вечер, дитя" — Томми пытается сдержать возражения, вместо этого прикусывает язык — "Добрый вечер, преподобный." — "Что привело тебя сюда?" — Томми ненадолго останавливается, ставит свои вещи на скамью и думает. После инкриминирующего молчания верховный тихо продолжает — "Не защита ли от стихии, дорогой мальчик?" — Томми оглядывается на священника и кивает, напыщенно, неловко, как будто его поймали на преступлении, но, конечно же, мораль духовенства должна заключаться в том, чтобы держать его подальше от холода, верно? Священник манит его вперёд, Томми вместе с ним приближается к статуям, решительно отводя взгляд от Сирены. — "Было время, парень, когда эти боги были такими же, как ты" — Томми моргает. — "Правда?" — "О, да. Книга Триады подробно описывает историю второго тома. Ты когда-нибудь читал Священное Писание, сынок?" — Томми качает головой и стыдливо опускает глаза. — "Я совсем недавно научился читать, преподобный" — Священник кивает и оглядывается на мрамор. — "Ну, сынок, так оно и есть, наш дорогой Кровавый Бог когда-то был обычным мальчиком, как и ты. Говорят, он родился в тот же день, что и Сирена" — Томми расширяет глаза и смотрит на верховного — "Они разве не близнецы?" — задаёт он самый первый из вопросов крутящихся в его голове. — "Так и есть, сынок. Может в духе и в уме? Да. В наших смертных определениях? Нет" — Томми кивает. Наверное это имеет смысл. — "Откуда у него появились силы?" — спрашивает Томми. Священник улыбается. — "Говорят, Кровавый Бог был могучим воином, а кроме того, непревзойденным дипломатом. К пятнадцати годам он искоренил драконов и горгон, которые когда-то правили нашими землями и передал их украденные сокровища людям. Не говоря уже о том. .." — он повернулся, чтобы посмотреть на Томми и ехидно улыбнулся — "Что он украл сердце нашего Ангела" Томми усмехнулся. "Он был вознагражден за храбрость и мастерство, а наш Ангел взял его под своё крыло" — Томми не мог не закатить глаза на каламбур, но тем не менее сдержал смех. — "Он воспитывался вместе с Сиреной до совершеннолетия, когда заслужил свою божественность" — "Я не знал этого" — Что-то в глубине сознания Томми настаивает на том, чтобы спросить об этом Сирену, но подросток быстро отбрасывает это в сторону. Он не настроен встречаться с Сиреной. Ни сейчас, ни когда-либо. — "Многие, не воспринимают истории всерьез. К сожалению, сейчас люди редко читают сказки для себя. Тогда бы они знали, тогда бы ты знал, что наш могучий защитник, Кровавый воин, тоже когда-то был бедным уличным ребёнком. Положение, в котором мы родились, не наш выбор, сынок, но все могут извлечь из этого максимальную пользу. И он это сделал." — Томми встречается взглядом с преподобным и улыбается склонив голову в знак благодарности. Этот незнакомый жест кажется странным — проявление уважения к кому-либо после того, как прожил всю жизнь в бегах. — "Я предоставлю тебе убежище здесь, сынок. Ты можешь провести ночь в храме, вдали от буйного ветра." Томми сияет. — "Благодарю вас, преподобный." — "Конечно. Не стесняйся поделиться этой историей с кем-нибудь, даже если не уверен, может ли она кому-нибудь понадобиться" — говорит священник. Томми довольно кивает и отворачивается, собирает свои вещи и направляется к дверям храма. Он запирает его изнутри, наконец обретает тишину и покой. Неужели? Мраморные скульптуры насмехаются над ним, он понимает, что Сирена хочет заговорить, но он упрямо доказывает себе, будто ничего не происходит. Впервые за несколько недель подросток спит спокойно.

* * *

На улице бушует буря, пока гром мрачно грохочет в толстые оконные стекла. В одиночестве у камина сидит юноша в изодранной одежде бежевого и серого тонов, в пятнах и неровностях с дырками на каждом шве. Он смотрит в огонь. Лучше, чем смотреть на дождь. Молнии пронзают его периферию, а разум умоляет выйти на улицу и насладиться хаосом, но он не станет этого делать, он не сможет, потому что его мать стоит у двери — "Тепло?" — спрашивает она, скрестив руки на груди с лёгкой улыбкой на лице. Мальчик ничего не говорит. Кивает. Даже не оборачивается, чтобы посмотреть на неё. — "Ты знаешь, что отец говорил об играх под дождем?" — риторически спрашивает она мягким тихим голосом. Мальчик снова кивает. Стук по стеклу отвлекает, проникает в его сознание и сжимает мысли когтями, острыми и скрипучими. Мать садится на колени рядом с ним у костра и тихо напевает. Он подпевает в такт женщине. Это старая колыбельная из его детства — далёкая песня, диссонирующая в уме, но мелодичная в воздухе — мелодия, которую он мог спеть, но никто никогда не мог бы ни сыграть, ни написать, потому что каждый, каждый из них забудет её в скором времени, утратит в самом темном углу своего воображаемого дома. Восприятие пылится, сохнет, как только последние ноты отдаются эхом в тишине. — "Что за песня, мама?" — Мать мальчика перестает напевать и с любопытством наклоняет голову. — "Твой отец пел мне её. Очень давно." — "А откуда он её взял?" — Женщина качает головой — "Он никогда не рассказывал мне." Мальчик наконец смирившись с тишиной многозначно кивает — смотря в пламя рядом с родным человеком. Что-то похожее на музыку наполняет его уши, пока самые дальние уголки сознания терзаются вспышками белого света из темноты снаружи. — "Хочешь услышать историю?" — Мальчик впервые с начала бури отводит взгляд от брёвен за окном и спрашивает: — "Что за история?" — "Ты никогда не слышал конца папиной истории, верно?" — Мальчик качает головой. Нет, он много раз слышал легенды своего отца; слушал, как он говорит стихами воспевая земли, мальчик не был уверен, что видел что-то из этого на самом деле, но такие замысловатые сказки о магии и тайнах — такие истории не могли быть сочинены только из глубины человеческого разума. . У него была одна такая, та, которую он любил рассказывать по ночам, но последние слова её были потеряны. Отец, казалось, всегда сдерживал себя от того, чтобы закончить её до конца прямо перед очищением. Ребёнок переводит взгляд на свою мать, сосредотачивается на её губах внимая каждому слову. Она произносит вступительные предложения эпической поэмы, которую он уже слышал в перефразированных формах, первый и второй акты он знал наизусть. Мальчик открывает уши и под приглушённые раскаты грома перед его глазами рисуется портрет общины. Снова. — "Когда-то давно на опушке леса расположилось королевство, которое никогда не терзала война. .." —

* * *

Томми снова просыпается в храме, в воздухе витает запах благовоний, дымный и сладкий. Он почти способен забыть, когда и где он находится, но урчание в животе пробуждает его к реальности. Сладкий высокий голос зовёт его по имени. — "Томми?" — названный морщится, послушно открывая глаза смотрит вверх. Он не желает видеть Сирену, но, чёрт, разве он может игнорировать Бога? — "Томми, ты проснулся" — размышляет вслух Сирена, подросток усмехается. — "Спасибо, Капитан Очевидность" — Божество улыбается, золотые крылья солнечных лучей втягиваются в себя обретая чашевидную форму и в конце концов исчезают, когда он приближается к скамейке Томми. — "Тебя давно здесь не было" — говорит Бог, Томми закатывает глаза. — "А ты очень наблюдательный сегодня" — Лицо Сирены в мгновение темнеет и Иннит почти готов извиниться, но его эго выше этого. Он более чем заслуживает немного насмешек. Сирена, похоже, тоже это понимает и снова смягчает взгляд. — "Я всегда был таким. Что образумило тебя вернуться?" — Томми переводит взгляд на окно. — "Снаружи холодно" Сирена выглядит слегка опечаленным глядя на падающий снег, подросток не совсем понимает, почему. — "Точно. Мне стоило догадаться.." — На мгновение наступает тишина, Иннит продолжает пялиться на Бога — "Как спалось?" Его старая колыбельная из детства срывающая ноты с кончика языка, была вытеснена тишиной. — "Отлично. Хотя лавочка довольно жёсткая" — Сирена кивает. Неловкость прерывистого молчания, кажеться, давит сильнее слона. — "Я могу дать тебе ещё одно одеяло" — Томми смотрит вниз, белая меховая шапка уже начинает пачкаться, он весь в крови, от искусанных губ и стёртых до кости пальцев после бессонных панических ночей. В скором времени его ждёт душ. — "Ещё одно?" — Бог снова машет головой. — "Ты никогда не задумывался, откуда взялось это?" — Томми качает головой. — "Нет, я думал, просто… я не думал, что это ты." — "Почему?" — спрашивает он. Подросток не знает, что сказать. «Потому что я думал, что тебе всё равно» — первая пришедшая в голову мысль, кажеться, он не о том думает. «Потому что я не верил в тебя по-настоящему» — тоже неправильный ответ. — "Потому что всем было наплевать на меня" — всё что выходит выговорить, парень съеживается от собственного предательского языка. Когда Томми открывает рот, чтобы поправить, каким-то образом делает ситуацию еще хуже — "И тебе тоже, я уверен." Подросток готов к тому, что на него сейчас обрушится священный адский огонь — может быть, он наконец перешёл черту. Вместо этого он слышит дрожащий влажный голос, говорящий так тихо, что приходится напрячься, чтобы услышать. — "Мне. .. наплевать?" — спрашивает Сирена граничащим с печалью тоном, Иннит ещё не слышал такого от Бога, он только жмёт плечами и смотрит вниз. — "У меня была не самая лучшая жизнь. Раньше я всегда винил в этом вас, ребята." В былые времена. Хотя нет, Томми все ещё винит. За острые зубы и эмоционально контролируемый цвет глаз. Исцеляющий дар, который несколько раз чуть не стал его гибелью, проявляющий себя самым худшим образом, за побеги от горожан и чудесным образом регенерирующие себя травмы, что они ему наносят. Во всем этом виноват Сирена, не так ли? Он никогда бы не был здесь без вмешательства божества. — "Это… прискорбно" — бормочет Сирена. Томми кивает, в храме снова воцаряется тишина. Подросток продолжает сквозь стиснутые зубы — "Ты уже что-нибудь узнал...о.?" — Сирена делает резкий вдох оглядываясь. Это простой вопрос, но каждый из них понимает его последствия. — "Нам не нужно сейчас говорить об этом-" — "Нужно" — прерывает Томми. Сирена запнулся, кажется, застигнут врасплох — "Ты изменил мою жизнь, мне нужно знать, как именно. С подобным дерьмом трудно иметь дело, понимаешь? Тем более, я понятия не имею, что оно даёт. Думаю, ты тоже" — К большому удивлению, Бог качает головой. — "Так и есть. Я запутался и думаю-" Томми усмехается — "Ты думаешь?" — "Я немного разобрался" — Иннит сопротивляется желанию посмеяться над словами «немного». Он был уверен, что у Божества всё было под контролем — "Насколько я могу судить, мои дары… не дают чего-то необычного. Но предоставление тебе благословений Ангела и Кровавого Бога без их ведома создало некоторые проблемы. .." Томми расширяет глаза. Что? Голос с запинками выдаёт всю нервозность ситуации — "Ты издеваешься?" — "Не понимаю о чём ты." Томми искажённо смеется — "Ты сотворил со мной это дерьмо, не сказав им? В этом твоя «проблема»?" — "Что ж..-" — "Ты хочешь сказать, что облажался, потому что хотел пойти наперекор своему папочке?" — Глаза Сирены темнеют, радужки наполняются золотом. Зрачки на месте, до сих пор. — "Не говори со мной в таком тоне, Томми. Я не ребенок." Названный усмехается. — "А ведёшь себя именно так! Ты соврал мне, потому что слишком самоуверен, чтобы просить помощи у Ангела" — Зрачки Бога исчезают, подросток напрягается, но не отступает. Острые зубы, странные сны, воспоминания о местах, где он никогда не был — они преследуют его каждую минуту каждого часа, может это какое-то верховное наказание за божественный эквивалент того, что ребенок ворует деньги у взрослых? — "Ты не понимаешь" — говорит Сирена, его голос теперь мрачный и властный, но Томми это не волнует. — "Ещё как понимаю. Знаешь, у меня тоже когда-то была семья. Вопреки распространённому мнению, когда-то я был нормальным. Сейчас меня наказывают за твои ошибки!" — "Я работаю над этим, Томми! Перестань со мной так разговаривать." Это определённо последнее предупреждение, но Томми никогда не был достаточно послушным, чтобы к ним прислушиваться. Только так он выживает. Только так он выжил. — "Я буду говорить с тобой, как захочу! Перестань вести себя высокомерно и невежественно, словно му-" — "Тишина!" — Язык Томми тяжелеет заставляя замолкнуть. Он хочет подать голос, но стоит ему открыть рот, чтобы возразить, на него давит невидимый комок. Подросток кашляет, пытается избавиться от тяжести, из него выходит волна алой крови, разбрызгивающейся мозаикой по нетронутом полу храма. Томми в шоке смотрит вниз, серебряные слёзы наворачиваются на его глаза, когда вкус железа оседает во рту, а в горле остаётся першение и боль. Иннит тянется к шее, пытается проглотить что-то тягуче скатывающееся по гортани, в итоге снова выкашливает сгусток крови. Сирена машет рукой, красные капли на полу тут же исчезают. Грудь Томми сдавило, он смотрит на Бога со страхом в глазах. Божество почти раскаивается, но этот взгляд длится не более секунды, прежде чем он спокойно изучающе смотрит на свои ногти. — "Я дал тебе много предупреждений" — Томми предпринимает попытку извиниться. Неудачную. Подросток закрывает рот от металлического привкуса подступившего к горлу — "Теперь ты выше простых смертных, но не забывай, кто наградил тебя данной привилегией" — Он обращает внимание на Томми, смотрит в глаза, его улыбка острая, отталкивающая. "Последнее слово всегда за мной." Томми кивает, его сбивчивое дыхание становится ещё более тяжёлым. Сирена замечает это, щёлкает пальцами, позволяя ребёнку вздохнуть свободно. Он улыбается, но эта улыбка совсем не счастливая. — "Прошу прощения, я не очень хорошо контролирую свои силы. Кажется, я случайно зажал твой пищевод голосовыми связками. Моя ошибка." Это не извинения - это угроза. Даже Томми уверен в этом. Может быть он не специалист в социальной хуйне, но ясно это видит. Сирена не просто забыл о своей силе, он целенаправленно дал Томми свободу, чтобы потом напомнить, кто наверху. И в сознании он до сиг пор не может дышать. Его лёгкие разрушены, а все ребра сломаны. Иннит смотрит на землю под собой — бетон под ногами, синяки на каждом дюйме. Вот что происходит, когда Томми падает. Он предпочитает и дольше падать. Он не боится высоты, хотя, возможно, ему следует. Бог бросает на него косой взгляд, прежде чем снова подать голос — "Можешь говорить" — и давление в груди Томми моментально спадает. Ему требуется мгновение, чтобы перевести дыхание, глотая кровь, которая угрожала заполнить его лёгкие минутами ранее — "Прости" — подросток не желает встречаться с Сиреной взглядом. — "Простить за что?" — "За то, что устроил тебе допрос. За то, что оскорбил тебя. За то, что почти назвал мудаком, хотя это и было правдой Это больше не повторится." «Хм» — единственный его ответ. Томми поднимает взгляд на Бога, зрачки возвращаются на место, радужки все ещё ослепительно металлические. — Запиши себе это как напоминание, Томми. Знать своё место." — Иннит кивает. — "Да. Конечно" — на губах всё еще ощущается вкус собственной крови. Выражение лица Сирены смягчается, а глаза снова становятся шоколадно-карими. Он поднимает руку и обхватывает щеку подростка, ласково улыбаясь ему. — "Я так забочусь о тебе, Томс. Мне больно видеть, твою боль" — мягко говорит божество. Томми кивает, хотя предшествующие события оспаривают утверждение Бога — "Не забывай об этом, мой маленький лунный лучик света. Держи голову высоко. Моя благосклонность — это то, чем нужно дорожить." — "Конечно, Сирена" — Бог улыбается и отступает. — "Я продолжу изучать твою проблему, но я хочу, чтобы ты помнил.." — Томми кивает, смотрит на яркую вспышку света в которой исчезает Бог, снова оставляя его одного в храме. Он был уверен, что благосклонность и благословение богов означают, что его жизнь изменится к лучшему. Сейчас, когда он смотрит в глаза мраморной скульптуре перед ним, пастельно-жёлтый свет сияет лучами в её сторону. Когда-то это внушало благоговейный трепет, а теперь только напоминание о том, что Томми низший и должен помнить своё место. Когда люди говорят, что Надежда это штука с перьями, Томми соглашается. Но там, где Надежда, как говорят, летает в небе, для Томми она в клетке.