Лекарство со вкусом вишни

я бы прыгнула в эту реку, если бы не было человека который утонет, если прыгнет за мной я бы прыгнула в эту реку, если бы не было человека который не сможет согреться этой зимой да я за тобой, знаю всю ту боль что в тебе сидит осень достает из тебя ножи а река следит да я за тобой, сделай в воду шаг или шаг назад я не знаю как, ну как тебе помочь ну как тебе сказать как тебе смотреть прямиком в глаза и не забываться?

— Хочешь, я убью его?       Проводит подушечками пальцев по скуле, стараясь не давить и не вызывать дискомфорт. Синяк никак не украшал и без того бледное лицо, а только придавал болезненности виду. После той новогодней ночи она то и дело шлялась по чужим квартирам. У Евы ночевала три ночи, успевая даже подружиться с её братом, одну у бабушки и разок уснула рядом с диваном Юры, однако Сонина постель была самой комфортной. Она уже начала откладывать деньги на самую дешёвую комнатушку где-то на окраине их района. Представляет чуть ли не каждый день, как вернётся домой, соберёт свою дорожную сумку, забрасывая туда любимые вещи, и как будет больно расставаться с пианино. Уже думала о том, чтобы в будущем забрать его к себе, однако частники на Авито навряд ли разрешат хранить это чудо в их квартире.       Алина перехватывает её руку, целуя в ладонь, спускаясь до запястья. — Очень хочу, но не надо, — подаётся вперёд, проводя кончиком носа по чужой мочке, и улыбается, — сконцентрируйся на банке.       Соня томно вздыхает, заставляет себя отвернуться от девушки и наконец-то сосредоточиться на мятой жестянке от энергетика. Вскидывает руку, направляя мысли и остатки сил, пытаясь поднять вещицу в воздух хотя бы на миллиметр от пола.       Тренировали её способность уже минут сорок — даже один раз получилось зажечь небольшой огонёк, щёлкнув раз сто пальцами. Олешева тогда пошутила что-то в стиле «так вот какого хуя ты не таскаешь зажигалки», пока Сомусева взвизгнула и замахала кистью, пытаясь потушить пламя.       Но вместо левитации банки глаза загораются голубым пламенем, а руку вдруг поглощает что-то извне, формируя слабым светом шар, что резко разносится по комнате, ослепляя девушек. Ладонь будто прожигает, отчего Соня вскрикивает, болезненно цепляясь ногтями за запястье, с силой зажмуривая глаза. Ощущение, будто по всему телу провели раскалённым ножом, особо заостряя внимание на руках. Алина прокашливается, испуганно поднимая ресницы и касаясь Сомусевой. — Пиздец, это ещё что за хуйня была? — она тяжело вздыхает, всё ещё мучаясь от пощипывающей кожу боли, растирая ладонь. — Блять, ты как? — Алина боится, вжимает голову в плечи, но вместо ответа нервно кивает. — Сука, я монстр, бля! Ты понимаешь только, сколько во мне этой хуйни, этой блядской силы? Я как заполненный сосуд, в который всё ещё пытаются влить какой-то раствор, но всё течёт за края, давая несуразную и неизвестную реакцию! Я вообще могла убить нас щас, ты понимаешь? Я, блять… я могла… сука! — Соня.       Пытается коснуться плача, однако волшебница сбрасывает чужую руку, закрывая ладонями лицо. — Нахуй нужно было вообще этот эксперимент проводить? Если бы я дом сожгла? Или сделаю так, что комета пизданётся на землю? Я опасна, Алин, опасна!       Олешева подскакивает вслед за ней, подходя к окну. — Успокойся. — Я не могу, блять! Хватит говорить, что всё будет хорошо, если нихуя не будет, — разворачивается, встречаясь взглядами и хмуря брови. Серые глаза напротив смотрят с нежностью, болью, желанием помочь и спрятать от всего мира. Рыжеволосая бегает зрачками по её веснушкам: когда-то пыталась собрать из них созвездие, но не вышло. Она кажется такой чистой, будто ангел. С огромными белыми крыльями, жёлтым нимбом, и в голове воображается в прекрасном светлом платье в пол, в то время как Соня считает себя настоящей дьяволицей. В латексом костюме, со смешными рожками, которая по законам вселенной должна испортить ей жизнь. — Если врёшь мне, то не наёбывай хотя бы себя! Неужели кто-то в здравом уме согласится помогать какой-то ведьме владеть и управлять блядской магией? Ты не похожа на девку, которая романтизирует всё вокруг и верит в фей и русалок, так зачем я тебе тогда?!       Алина в ступоре. Смотрит на неё, а у самой на глаза наворачиваются слёзы. — Потому что я люблю тебя, блять ты этакая, — сжимает с силой челюсть, делая пару шагов назад и обхватывая голову руками. С губ срывается истеричный смешок, а на опущенных ресницах скапливается влага. Она резко трёт лицо руками и снова поднимает голову, угрожающе указывая пальцем в грудь Сомусевой. — Люблю! А ты хоть раз сказала это? Хотя бы один блядский раз? Один?!       Соня слегка отшатывается, будто от лёгкого толчка, однако удерживается на ногах, крепко стискивая зубы и отворачивая голову. Алина кивает, смеётся, щипает себя за руку в надежде открыть глаза и оказаться в своей постеле. Чтобы всё происходящее было жалким сном, которые не сбываются даже с четверга на пятницу, как поговаривают.       Представляет, что поднимает тяжёлые веки с тонкими ресницами, а перед глазами океан. Она сидит на огромных камнях, равнодушно смотря на голубой шторм из лазурных волн перед глазами, а внутри орут дохнущие чайки. Видит, как те разбиваются о скалы, превращаясь в россыпную пену и разлетаясь в воздухе. И каждый удар сильнее предыдущего: хочет то ли согнать с этого места Алину, то ли утянуть в пучину морскую, заковав руки и ноги в тяжёлые кандалы, кидая на самое дно. И она тонет, пытается кричать, всплыть, но тело связано, а она заплывает всё дальше и глубже, растворяясь в воде, будто бы в чужих глазах. Таких же холодных, ярко-голубых, которые захлёстывают похлеще волн. — Я так и думала, — одёргивает на себе толстовку, болезненно хмыкая. — Пиздец. Значит, это всё? Конец, блять?       Разворачивается, а сил идти куда-либо просто нет. Она так устала, хочется объятий, нежных поцелуев в висок и чашку капучино в руки, а лучше — тёплые руки на талии и рыжие волосы, пропахнувшие вишней.       Блядской вишней. — Да с какого хуя конец-то?! Ты чё королеву драмы включаешь? — Я королева драмы?! Ты, блять, минуту назад распиналась, что ты монстр, что ты боишься всем навредить, но, сука, Соня, если я с тобой до сих пор, значит, ты не делаешь мне больно! Ты делаешь больно сейчас, когда отвечаешь на моё «я люблю тебя» сухим «и я тебя»! — снижает тембр, размахивая руками и пародируя чужой голос. — И когда называешь себя монстром и пытаешься построить между нами блядскую стену! На меня давит этот ебучий Кирилл, мать со своей бутылкой уже как подружки, на меня поднимают руку, я чуть не встретила Новый год в подъезде! — показывает на скулу, а по щекам бегут слёзы. — Сука, меня ударили по лицу, ты видишь вообще?! Я прихожу к любимой девушке, чтобы забыться, чтобы ты меня целовала и я утопала в твоих сраных глазах, а ты говоришь, чт…       Соня делает пару шагов и целует её, не давая закончить тираду, и обхватывает ладонями лицо, стараясь не касаться фиолетового синяка. Осторожно впивается в чужие губы, медленно балансируя между верхней и нижней, пока девушка упирается руками в её грудь, а после расслабляется, подаваясь навстречу так, что чуть не встречаются зубами. Ладони Сомусевой оглаживают талию, задирая толстовку, дотрагиваясь до поясницы, и далее — вниз, под узкие джинсы, укладываясь на ягодицы. С пухлых губ срывается стон прямо в поцелуй, а возбуждение накрывает волной. Ноги заплетаются, они врезаются в стенку и задевают сервант, чуть не роняя его и не разбивая столетние кружки бабы Тони, которая сейчас сидит где-то в поликлинике.       Соня скользит языком по шее, губами прихватывая и оттягивая кожу, пока её не отпихивают от себя. Алина тяжело дышит, но глаза горят печалью и грустью, разбивая всю страсть на глазах. — Давай, вперёд, займёмся сексом. Я опять скажу, что люблю тебя, и услышу тишину в ответ, — зрачки устало бегают по лицу напротив в ожидании хоть слова. Но та молчит. Снова. — Иди ты.       Так хочется рыдать, потому что эта боль разъедает изнутри. Обида, словно паразит, засела где-то внутри, потому что до пизды несправедливо, что она влюбилась по уши, не может жить и дышать без Сони, не представляет соседний дом без её окошка и не может уснуть без представления голубых глаз перед собой. Алина так боится привязаться, но попалась в паутину, вплелась в неё тонкими красными нитями, которые прорезаются сквозь вены и закручиваются вокруг шеи. Ждут, пока Сомусева двинется, а Алина упадёт, поползёт за ней, хватаясь за горло и пытаясь ослабить хватку.       Ей так страшно.       Срывается, но волшебница хватает её за предплечье, пока болезненные крики не раздаются по всей комнате, а глаза не вспыхивают синим пламенем. Боль прожигает кожу, словно она коснулась раскалённой плиты или сунула руку в мангал с тлеющими угольками на дне. Вырывается из цепкой хватки, оглядывая красную кожу, а дрожь проходит по всему телу. Закусывает тыльную сторону ладони, крепко-крепко жмуря глаза в ожидании штиля.       Сомусева разбита. Она смотрит на свою ладонь, как та осторожно гаснет, словно тлеющая сигарета, затем возвращаясь к бежевому цвету. Опять навредила, опять не сдержала эмоции, и опять страдает её малышка. — Прости! Сука, я же говорила! — хватается за голову, зарываясь в рыжие пряди, а затем делает несколько судорожных шагов навстречу. — Ты как? Дай я посмотр…       Тянется к Олешевой, но та пятится, нервно качая головой и вылетая в коридор.       Как же устала бегать от проблем.       Молния на куртке давно перестала слушаться, а отнести в ателье всё не доходят руки. Стоит на морозе возле чужого подъезда, нервно дёргая собачку и глотая солёные слёзы, захлёбываясь и кашляя. Не выдерживает давления, плюёт на застёжку и задирает голову, закрывая глаза и подставляя лицо крупным хлопьям снежинок.       Кажется, всё кончено? Один скандал, три несказанных слова и много матов. А сколько же выкурили сигарет вместе, когда было совсем херово и успокаивал только запах вишни? Смотрели в окна друг друга по вечерам, переписываясь в Инстаграмме и махая сквозь толстые стеклопакеты ладонями, весело улыбаясь. Воспоминания пробегают мурашками по спине, зарываясь где-то в волосах на затылке. Больно, очень больно, неприятно сжимается что-то в груди, скручивая желудок и вызывая дрожь в коленях.       Куртка неприятно соприкасается и трётся о красное пятно на предплечье, заставляя взвывать от этого чувства. Алина пинает какую-то банку возле мусорки, присаживается на низенький забор, который огораживает пустые клумбы, и думает. Дома никто не ждёт, потому что место прописки давно перестало являться этим самым домом. Думает о том, что нужно зайти и переодеться, возможно, сказать «привет» матери и собрать небольшой рюкзак, если не сумку сразу. Достаёт мобильник, залезая в Сбербанк онлайн, и поглядывает на небольшую сумму на карте, размышляя о том, что делать дальше и куда идти.       Всё могло сложиться иначе. Сидела бы в жалкой, но такой любимой комнатушке в общаге, писала конспект на кровати или же складывала рифмы в стихотворения, пока на фоне Алёна болтала по телефону и накручивала красную прядь на палец, хихикая. После четырёх пар глаза слипались, а спина ужасно гудела бы от неудобных стульев и сна на парте. Не нужно было уезжать, это было такой огромной ошибкой. Это как стоять на огромной скале у самой пропасти, что ведёт в никуда и, вероятно, выглядит пугающе, до дрожи в коленах. Но ты всё равно делаешь шаг, срываясь с обрыва и падая в эту неизвестность. Никто бы не понял, для чего это и какой мотив такого глупого поступка, но девушке бы самой разобраться: какая цель? Неужели она думала, что резко появятся крылья за спиной и сможет взлететь? Нет, конечно нет. Поэтому с возвращением домой проблемы не исчезли, а всё дерьмо взвалилось на хрупкие плечи.       Телефон вибрирует, а на экране их совместная фотка, сделанная на одной из смен клуба, когда кокетничала у барной стойки, строя глазки своей девушке и весело смеясь с пьяных людей на танцполе. Большие буквы «Сонечка» резали глаза, поэтому она нажимает на кнопку и сбрасывает звонок, до побеления сжимая губы.       Она будто чувствует, как Алина сидит на морозе с несколькими тысячами на карте и думает о том, куда ей податься. Не хочется беспокоить Еву, потому что блондинка сделала чертовски много для неё за каких-то пару дней. Могла бы завалиться к Юре, но тот уехал к друзьям в пригород и даже в VK дай Бог раз в день зайдёт — для связи. — Внученька, — дёргается от внезапно знакомого и нежного голоса. Бабушка Тоня улыбается, задорно перебирая короткими ножками в стареньких валенках, стараясь не навернуться на льду. — С ума сошла сидеть на холоде? Вы, молодёжь, совсем не думаете о здоровье! А ну, пойдём, пошли-пошли.       Тянет руку в шерстяной рукавице, однако Алина только крепче вжимается в забор, отрицательно качая головой. Телефон вибрирует где-то в кармане, но сейчас не до него. — Ой, спасибо, но мне домой нужно. — Было бы нужно домой, не сидела бы тут, доченька. Давай, вставай. Ах! Даже куртку не застегнула, бессовестная! Ну как Соня отпустила тебя такую?       Поджимает губы, но встаёт. Пожилая женщина порой относилась к ним, будто они действительно родственники. Ей нравилось смотреть, как Олешева смущённо топчется на пороге каждый раз, а затем забегает в комнату к Сомусевой, и они закрываются там, пока на кухне слышатся девичьи голоса и радушный смех. И Алина чувствовала себя в гостях уютнее, чем у себя в комнатушке, — почти так же, как в общежитии. — Мы немного поругались с Соней, нам нужно отдохнуть друг от друга, — натянуто улыбается, стараясь не напугать старушку. — Неужто? Юнцов не поделили? — смеётся, разворачиваясь и медленно уходя в сторону подъезда. — Хотя зачем они вам нужны, ей-Богу.       Поднимает брови, но след бабушки уже простыл за железной дверью. Что она имела в виду? Никто, кроме Юры, не знает про их роман, хотя в последнее время казалось, что Ева догадывается. Она достаёт мобильник, матерясь под нос и продрагивая от холода. Нужно срочно решать, куда идти. @sonyanotdead [16:46] пожалуйста, вернись [16:47] я волнуюсь [16:53] как твоя рука? прости меня, алин [16:56] я люблю тебя [16:58] и я не смогу без тебя       Крепче сжимает телефон в руке, зажмуриваясь от бесконечных потоков мыслей, что заставляют мозг плавиться. Открывает глаза и оглядывает красноватое солнце на горизонте, что почти пропало. Думает, что Соня сейчас сидит на том самом подоконнике и смотрит на закат, кусая нервно губы, и бесконечно винит себя. Олешева ловит себя на том, что она хочет быть с ней всегда. Заменять ей кислород, сон, вдалбливать этот чёртов запах вишни гвоздями под кожу. Никогда бы не подумала, что так сильно можно вляпаться. Это не бабочки в животе, а сводящий от любви желудок и нехватка чужих губ. Любит. И Соня любит в ответ, она знает это.

***

— Снова стою одна! Снова курю, мама, снова! — перепрыгивает с асфальта на заснеженный бордюр, занося полупустую бутылку над головой и стараясь удержать равновесие. Покачивается из стороны в сторону, но продолжает орать давно забытую Богом песню. — А вокруг тишина! Взятая за ос-но-ву!       Горло разрывает крик, а затем она давится собственным смешком от абсурдности ситуации. Как только её так занесло? Литр красного вина почти на нуле, а настрой в три часа ночи просто бесстрашно кружит голову, заставляя заплетаться язык и подкашиваться ноги. — Захлопнись, блять! Люди спят, идиотка!       Какой-то толстенький мужчина вылезает наполовину в окно со второго этажа, угрожающе махая кулаком и забавно подёргивая густыми усами. Олешева смеётся, а затем показывает средний палец, посылая незнакомца на три весёлые буквы. Никто не смеет испортить настроение. Не сейчас, когда градус бьёт по вискам, а цель уже давным-давно поставлена: новенький клуб с красивой барменшей, чья смена выпала на сегодня.       Ей писали. Сомусева отправила сообщений так двадцать, если не больше, но все они были проигнорированы. Сама заварила эту кашу, а Алина девушка гордая, без боя не сдастся. Пусть даже драться придётся с той, кто владеет магией чуть ли не с пелёнок, а это как минимум на ступень, если не на две больше, уже доказывает нечестную войну. Даже сейчас: автобусы давно не ходят, мороз щипает за щёки, а она продолжает упорно идти по химикатной соли, чтобы обувь не скользила.       Тихо проворачивает ключ в замке квартиры, пробираясь бесшумно в комнату и переодеваясь наконец-то в чистую одежду. Находит завёрнутую в кофту бутылку красного полусладкого, а мозг выплёвывает неоновую красную табличку «нам это надо» с большими, объёмными буквами. Ну, а кто будет сопротивляться? Давно пора выпить, да так, чтобы на утро было стыдно. И не важно, где она проснётся.       Делает финальные глотки и кидает бутыль в сугроб, чуть не поскальзываясь на месте. Дёргает примёрзшую дверь на себя, и по вискам ударяет оглушительная музыка — ночь субботы в самом разгаре. Охранник, недавно появившийся тут, прищуривается и оглядывает девушку, которая чуть не спотыкается на лестнице. Бросает куртку на пол, будто она в гостях у Сони, и, поправляя свой чёрный топ с откровенными завязками на спине, движется прямо к бару.       Сомусева протирает бокалы, как-то грустно улыбаясь клиенту, а после смотрит на его удаляющуюся фигуру, быстро сменяя эмоцию. Сегодня на ней какие-то неоново-зелёные стрелки, они светятся в темноте, но не так ярко даже по сравнению с её прекрасными глазами цвета моря. Волосы завиты в кудри, а из одежды — любимые сетчатые колготки и джинсовая мини-юбка вместе с повязанной на груди банданой вместо топа. Алина закусывает губу, выпрямляет спину и идёт к бару. — Милая Софья! — пытается перекричать музыку и одновременно выговаривать слова без ошибок. — Я бы прочитала стихи про вообще чудное имя! Однако знаю только письмо Татьяны к Онегину, и то хуй расскажу сейчас! — звонко смеётся и плюхается на барный стул, не в силах сдерживаться от вида шокированного лица напротив. — Алина? Ты пьяная, что ли? — Ни в коем случае! — тянет гласные, хихикая и закусывая губу, накручивая прядь розовых волос на палец. — А ты вот сидишь тут, равлеклаешьс… ой! развлекаешься! — хмурится, пытаясь вспомнить слово, а затем машет рукой, через секунду забывая о нём. — А я страдаю! Так страдаю!       Укладывается лбом на барную стойку, пока Соня успевает убрать из-под её носа чужой стакан. Качает головой, всё ещё недоумевая, когда девушка успела так налакаться, а главное — с кем? Вокруг нет ни Евы, ни Юры, а значит дошла сюда одна. Сомусева даже рада, что, выпив, Алина сразу тронулась к ней на работу, даже не подумав о том, чтобы оторваться где-то в другом клубе. — А знаешь, — Олешева резко вытягивает ладонь и пальцами кое-как цепляется за чужую цепочку на шее, заставляя рыжеволосую наклониться. — Мне даже нравится, что ты такая забавная. Скажи, — задумчиво отводит взгляд, закусывая щеку изнутри, а затем по-лисьему улыбается, — что для тебя любовь?       Волшебница дёргается, хватая её за запястье, и пытается оттянуть от себя. Замечает красное пятно на предплечье с небольшими белыми пузырьками, что режут глаза и заставляют жалобно промычать. — Алина, блять, что ж ты делаешь со мной? Отпусти, сегодня тут начальник на смене. — О-о-о, пусть смотрит, как его лучшая работница, — как-то неестественно наклоняется, шепча на самое ухо, — занята совсем не работой, — проводит языком по щеке и залазит на стойку, умело и быстро перебираясь за неё.       Соня пытается ухватиться за неё, нервно оглядываясь в поиске руководителя, матерясь себе под нос и проклиная последние двенадцать часов. Но Алина оказывается мстительной, падая на пол и забираясь под стойку изнутри. — Хватит, Алин! Что за детский сад? — Для меня любовь — это, — завораживающе начинает девушка, мечтательно прикрывая веки, — смотреть, как ты куришь эти ебучие сигареты, или заниматься с тобой сексом, пока в соседней комнате бабуля.       Подушечками пальцев дотрагивается до молочной кожи сквозь крупную сетку колготок, возбуждающе проводя ими и поглядывая в синие глаза снизу вверх. Соня пытается как-то отойти, убрать ноги, которые быстро покрываются маленькой стаей мурашек под тёплыми касаниями, но всё оказывается тщетным. В голове дым, и даже не от вишнёвого Ричмонда, а от небольшого градуса и осознания близости. Кто бы мог подумать, что Алина будет сидеть под барной стойкой и тянуться пальцами к краю юбки, приподнимая её и заставляя рыжеволосую краснеть. Резко получает коленом чуть ли не по лицу, а Сомусева будто сильнее вжимается в бар, упираясь руками в стол. — Сиди тихо, — бросает она прежде, чем поднять голову и оглядеть довольного ночью начальника. — Сергей Юрьевич, — пытается выдавить улыбку, разглядывая мужчину в строгом костюме перед собой, — не ожидала вас тут… видеть.       Алина высовывает красный от вина язык, проводя по ляшке и останавливаясь у начала внутренней стороны бедра, заставляя девушку забыть алфавит. — Сонь, ты тут подбухиваешь, что ли? — хмыкает, оглядывая толпу на танцполе. — Смотри, узнаю, что ты отливаешь себе спирт, — урежу зарплату!       Мужчина смеётся, а волшебнице не до смеха. Она пытается не сжимать ноги, хотя колени начинают предательски подрагивать от тёплого языка на коже. — Ну что вы, Сергей Юрьевич, никак нет, — закусывает губу, сдерживая стон, когда пальцы пробираются под юбку и отодвигают трусики. — А, это, как его… точно! Вас диджей наш звал, хотел уточнить что-то по поводу песен… — Надеюсь, этот недоумок не решил поставить Бузову? — вопросительно смотрит на барменшу, на что она лишь пожимает плечами, хмурясь и прикрывая лицо ладонями. Щёки горят, ноги приятно сводит, а под животом начинает медленно потягивать. Кажется, будто до конца рабочего дня она не досидит. — Подойду к нему, спасибо, золотце.       Соня смотрит ему вслед, а затем отшатывается, глядя вниз, и ловит безумные серые глаза. Её лицо красное. Алкоголь так влияет, возбуждение или вообще неоновый свет — непонятно, но одно знает точно: нужно её успокоить. — С ума сошла? Если бы меня щас спалили? Ты вообще представляешь, чт… ах! Алин, прошу…       Присаживается на корточки, ладонями обхватывая розоволосую за щёки, заставляя посмотреть прямо на неё. Зрачки бегают по чудным веснушкам, снова пытаясь соединить их и получить какое-нибудь созвездие, а лицо Олешевой меняется. Смотрит искрящимися, влюблёнными и преданными, будто пёс, глазами. Волна страсти будто отпускает, а мысли крутятся вокруг волшебницы и её обеспокоенного взгляда. — Прости меня, слышишь? Я сорвалась, да, не хотела говорить это всё. Я, может, всё ещё и считаю себя слабой или какой-то неправильной, но я… блять, я… Я не должна была обвинять во всех грехах тебя, — в голубых глазах шторм, тонут корабли и бьются о ледники, не давая и шанса на выживание простым людям. Алина тонет, идёт ко дну, кажется, что даже мир перестал кружиться и алкоголь выветрился из организма.       Она кусает губу и смотрит на своё предплечье с красным от чужой магии пятном. И Соня перехватывает её взгляд, сильнее нажимая на щёки, заставляя не разрывать зрительный контакт. — Для меня любовь — это ты, Алин. Ты дороже мне этой ебучей работы и всех моих шмоток вместе взятых, ради тебя я готова сбежать хоть на край света, только бы ты была рядом. И ты заменяешь мне порой воздух, я бы даже выкинула вишнёвые сигареты и вдыхала запах твоих волос, которые пропитались этой чёртовой ягодой. Потому что ты невероятная, и только ты сможешь помочь мне выбраться из этого пиздеца, потому что я так тебя люблю. Алин, я безумно люблю тебя, и даже если кто-то скажет, что любовь не может возникнуть за месяц с хуем, я пошлю его нахуй и поцелую тебя до звёздочек перед глазами, потому что моя любовь и моё лекарство — ты. Прости, что не говорила тебе этого, но я…       Алина подаётся вперед и целует. Так мягко, желанно, как в самый первый раз тогда, на лестничной клетке. Когда головы были трезвы, эмоции на пределе от очередной глупой ссоры, а масло в огонь подливали голубые кристалики глаз, освещая путь в самой глухой теме. Прокручивает слова в голове, улыбаясь в поцелуй. Пусть завтра и не вспомнит и половины этого монолога, но сердце безудержно бьётся, пытается выскользнуть из груди и сделать тройное сальто. Она сказала это, сказала несколько раз даже без капли алкоголя, но на душе всё равно скребут кошки. Соня чувствует вкус вина на её красных от напитка губах, что вызывает тёплые мурашки.       Алина прыгает со скалы и взлетает. В ту самую пугающую и чёрную пропасть, не имеющую конца, будто чёрная дыра или Марианская впадина. А крылья раскрываются в воздухе, укутывая девушку в безопасности белых перьев, приятно щекочущих нос. И цель становится ясной, как зелёная травка в конце весны и тёплый майский ветер, бьющий по лицу. Софья — её кислород и лекарство от всех болезней, которыми она не болеет, но лечится, утопая с головой. — Люблю тебя, — тихо шепчет и ещё раз чмокает рыжеволосую в губы, отстраняясь, чуть не ударяясь макушкой о стойку. — И я тебя, — Соня убирает розовую прядь за ухо и осторожно проводит большим пальцем по скуле, — и я тебя люблю. — Девушка! Сколько можно ждать, где ваше начальство?! У меня тут вечеринка, а вы…       Сомусева подрывается от разгневанных ударов по бару, подскакивая на ноги и круглыми глазами оглядывая пьяного мужчину перед глазами. Сбивчиво извиняется, принимает заказ, пока тот рассказывает, какая классная музыка в клубе и как ему хотелось бы потанцевать под Бузову.       Олешева мутным взглядом смотрит на свои руки, а красное пятно с левого предплечья стремительно пропадает, не оставляя за собой и следа. Выпучивает глаза, проводя пальцами по бывшему месту ожога, а сердце начинает бешено стучаться. Алина кусает губы, а затем проползает по полу и встаёт, кидая пьяный и влюблённый взгляд через плечо на Соню. Та смущённо улыбается и кивает, хватаясь за разные бутылочки и колдуя что-то в стакане.       Больше не круто. Страшно. Пугает. Ей не показалось. Надевает куртку, показывая средний палец громиле-охраннику, следящему за каждым её нетрезвым движением. Выходит и полной грудью вздыхает ночной воздух, устало оглядывая пустую улицу вокруг. Перед глазами плывут дорога, фонари, однако чудным образом всё-таки нажимает на заказ такси и опирается на стену клуба. Три сотки за десять минут езды и пустая пачка сигарет в кармане. На губах остался привкус вина, Сониной помады, а голову кружит не только алкоголь, но и чужие слова. Три слова, которые выворачивают душу наизнанку, заставляя расправить крылья за спиной и забыть о всех проблемах. Но вместо перьев поднимает веки, которые устало стремятся вниз, не в силах держаться без сна.       Она тебя любит.