Разбитые сердца

Бренчание ключей. Входная дверь открывается. Обеспокоенные опекуны вылетают в коридор. — Архонты, Кадзуха! Где ты был? — Бей Доу подбегает первой, вцепившись в плечи. — Гулял. — У тебя все хорошо? — из-за спины Бей Доу аккуратно высовывается Нин Гуан. — Да. — Точно? — Да, точно! — голос срывается, звенит. Будто молотом о наковальню. — Кадзу... Нин Гуан не дает супруге договорить, положив руки ей на плечи. Тем самым просит не давить. — Мы волновались, — спокойно говорит она. — Можешь идти в комнату. Сейчас у Каэдехары нет сил на то, чтобы оценить такой великодушный жест со стороны опекунши, поэтому, скупо кивнув, он призраком проходит мимо них. Расстояние от прихожей до комнаты кажется марафоном, дыхание почти так же сбивается. Поэтому, когда дверь в комнату захлопывается изнутри, Кадзуха обеими руками опирается на нее, будто сейчас упадет. Он задыхается. Огромными усилиями он добирается до кровати, схватившись за нее, как за спасательный круг. Забирается на нее с ногами, подогнув к себе колени. И затихает. Думает. (Лучше бы не думал) Идиот. Идиот. Идиот! Какой же он идиот! Что, Каэдехара, неужто подумал, что умеешь общаться с людьми? Думал, твои социальные навыки поднялись так высоко, что ты соглашаешься идти невесть куда в компании незнакомого человека? Думал, ты там кому-то нужен? Кадзуха закусывает губу. Конечно, он знал, что так и будет. Понял все, как только Тарталья представился. Понял, как только Сказитель с ним заговорил. Он знал, что так будет. И все равно пошел. Неясно, почему же мозг Каэдехары отключился именно в тот момент, когда он принимал решение, пойти ему или нет. Потому что в здравом уме он бы не согласился. Будь он в здравом уме, он бы сверкал пятками в тот же момент, как Скар задал ему этот вопрос. Он бы тут же забежал в подъезд, и помчался бы на самый верхний этаж. И там, выпрыгнув из вечно открытого окна, он бы забрался на крышу. И тогда бы он... Да. Тогда бы ему заметно стало лучше. Однако он согласился. Добровольно согласился пойти со Скаром. Нет. Со Скаром и с Тартальей. Потому что именно Тарталья его позвал, не Скар. Сказитель в тот момент смотрел на него своим «мне-на-тебя-абсолютно-плевать» взглядом. Возможно, он не хотел видеть Кадзуху, когда рядом был Тарталья. Кадзуха и сам не хотел себя видеть, когда рядом был Тарталья. Этот парень всю дорогу сиял своей широкой улыбкой. Вся Инадзума могла бы годами пользоваться солнечными батареями, которые бы только ей и питались. Эта улыбка была в сотни раз лучше кривой и скупой улыбки Каэдехары. Улыбка Тартальи была чистой, эталонной, идеальной. Улыбка Кадзухи была незаметной, блеклой и уродливой. Но если бы дело было в одной улыбке... Тактильность этого парня имела просто запредельные, неисчерпаемые объемы. Потому что обнимал. Потому что клал голову на плечо. Потому что тыкал в щеку пальцем. Потому что постоянно касался. Но не это поражало Кадзуху. Его поражало, что Сказитель ему это позволял. Он фырчал, брыкался, недовольно щурился, но ни разу не запрещал. К подобным действиям со стороны Тартальи он относился с холодной снисходительностью. Возможно, именно это так подпалило нервы Каэдехары. Возможно, он тоже хотел касаться. Тоже хотел обнять со спины. Тоже хотел положить голову на плечо. Тоже хотел быть близко-близко. Хотел, чтобы его не оттолкнули. Но каждый раз, когда он видел льдистый блеск аметистов, внутренний голос шептал: Не смей. И порыв тактильности сгорал в агонии. Поэтому Кадзуха молчал. Молчал все то время, что они шли. И Тарталья очень любезно заполнял эту гнетущую тишину между ними своей болтовней ни о чем. И говорил так складно. Так открыто, что порой Каэдехара и сам невольно заслушивался. А потом отмирал, когда с чужих губ срывалось «Скар». Потому что «Скар» — это что-то откровенное. Что-то личное. Что-то, что Сказитель ему доверил. Поэтому каждый раз, когда Тарталья так легко произносил то, что Кадзуха считал своим величайшим достижением, к горлу подкатывал ком. Как нож, застревал в глотке, резал по живому, мешая говорить. И Каэдехара молчал. Он очень хотел убежать, правда. Но стоило ему отступить хоть на шаг, звенела цепь. Такая фантомная, нерушимая цепь, которой он был привязан к Скару. Тянула, как поводок, как удавка. И Кадзуха не пытался ее снять. Просто шел следом. Шел, спотыкаясь о свои мысли, колебался прежде чем произнести «Скар». Застывал в нерешительности, силясь убежать, но аметисты, искрящиеся чем-то вроде молчаливой поддержки, помогали обрести голос. Цепь отрезвляла, сдавливая горло, помогала чувствовать себя живым. И Каэдехара не пытался ее снять. Потому что сам эту цепь сделал. Сам обернул вокруг шеи, а другой конец вручил Сказителю. Сказитель. «Действительно, Сказитель, ты мог бы быть более снисходительным по отношению к Тарталье» Он назвал его Сказитель. Но почему? Потому что ты думал, что он обратит внимание. Потому что ты надеялся, что он все поймет. Потому что, вероятно, хотел вывести его на эмоции. Потому что, вероятно, хотел увидеть что-то кроме корки непробиваемого льда в чужих глазах. Потому что Тарталья, ах, этот прекрасный великолепный Тарталья, притягивал все эмоции к себе. Заманивал своими яркими-яркими голубыми глазами. Они, такие открытые и глубокие, как океан, затаскивали в свой гипнотический омут. Только Скар в этом омуте дрейфовал, как бывалый путник, а Кадзуха тонул и захлебывался, давясь хлесткими волнами. Его все дальше относило от Сказителя, который нехотя, но привычно и, казалось, обыденно вел с Тартальей беседу. Каэдехара не сопротивлялся. И он бы дальше не сопротивлялся. Если бы Тарталья не оказался голодным. Если бы Скар не остановил его у входа, пытаясь изобразить из себя проницательного друга. Если бы не начал сыпать вопросами. Если... «Если хочешь, иди домой» Конечно, он знал, что никто его не прогонял! Сказитель был слишком жалостлив по отношению к такому ничтожеству, как Кадзуха, чтобы совершить подобный поступок. Конечно, он знал, что имел в виду Скар! Но... «Прогоняешь?» Конечно, он же королева драмы! Вы только посмотрите на этого несчастного мальчика, которого погнали домой, потому что он выглядит, как сама концентрация уныния! Только посмотрите, как жалко он пытается привлечь внимание! Может, еще расплачешься? Каэдехара никогда не думал, что способен возненавидеть какое-либо слово. Но сейчас, кажется, подумал. Хотя нет, слово тут совершенно не при чем. Больше всего Кадзуха ненавидит, конечно же, себ... Жалок. Как же ты жалок, Кад. Ты можешь не ныть хотя бы в своих мыслях? Кадзуха утыкается в колени, с силой вцепившись в волосы. Дергает, пока не станет больно. Пока не покажется, будто пара прядей останутся в руках. Не помогает. Поднимает голову, сверля стену пустым взглядом. Рубины давно потеряли цвет и потемнели, больше походя на слякоть за окном. Слякоть. Завтра обещали снег. Снег... Такой белый и чистый... Сказали бы вы. Но для Каэдехары снег всегда имеет оттенок крови. Как бы он не хотел видеть его снова. Как бы не хотел больше ощущать холодные хлопья, падающие на лицо. Потому что завтра... Впрочем, неважно, что будет завтра. Потому что больше никто не знал. Никто не видел снег так, как видел его Кадзуха. Никто не знал, что будет завтра. Может, оно и к лучшему. А может, Сказитель мог бы... Нет, — ногти левой руки с силой впиваются в запястье правой, — не может. Иначе все станет еще хуже. Внезапный порыв мысли, до этого находившийся под запретом, заставляет жар пройтись по всему телу, отдавая в сердце тупой болью и глухой злостью. Эмоции накатывают волной, заставляя в них захлебнуться. Каэдехара стискивает зубы, но все же встает с кровати. Плетется к столу, шарит по нему руками в поисках своего блокнота. Находит под какой-то грудой бумаг. Напряженно опускается на стул, закрутив ручку между пальцами. Думает. Спустя несколько мучительных минут, проведенных в пустом задумчивом молчании, он дрожащей рукой выводит:

Навязываешься, как петля,

И все внимание воруешь.

Ответь мне, Кадзу, почему

Ты так уродливо ревн...

Нет. Откидывает ручку от себя. Хватит на сегодня рифмоплетства. Кадзуха с глухим стуком роняет голову на стол, отчего лоб отдает неприятной болью. Потом ударяется еще раз. И еще. Возможно, завтра будет синяк. Да уже и без разницы. Пусть будет. Он заслужил. Спустя еще несколько ударов он прекращает, устраивает голову на сложенных руках, закрыв глаза. Снова крутит в мыслях события прошедшего дня, вспоминает каждую реплику, внимательно разбирая на составные части. К горлу подкатывает тошнота. Вспоминает искрящиеся аметисты. Становится лучше. А рядом с этими аметистами бездонные васильковые глаза. Снова тошнота. Злость поражает все тело разрядом тока, кулаки невольно сжимаются. Каэдехара последний раз пытается подавить весь этот шторм, творящийся в голове, но ничего не получается, и он сдается. Дает всей боли пройти сквозь него, как горный ручей, безжалостный и неукротимый. Жалок. Теперь злость накатывает не из-за Тартальи или Сказителя. А из-за того, что он на них злился. Просто катастрофа. Каэдехара Кадзуха — сплошная катастрофа. Этого он так боялся. Поэтому так избегал контакта и порой продолжает так делать. Поэтому каждый раз сердце пропускает удар, когда с губ срывается «Скар». Поэтому он пошел с этим чертовым Тартальей в эту чертову забегаловку. Вот, чего он боялся. Что все повторится. Что он окажется прав. Кадзуха яростно выдыхает сквозь стиснутые зубы и поднимает голову. Переводит взгляд в окно. Там Луна холодно укрывается облаками, как веером, таинственно сияет, будто скрывает что-то. «Мы с тобой чем-то похожи», — думает Каэдехара. Луна безразлично глядит на него, сощурившись, ее бледный лик никак не изменяется. Ей все равно. И Кадзуха ей за это благодарен. Она беспринципна и остра, не имеет границ. И она — лишь отраженный свет Солнца. И Каэдехара, не стесняясь, сравнивает себя с ней. Потому что тоже отражает. Всего лишь тень. Фантом. Игра света. Отражение от Солнца — такого разговорчивого, яркого, с убийственными голубыми глазами. Возможно, его настоящая мать — это Луна. Однако эта мысль тут же испаряется, словно испуганная до смерти. У Кадзухи нет права так думать. Потому что: Во-первых, это просто неуважение по отношению к его матерям. Во-вторых, как смеет этот презренный смертный сравнивать себя с совершенством, безликим и прекрасным светилом? Безобразие! Теперь, когда даже собственная фантазия заключает его в клетку, Каэдехара и вовсе не знает, чем себя занять. Медленно поднявшись со стула он, игнорируя пульсирующую боль в висках, снова направляется на кровать. Падает на нее спиной и впечатывает взгляд в потолок. Потолок, впрочем, никогда не был интересным собеседником, зато был отменным слушателем. Мыслей. Поэтому Кадзуха, сложив руки домиком на груди, принимается прокручивать все заново.

***

Даже его любимая, ненаглядная крыша сейчас кажется просто высоким местом, с которого видно полгорода. Не более. С каждой ночью становится все холоднее, поэтому сейчас, накинув на плечи куртку, он чувствует, что явно переоценил свою морозоустойчивость. Но сейчас это неважно. В ушах почти на полной играет музыка, так что Каэдехара рискует завтра оказаться без слуха. Да и не важно. Потому что неважно, что будет завтра. Ноги свисают с края. Знакомое ощущение отсутствия почвы под ногами. Но адреналин уже не ощущается. Кадзуха безучастно глядит вниз. Хмыкает. Возможно, сейчас он бы спокойно мог прыгнуть. И он бы ни о чем не пожалел. Почти. Поднимает телефон, лежащий рядом с собой. Включает. Экран ослепляет цифрами «4:07». И тут Каэдехара смеется. Смеется так, будто услышал самую смешную в своей жизни шутку. Словно кто-то сильно его щекотал. Словно он — клоун в цирке, и никто над ним не смеется. Смеется так, что начинает болеть живот. Смотрит на экран телефона и смеется. — Ненормальный, — шепчет он сам себе, потому что хоть кто-то должен ему это сказать. Однако это не останавливает его от того, чтобы зайти в его переписку со Сказителем. Он об этом пожалеет. Как же он об этом пожале...

кому: Скар

4:09

[Слушай, можешь завтра подняться со мной на крышу?]