Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

Дождь, наконец, собирается с силами и решает обрушиться на бренную землю со всей мощью ровно в тот момент, когда Антон переступает порог Серёжиного дома — переступает наружу, разумеется. Тот сразу выбегает на крыльцо и предлагает остаться; пересидеть грозу вместе с Макаром (а на самом деле Ильёй) — сравнительно новым знакомым, который Антона сначала немного пугает своими поистине медвежьими габаритами, но после совместного чаепития кажется разве что медведем плюшевым. Да, с басистым голосом и сильными руками, — что особенно чувствуется, когда он в приступе хохота бьёт Антона по плечу, — да, выражается немного по-деревенски, да, с воистину мужицким упоением рассказывает про рыбалку, зато ведёт себя так непосредственно искренне, что впечатление пока умудряется оставить исключительно приятное. Особенно если вспомнить, как сильно он подсобил с «доставкой» стройматериалов для заделки пола и крыши буквально пару дней назад. Но Антон остаться не может в любом случае. Антона ждут дела. Антона ждёт Арсений. Поэтому он только обнимается с обоими парнями на прощание, изо всех сил отказывается от предложенного зонта, — не за тем он так долго коляску не мог вернуть владельцу, чтобы потом так же носиться ещё с одним чужим предметом, — и, решительно вздохнув, устремляется к лесу, натянув на голову ворот футболки. Где-то на подходе к опушке его настигает странное, несколько сумасшедшее даже веселье. Силы бежать вместе с воздухом в лёгких закончились уже через пару домов от Гороха, так что промок Антон до нитки, но это внезапному приливу счастья скорее способствует, чем наоборот. Он на секунду останавливается, подставив лицо под утренний ливень, и… смеётся. А почему нет? Антон сейчас вернётся в тёплые стены храма, к тёплому Арсению, который наверняка назовёт его дураком и пошлёт или в горячую ванну, или, неметафорично, в баню — если она уже готова. Антон вообще никогда бани не любил, но Арсений сказал, что сегодня отпариться прям надо, чтобы следовать традициям, так что он по крайней мере планирует попробовать. Остаётся только надеяться, что Арсений его оттуда и вынесет, в случае незапланированного обморока. Да и в такую промозглую погоду идея прогреть все промокшие, по ощущениям, косточки уже не кажется настолько непривлекательной. А что будет дальше — то… будет дальше. Чем глубже в лес, тем суше становится — в какой-то момент Антон даже перестаёт тонуть в размокшей грязи, а улиток, которых приходится каждый раз аккуратно убирать с дороги, чтоб не раздавить, попадается значительно меньше. На пороге храма он появляется уже с гораздо более уставшей, но улыбкой, и даже распахивает руки для гипотетических объятий. — Антон! — Арсений встречает его таким потрясённым взглядом, что становится понятно: обнимашки так гипотетическими и останутся. Ну и ладно, не очень-то и хотелось с такими чистюлями всякие нежности разводить. — Да, это я, — подтверждает он и прохлюпывает мимо ошарашенного Арсения, только после этого спросив, для проформы: — Войти-то мне можно? — Шаст, вот ты совсем сдурел? — тот хмурится, подобрав, наконец, слова. — Переждать или зонт попросить — знаешь, замечательное такое изобретение человечества? — как вариант ты не рассматривал? Заболеешь ведь. Антон раздражённо айкает, наклонившись, чтобы пальцами прочесать запутавшиеся от влаги волосы. — Всё равно же в баню пойду скоро. Пойду же? — Арсений, помявшись, кивает. — Ну смотри, если заболеешь- — Лечить меня будет некому, да, знаю. Арсений осекается. Поджимает губы и сразу опускает взгляд — открытая книга, несмотря на всю свою напускную загадочность. — Ладно, — Антону становится совестно и он аккуратно разрезает тишину, от которой уже едва не глохнет. — Прости. Нужны ли здесь вообще извинения — непонятно, но Арсений их, вроде, принимает; в отличие от потянувшейся к его волосам мокрой руки. От касания влажных в кои-то веки не от пота пальцев он нагло уклоняется, с тихим смешком занырнув Антону за спину. — Снимай давай, — Арсений многозначительно дёргает край уже, считай, прозрачной футболки, — сушиться повешу. Антон слушается, а потом вдруг охает, вспомнив: — А дрова-то занесли куда-нибудь? Не отсыреют? — Антон, — самоуверенно фыркает Арсений, — я, по-твоему, кто? — он кивает на мокрые кроссовки, намекая избавиться и от них, чтобы грязь не разносить. — Как бы я допустил, чтобы твой непосильный труд пропал зазря? Антон на автомате ведёт плечами — вспоминает, как через пару часов попыток с переменной удачей наколоть дрова уже был готов самостоятельно уложить голову на этот пень. Кто бы сомневался, что Арсения это зрелище знатно позабавит. — Но баню топить ещё не начали? — тот отрицательно машет головой. — А куда дели тогда? — Антон оглядывается по сторонам. — В трапезную, к печи, — еле слышно выговаривает Арсений и прокашливается. Антон бы даже подумал, что ему послышалось, но желание подыгрывать арсеньевским играм сегодня ушло в заслуженный отпуск. — Она открыта? — Для тебя — нет, — тот совершенно невозмутимо разглаживает повешенную на спинку плетёного кресла футболку. Ну здравствуйте. Антону выть хочется от противоречивых чувств: тут и лёгкое раздражение, потому что до конца их договорённости осталось меньше суток, а Арсений всё ещё чего-то боится; и вина за это раздражение, потому что Арсений, на самом деле, конечно же имеет полное право на свои секреты; и болючий укол прямо в грудь, потому что прошёл почти месяц, а доверие завоевать так и не получилось. Где-то в этой же свалке тихонько подвывает любопытство под ручку со смутным опасением, и скребётся желание Арсения пожалеть, за которое он бы его наверняка прибил. Пока он разувается, из всего набора наружу вырывается только вздох и обиженное пыхтение, что в сочетании с мерно барабанящим по непротекающей теперь крыше дождём звучит совсем тоскливо. Антон всегда любил шум дождя, и сейчас с удовольствием бы залез под одеяло, переодевшись в сухое, и пролежал бы так, вслушиваясь в успокаивающий шелест, хоть до конца дня — да Арсения бы утащил с собой в это пододеяльное царство, где из законов только обязывающие каждого гражданина тюлениться от души. Но шелест уже, кажется, затихает, день сегодня такой, что потюлениться не получится никак, а Арсений вдруг закрывается в скорлупку («Залупку», — мысленно исправляется Антон) и выпускает колючки. Из всех этих неудачных факторов, Антон в силах хоть как-то повлиять только на последнее, что он и намеревается сделать. Ну нельзя ведь день, который в теории может оказаться их последним совместным, провести в таком холоде, которому и баня не поможет? — Арс? — робко начинает он, когда Арсений, не поднимая взгляд, подаёт ему сухую рубаху. — Давай поговорим? Тот вздыхает так же тяжко, как сам Антон пару минут назад, но взгляд поднимает. Холодом от глаз как будто бы не веет. — О чём? — он мизинцем потирает бровь, на секунду вытянув лицо. — Ну нам же явно есть, что обсудить, — Арсений выжидающе поднимает брови, так что собираться с мыслями Антону приходится без подсказок. — Давай так, — он выдыхает прерывисто, руками упёршись в собственные бёдра, — ты мне всё ещё не доверяешь? — Шаст, ну… — тот будто порывается навстречу, но останавливает себя после первого же шага — прямо как в первые дни знакомства. — Не в этом же дело. — И в чём тогда? — Антон тщательно отслеживает любые попытки обвиняющих ноток вырваться наружу в его вопросах, старается звучать нейтрально, пресекая их на корню. Не настолько он зол, чтобы ещё и на Арсения давить — он, если уж на то пошло, не зол вообще, да и винить никого кроме себя не получается. — Тебе так сильно приспичило в эту комнату попасть? — глаза сверкают лёгким раздражением — опять колется. — Зачем? — Арс, блин, ничё мне не приспичило! Я же не только про это. Хотя, технически, я, как пока что хозяин, вообще имею право увидеть храм целиком, но мне это не надо, если ты так сильно не хочешь показывать. Я стараюсь это уважать, честно… — И я сильно за это благодарен ещё с первых дней, Антон, — Арсений кивает, а в голос возвращается мягкий бархат. — Просто… это личное. А распахивать всю душу, если она там есть, наизнанку перед человеком, который вот-вот уйдёт, — теперь голос едва заметно подрагивает, — я, по-моему, не готов. Извини, правда, но мне кажется нам обоим так будет проще. — Арс, — Антон тихо хрипит, выдержав паузу, — а если не уйдёт? Так вообще можно? Он мучает эту мысль вот уже пару недель, — начал как раз тогда, когда физические нагрузки и ранние подъёмы стали казаться более-менее переносимыми, — но окончательное решение принимает вот, кажется, только что. Уверенность в том, что отбросить этот невероятный месяц со всем, чего они вместе добились, не оставив ни единого, даже самого жалкого воспоминания, он просто не может, достигла наконец своего апогея. Арсений складывает брови домиком и смотрит с каким-то нечитаемым выражением. Антон спохватывается и поясняет: — Не ради каких-то там твоих секретов, конечно… вообще, блин, срать на них, прости уж. Я правда хочу и дальше помогать. Ну вот до сих пор храм же только две маленькие девочки видели, и то насчёт одной мы не уверены, — Антон вспоминает лицо девчонки лет семи, которая на днях вроде разглядывала храм издалека, а потом убежала в противоположную сторону. — Мы с ремонтом-то вот только, вроде, разобрались. Мне кажется, что я тут ещё свою «великую миссию» не закончил. Может же такое быть? Или в пророчестве твоём говорились чёткие сроки, а раз я не уложился, то стопудово иду нахер? — Таких условий там не было, нет, — Арсений улыбается одними глазами, каким-то образом одновременно и посветлев, и погрустнев. — Ну и?.. Я могу остаться? Антон делает неуверенный шаг навстречу. Сердце заходится в абсолютно отчаявшейся надежде, и от этого наплыва будто сейчас стошнит — и вот тогда остаться точно не позволят. Арсений выдыхает через нос, пожёвывая нижнюю губу, а потом вдруг резко подаётся вперёд вместо ответа — чуть не падает прямо в руки, а в итоге лишь утыкается лбом в костлявое плечо и почему-то тихо и коротко смеётся. Куда девать руки, которые внезапно кажутся совершенно лишними, Антон пока не знает, поэтому просто стоит, чуть повернув голову, чтобы удобней было вдыхать уже полюбившийся цветочный аромат. От резкого осознания, что и Арсений сейчас чувствует Антонов запах, лицо заливает краской — хорошо, что тот не видит. По голове вместе с кровью панически бьёт вопрос, не воняет ли ему там? Господи, а если у него ещё и нюх чувствительный, это же вообще катастрофа… — Я буду рад, если ты останешься. Арсений прерывает внутреннюю панику, повернувшись так, что на плече Антона оказывается его левое ухо — опустись он чуть ниже, оглох бы от беспокойного сердцебиения. Голос щекотно обжигает ключицу, а ещё, если опустить взгляд, видно подрагивающие ресницы и торчащий нос. Носы в принципе обладают свойством торчать, если ты не Волдеморт, конечно, но у Арсения он торчит по-особенному — каждый раз хочется то ли укусить за и без того будто надкусанный кончик, то ли ткнуть, то ли щёлкнуть, но тогда будет больно, а так уже неинтересно. — Но, — вот это проходится горячим воздухом по груди уже не так приятно, — я хочу, чтоб ты подумал. Хорошо подумал. И чтобы полностью понимал, что с завтрашнего дня уйти можешь в любой момент, тебя вообще ничего ничему не обязывает. Договор? Арсений поднимает на него взгляд, и Антон утвердительно моргает, поджав губы. От облегчения даже получается найти рукам достойное применение: Антон без особой решительности укладывает одну Арсению на спину, невесомо поглаживая меж лопаток, а другой ненавязчиво обхватывает чуть выше талии, пока тот цепляется за свежую рубашку где-то в районе поясницы. Ответ кажется очевидным и без раздумий.

***

— О, съел хлебушек, — удовлетворённо рассматривает Арсений пустую тарелку у порога бани. Земля после дождя влажная и источает какой-то особенный, непонятно-ностальгический запах. Его, правда, сейчас несколько приглушает далеко не лёгкое амбре горящего дерева, доносящееся из небольшого строения чуть поодаль от основного здания храма. Дым над крышей струится серым джинном — Арсений по цвету убеждается, что дымоход, значит, хорошо прочищен. — Кто съел? — Антону резко становится неуютно, хотя казалось бы — пора уже привыкнуть к подобному. — Банник, кто ж ещё. Я разве не рассказывал? — Антон отрицательно машет головой в ответ на удивлённый взгляд. — Разве? Ну это обряд такой: ему кусочек чёрного хлеба с солью оставляют, чтоб задобрить. — Так вот зачем ты так именно чёрный хлеб просил купить! А я-то думаю, чё ему приспичило… Подожди, а что будет, если не задобрить? — Ну-у, — Арсений тянет, неловко почёсывая затылок, — он может запарить до смерти, или просто по башке дать… — выговаривает с такой скоростью, будто смысл слов сможет от Антона убежать. — Ёб твою мать, и ты серьёзно только сейчас мне об этом говоришь?! Ебануться! — гнев, считает Антон, вполне праведный. — Может, ну его нафиг? Не пойдём? — он спрашивает с надеждой, ногами уже развернувшись в сторону, противоположную от пахнущей копчёной терпкостью и духотой деревянной постройки. — Испугался что ли? Тю, — Арсений, противореча сам себе, за плечи разворачивает Антона к храму полностью. — Шаст, всё нормально будет. Обряд это вообще так, перестраховка. А пропариться сегодня надо обязательно, чтобы ночь чистыми встретить, понимаешь? — Антон воет, по-детски притоптывая ногами. — Но развернулся ты правильно. Арсений шумно сглатывает под гнётом вопросительного взгляда, а потом всё-таки договаривает, глядя прямо в глаза: — Парочку дров притащишь? Ой… ой? Антона так и тянет переспросить: уточнить, не поменялось ли их расположение, или узнать, уверен ли Арсений, но у того глаза буквально светятся немой мольбой понять без лишних расспросов — и этого становится достаточно, чтобы дать опасениям, что Арсений передумает, стоит замешкаться хоть на секунду, взять верх. Поэтому Антон только кивает и на деревянных ногах — вот и дровишки — отправляется к массивным дверям центрального входа, которые и правда впервые оказываются не заперты. Поверить в это удаётся только когда одна поддаётся нерешительному толчку и открывается вовнутрь, не издав ни писка. Видно, недавно смазывали огромные петли — а может это магия так работает, в этом месте трудно отличить одно от другого. На сердце на удивление спокойно, хоть мозг и заходится теориями разной степени бредовости, пока сам Антон медлит на пороге. Ну вот что такого страшного может там оказаться? Трупы врагов? Очень вряд ли. Пленный леший? Да ну не. Сумасшедшая жена Арсения, как у мистера Рочестера в «Джейн Эйр»? Вот это, кстати, кажется более вероятным. И сердце беспокоит, хоть и всего на долю секунды. Внутри тихо, и Антон решается переступить порог, автоматически чуть приоткрыв и вторую дверь. Путём удара щекой и тихого «Блять» обнаруживается высокий подсвечник — Антон думает, стоит ли взять его в руку: ну мало ли, обороняться придётся? Однако, чуть смелее оглядев просторную залу, он заключает, что обороняться тут не от кого. В ближайшем углу красуется печка, там же в кучку сложены не слишком аккуратно нарубленные дрова, а у дальней стены по центру располагается небольшой алтарь — хочется верить, что не жертвенный. Но всё это Антон выхватывает из общей картины далеко не сразу. Сначала внимание на себя вполне справедливо перетягивает полная разруха, бесправно занявшая всё помещение. Пресловутый подсвечник и алтарь с печкой, кажется, единственные предметы, которым удалось избежать печальной участи своих собратьев. По углам, укрытые проеденными молью кусками ткани, валяются кучи чего-то деревянного: балки, оторванные ножки столов, — или стульев, поди теперь разбери, — подгнившие доски разных размеров, куски, кажется, дверей… Встречаются и бруски какого-то металла: вот этот, с завитушками, похож на столик, который Арсений вынес, когда они искали, на что удобнее поставить ноутбук. Под ногами хрустят щепки вперемешку с осколками стекла, а по местами обугленному полу разбросаны книжные страницы да истерзанные переплёты. Антон подбирает одну бумажку и замирает — она оказывается письмом. Чернила уже выцветают, а в руки попадает лишь огрызок, так что различить получается только обрывки фраз: «всё в порядке», «жди», «рад», «скоро» и «тебя не найдут», от которого Антон резко холодеет и решает дальше пока не вчитываться. Но письмо всё же кладёт в карман. Помимо прочего, интересно, это писал Арсений? Или Арсению? Во втором варианте смысла мало, если, конечно, он не соврал о превращении кривой забывания Эббингауза в крутую диагональ в случае людей, которые когда-либо его встречали. Тишина здесь кажется гнетущей, и даже пыль летает в воздухе как-то совсем тяжко. Каждая пылинка, каждая щепка таит в себе важную историю, а кислород будто насквозь пропитан скорбью — Антон пропускает её через себя с каждым вдохом, но вместо какого-нибудь страха и желания сбежать наполняется только странной решимостью. Арсений пустил его сюда. Во всех смыслах открыл двери, с каким бы трудом и сомнениями ему это ни далось. Как правильно поступить и что лучше сказать Антон пока не знает, но почему-то уверен, что обязательно разберётся. Разберутся — без самого Арсения тут никак. Дверь медленно шуршит по полу, и Антон оборачивается на звук, чтобы увидеть будто сжавшийся раза в два знакомый силуэт. — Привет, — ничего умнее сказать не находится. — И тебе не хворать, — Арсений ухмыляется, а потом несмело подходит ближе. — Я хотел тебя одного оставить подумать да переварить, но как-то… не вышло. Век мне не жить, получается. — Почему? — тихо уточняет Антон, улыбаясь одними кончиками губ. — Ну знаешь, поговорка такая, «Час терпеть, а век жить». Час не стерпел. Антон смешливо выдыхает через нос и внимательно разглядывает Арсения дальше: тому здесь явно некомфортно. — Арс, хочешь, выйдем? Дровишек я только захвачу, погодь. — Да нет, — Арсений останавливает собравшегося уже было сигануть к печке Антона за предплечье, — мне-то тут находиться привычно. Просто… странно кого-то постороннего видеть. Руку всё ещё не отпускают. Арсений отстранённо бросает взгляд на собственные пальцы и, кажется, сам удивляется тому, что большой легонько поглаживает подзагоревшую кожу. — А, с другой стороны, тебя уже сложно назвать посторонним, — заключает он и отпускает Антона, который сам неосознанно дёргает рукой навстречу уходящему прикосновению. — Ты, наверное, спросить что-нибудь хочешь? Антон с осторожностью прокашливается. — Только если ты хочешь ответить, — Арсений, подумав, едва заметно кивает. — Я правильно понимаю, это всё, — Антон рукой обводит комнату, тихим эхом отзывающуюся на их голоса, — не какое-то… природное явление, например, сделало? Арсений молча отрицательно машет головой — меж бровей виднеется виноватая складка. — Ты? — просто спрашивает Антон, и тот не кивает, но сильно поджимает губы и смотрит так, что это и не нужно. Вместо него на выдохе кивает сам Антон и ободряюще улыбается, пожав плечами: — Ну бывает, чё уж. Арсений выглядит удивлённым, но улыбка всё равно мелькает на напряжённом лице. — А можно спросить, как так вышло? Что произошло, или?.. — Спросить можно, но я, если ты не против, отвечу чуть позже, — Арсений перебирает собственные пальцы. — Прости. Мне надо… сформулироваться, что ли, да и просто нормально об этом подумать. А произошло, в общем-то, именно то, как это выглядит. Бум. — Без проблем. Расскажешь, если будешь готов. А ещё вопросик… сколько времени трапезная в таком состоянии? Арсений глазами упирается в одну точку и щурится, подсчитывая: — Лет тридцать? Антон делает большие глаза. — О…го. И ты всё это время сюда не заходил? — Практически нет, — снова виновато качает головой Арсений. — Когда ты так долго живёшь, время вообще совершенно по-другому ощущается. У меня вот все эти годы как-то не получалось, а необходимости не было: столы есть и в жилой части храма, печка тоже, а алтарём, очевидно, никто не пользовался, так что необходимости сюда приходить не было. Мы с берегинями как-то собрались всё же прибраться, но меня с их помощью, как видишь, хватило только на то, чтобы центр немного расчистить. Я решил, что лучше пусть так и остаётся, чтобы я… не забывал. А я тогда очень сильно наломал дров, Антон, чтоб ты понимал. — Это… с русалками как-то связано? — кусочки пазла постепенно собираются воедино. — Очень связано, — Арсений хрипит совсем тихо. — И не только с ними. Говорю же, сильно наломал. На пятьдесят бань хватит. — Хорошо, понял, — Антон ещё раз проходится взглядом вокруг, а потом деловито упирается руками в бока, решив сменить курс беседы в более практичную сторону, раз уж Арсению нужно время. — Последний вопрос. Приводить самый важный зал в порядок будем? Не сегодня, естественно, куда нам, но в общем, — он руками вычерчивает в воздухе какую-то сферу, — в перспективе? Арсений в очередной раз выдыхает и благодарно улыбается в ответ. — Обязательно займёмся. Я думаю, время пришло. — Вот и замечательно. А теперь хватаем по паре дров и идём к твоему этому Баннику, правильно? Вместо ответа Арсений первым отправляется к печке и берётся за деревяшки. — Готов? — уточняет он у Антона, когда тот, немного помявшись, решает водрузить на себя ещё пару брусков: про запас. — Всегда готов! — выкряхтывает он и выходит на улицу, решительно толкнув дверь ногой. Дышится легче, и, сдаётся Антону, это не столько заслуга свежего воздуха, сколько одной приоткрытой тайны и Арсения, решившегося на важный в первую очередь для него самого шаг. И, судя по развязавшемуся уже через пару минут разговору о том, какие нелепые поверья вешали на банников парни, только чтобы лишний раз полапать бедных девушек, Арсений тоже это облегчение чувствует. Ну или он просто хороший актёр, а Антон просто очень хочет ему верить. — А почему парням подобной херни не придумали? Девушки могли бы и воспользоваться тоже, раз уж такое дело, — задаётся философским вопросом Антон, наблюдая за тем, как Арсений разувается в комнатке отдыха. — Ну и какая примета бы там получилась? Что-то вроде «Ежели за член потянуть — жена хозяйственная будеть», — Арсений выговаривает слова на устаревший манер, и Антон всё же заключает, что играть такого персонажа на постоянной основе не потянул бы даже Ди Каприо, — «Коли по члену шлёпнуть — ходить налево станеть», или как ты себе это представляешь? — заканчивает он уже тонким от смеха голосом, присоединившись к Антоновому хохоту и забыв про второй тапок. — «А коли пушистая лапа погладит — ждёт тебя мужик», — добивает Антон. Арсений забавно морщится и падает на скамейку, затылком облокотившись о нагретую стену. — Нет, ну а если серьёзно, это всё конечно пиздец неправильно, но неужели девушки не догадывались, что их под юбкой не какие-то там банные духи гладят? Надо было мстить! За член лапать я бы не стал, но у парней же тоже задницы есть… — Шасту-ун, какие, однако, интересные мысли, — у Арсения в глазах пляшут весёлые огоньки. — Значит, за филейные части ты бы парней лапал, так и запишем… — Нет, ну такого я не утверждал, — фыркает Антон в надежде, что его покрасневшие щёки останутся незамеченными. — Да понятно всё уже, — Арсений машет на него рукой и, видимо специально, начинает стягивать с себя штаны. Только вот — слава богу — останавливается на самом интересном месте, выставив напоказ только тоненькую дорожку волос, подвздошные косточки да пару сантиметров мягких бёдер, и окидывает Антона непонимающим взглядом. — А ты чего стоишь? Раздевайся давай. Антон давится собственной слюной и по-детски потерянно моргает, сделав большие глаза. — В смысле? Я думал мы как-то по очереди, нет? — Ну здрасьте, а веником кто будет поры раскрывать? Я, может, немного опасаюсь теперь с тобой в баню идти, — Арсений шутливо ухмыляется, — но тебе, наверное, полезно будет, любитель мужских жопцов, так что давай. — «Жопцов», блять, — еле слышно бубнит Антон, а потом вопрошает уже громче: — А обязательно прям полностью раздеваться? — Ну ванну ты же не в портках принимаешь? Давай я отвернусь, если тебе некомфортно. — Ага, а потом будешь спиной ко мне ходить всё время, да? Какой смысл, всё равно веники эти потом ещё… — он скорее уговаривает сам себя, чем аргументирует что-то Арсению. Правда, ничего же в этом нет такого? Единственное, чего можно было бы постесняться — это пузо, но и его Арсений уже двести раз видел, так что была ни была. …И всё-таки логика здесь не помогает. Не помогает и при виде голого Арсения, который сразу забегает внутрь, предварительно сделав глубокий вдох. Антону воздуха уже здесь не хватает, и как он должен теперь умудриться не задохнуться в самой парилке, где прятать взгляд впервые будет особо некуда? Проснувшееся либидо хочется уложить обратно спать, только вот колыбельная тут вряд ли поможет. Послать его в жопу тоже было бы неплохо — только если не в такую красивую, как у Арсения. Без родинок, ямочек из-за напряжённых мышц, и в какую-нибудь далеко не такую мягкую и ладную, чтобы не хотелось погладить пальцами, а потом сжать, или вообще легонько шлёпнуть. Агрессивный Банник уже не кажется таким страшным — наоборот, Антон был бы совсем не против, если бы его вырубили ударом по башке. Арсений тем временем как ни в чём не бывало расселся на нижней полке у противоположной стены, блаженно мыча и улыбаясь. Он со своей мраморной кожей, блестящей от влаги, рельефными мышцами и проглядывающимися венами похож на античную статую — Антон бы даже позавидовал, но сейчас получается только восхищаться и радоваться, что у статуи прикрыты глаза. И не переходить взглядом ниже пояса, чтобы неловко не было. О том, как выглядит он сам, Антон думать не хочет категорически. По ощущениям, на верхней полке расплылась красная как рак бесформенная жижа, у которой по самым разным причинам отвратительно получается дышать. Единственное, что жижей не кажется, это член, но и эту новость утешительной не назовёшь — эту слегка напрягшуюся новость выходит только старательно прикрывать согнутой в колене ногой, лёжа спиной на горячих досках. Через какое-то время Антон всё же заставляет себя прикрыть глаза и даже почти расслабляется, но тут просыпается Арсений — а лучше бы мафия. — Шаст? Не спишь там? — он медленно машет головой в ответ, упорно отказываясь открывать глаза. — Давай я тебя веником побью? Зачем он вообще спрашивает? Как будто Антону, рано или поздно, не предстоит эта участь в любом случае. Он, поджав губы и всё-таки открыв глаза, стекает на ступень, а потом обречённо шагает к свободной скамье. На коже, помимо конденсата и пота, явно чувствуется пристальный взгляд Арсения, но пялиться в ответ он отказывается, и просто ложится на живот, пока тот достаёт веник из ушата с водой. — Ты как вообще чувствуешь себя? Нормально? — хрипловато интересуется Арсений, и Антон вздрагивает, когда чувствует осторожное прикосновение влажных листьев. — Вроде хорошо всё, — веником пока просто гладят вдоль позвоночника, и от этого приятно мурашит. — Ну замечательно. Арсений продолжает мягко водить по всей спине, доходит и до копчика, огладив бёдра листьями — Антон непроизвольно выгибается навстречу, томно выдохнув. Заменить бы веник на такие же влажные пальцы и ладони — было бы вообще бесценно. От приятных ощущений потихоньку начинает кружиться голова, и Антон прикусывает губу, чтобы не замычать как-нибудь провокационно. Когда Арсений всё же начинает бить, менее приятно не становится. Кожу по-хорошему жжёт, как при массаже, и мышцы уже такими задеревеневшими не кажутся: Антон всё же мычит от наслаждения и растягивает губы в лёгкой улыбке. Когда процедура заканчивается, Антон Арсения расцеловать готов, но вместо этого только предлагает теперь и его побить. — Спасибо, Шаст, но меня не надо, — тот уходит убрать веник на место и даже не оборачивается, когда отказывает: так и стоит спиной, хотя в голосе слышится мягкая улыбка. — Не понял, — он шмыгает носом, потерев шею, которая теперь чувствуется. — Ты же сам говорил, поры там, разогрев мышц, традиции, все дела… — Это тебе, — Арсений продолжает возиться с веником, — я же не человек, у меня процессы по-другому работают, мне необязательно. Антон подозрительно разглядывает румяную спину ещё какое-то время, а потом пожимает плечами и направляется к выходу, выдохнув тихое «Ну ладно». — Ты идёшь? — оборачивается он перед самой дверью. — Я ещё чуть-чуть посижу, — Арсений поворачивает голову и ободряюще улыбается. — Ты не жди, ополаскивайся пока. Антон кивает и послушно выходит в комнату отдыха, чтобы взять полотенце, прежде чем облиться водой из ведра на улице. Оно и к лучшему: хотя бы это он может сделать без стеснения и опасений, что Арсений там хихикает про себя над его тощей задницей.

***

— А меня огнём не того этого? — опасливо интересуется Антон, принимая из рук Даши пучок какой-то подсушенной травы, и оборачивается на усевшегося у основания дерева поодаль Арсения в поисках поддержки. Тот только улыбается и весело пожимает плечами: поддержка, бесспорно, на уровне. Зато Даша уверяет, что всё будет в порядке, и с милой улыбкой бьёт по плечу с такой силой, что Антон к огромному костру не подталкивается даже, а просто улетает. В костёр, по ощущениям, вложились все: уже знакомая компания вил насобирала хвороста, берегини притащили оставшиеся после топки бани дрова, а Антон с Арсением взяли на себя часть досок да деревянных обломков из трапезной, предварительно попросив берегинь их подсушить. В итоге высокая деревянная гора охватывается огнём практически мгновенно. Хорошо, что за деревья можно не опасаться: связанная не с самыми приятными воспоминаниями поляна оказывается для такого идеальным местом, да и далеко не в первый уже раз жгутся на ней костры и танцуют девушки. Сегодня, правда, случай особенный. Сегодня впервые за невероятно долгое время через костёр вместе с нежитью будет прыгать человек. Это, конечно, при условии, что Антон сможет его перепрыгнуть — реалистичность такого исхода ввиду природной неловкости и воспоминаний о школьном козле вызывает у него некоторые сомнения. Как и вот этот вот ароматный пучок травы, созданный для усиления огня, но Антон оглядывает собравшихся здесь нелюдей и, зажмурившись, на выдохе делает требуемое зрителями, в полной уверенности, что с бровями и ресницами можно будет попрощаться. Однако обходится даже почти без ощущения жара на коже: огонь только громко шипит, словно живой, и устремляется к небу, выплёвывая к точечкам звёзд на синем полотне алые и ярко-оранжевые искорки под радостные девичьи возгласы. Антон отходит чуть дальше, любуясь результатом, пока его плеча не дотрагивается одна из берегинь. Обернувшись, он упирается взглядом в два красивых, объёмных венка — все вплетённые полевые цветы Антону, на удивление, знакомы: в одном он различает мелкие ромашки, колокольчики и нежно-розовые пятнышки космеи, а в другом, помимо колокольчиков, красуются васильки с луговой геранью. Он догадывается, кому предназначена эта красота, бережно сплетённая берегинями, и принимает венки из тоненьких ручек, с улыбкой поблагодарив и даже по наитию поклонившись светло улыбающейся девушке. Вместе с цветами Антону передаётся и всеобщее веселье, поэтому он с широкой улыбкой кивает подмигнувшей ему Даше и вприпрыжку возвращается к Арсению, периодически наступая босыми ногами на камушки и ойкая. — Тебе! — он садится на корточки напротив и бережно устраивает у Арсения на голове васильковую корону. — Ну и мне, — второй венок приятной тяжестью ложится на распушившиеся волосы. — Спасибо, — Арсений одними кончиками пальцев щупает цветочки, глядя куда-то вверх, будто так сможет их разглядеть. Арсению цветы идут до жути — и вот пойми теперь в темноте, где здесь васильки, а где его глаза. Антон приземляется рядом, тоже спиной облокотившись о широкий ствол. На него лёгким дуновением ветра накатывает спокойное такое счастье, от которого улыбка ненавязчиво подселяется к прикрытым глазам, и хочется просто дышать, прочувствовать момент полностью, пропитаться им изнутри. Он вслушивается в далёкий треск костра, приглушённые разговоры девушек, периодически взрывающихся заливистым смехом, стрекотание сверчков и икание сплюшек, пока не выхватывает вдруг чьё-то басистое, скрипучее и точно пьяное пение из глубин леса у Антона за спиной. Он испуганно распахивает глаза и упирается руками в землю для пущей готовности вскочить в любой момент, сразу глядя на тихо смеющегося над такой реакцией Арсения. — Чего ты ржёшь-то? А если он пьяный сейчас натворит чё-нибудь? — упрекает его Антон. — Кто? Леший? — Это Леший? — Антон агрессивно шепчет, будто боится, что их могут услышать. — Они поют? И пьянеют? — Пьяный он очень вряд ли, просто с дикцией проблемы, а вот петь они все любят, особенно по праздникам. Но не волнуйся, — Арсений кивает в сторону выстраивающихся вокруг костра девиц, — его сейчас заглушат чем-то поприятнее. Каждая девушка обзавелась своим венком, у кого-то волосы свисают до самых пят, у кого-то в длинные косы вплетено ещё больше цветов, а сквозь белую ткань свободных платьев из-за света огня видны очертания фигур — у некоторых лишь до пояса, откуда начинаются ноги нечеловеческие — и всё это до замирания сердца красиво. Антон будто попал в невероятно атмосферный фильм и сам до сих пор не может поверить: вот это теперь его реальность. Чёрт знает, надолго ли, но сейчас думать об этом не хочется — хочется наслаждаться и впитывать, пока губка в голове не начнёт капать от перегруза. Сейчас как никогда очевидно, что перед ним — вовсе не обычные женщины, а существа, давно уже от привычного ему мира отошедшие. Эта разница не столько даже во внешности: некой эфемерностью пропитан сам воздух, а сила чувствуется в каждом движении, каждом шаге, каждом взгляде и каждой нотке переливчатых голосов, когда они начинают петь, взявшись за руки. Никаких инструментов, естественно, нет и быть не может, но кажется, будто им подыгрывает целый оркестр. Мозг додумывает и тонкую трель флейты, и приземистый гул контрабаса, и капель самых правых клавиш пианино, а ритмичное притоптывание движущихся в хороводе ног принимает за удары в барабан. На каком языке и каком наречии поют, разобрать сложно: отдельные слова тянутся так долго и так заливисто, что перехода в другие даже не замечаешь. Но для того, чтобы прочувствовать смысл, понимать слова как будто и не требуется — и без того слышно, как начавшись с ноток тревожных, песнь переходит к грусти, а потом словно оттаивает надеждой. Антон замечает, что сидит с открытым ртом, только когда Арсений с улыбкой касается пальцем его подбородка. — Арс, — он шепчет, наклонившись и не отрывая взгляда от танцующих дев, — а о чём они поют? — О любви, — тот тоже смотрит неотрывно: в глазах причудливо сочетается холод голубых радужек и тепло пляшущего отражения костра, а губы растянуты в мягкой улыбке. — Это легенда о Гордыне с Ясуней. Не слышал такую? — Нет, — Антон мотает головой и с интересом пододвигается ближе, всё-таки переведя взгляд на Арсения. — Расскажешь? Тот короткое мгновение смотрит куда-то в Антоновы губы, а потом отворачивается обратно, просто кивнув. — Гордыню при рождении поцеловал Чернобог, когда пришёл забирать его родителей. Вырос парень в итоге нелюдимым и нелюбимым, но, как назло, красивым до жути, ещё и рукастым: конечно, хозяйственным будешь, когда всю жизнь сам по себе. Девушкам, которые вокруг него вились в надежде на выгодное замужество, вскоре надоело не получать никаких знаков внимания в ответ и они это дело бросили, кроме одной — влюблённой в него Ясуни. И вот, в день Ивана Купала, когда все влюблённые после гуляний парочками разбредались кто куда, решил спуститься посмотреть, как у них дела, Ярило. Убедился, что все милуются, значит, у всех всё как положено, а потом увидел хмурого молодого красавчика Гордыню, рубящего дрова у себя во дворе. Понял, что что-то тут нечисто, и разглядел, что сердце из-за Чернобожьего поцелуя заледенело и вообще ему такими темпами жить недолго осталось. Пошёл озадаченный дальше: увидел на скамье грустную Ясуню. Узнал, что там да как, сказал, что помочь может, умилился тому, как Ясуня убедилась, чтобы Гордыне худо от этого не было, — мол, вот это настоящая любовь, — дал черёмуховую веточку и сказал, что надо с ней всю ночь проспать, якобы чтоб силой напиталась, а наутро в глаза ему посмотреть, ветку отдать, и проговорить… — «Здравствуйте, я из компании Орифлейм», — предлагает свой вариант Антон и тут же виновато трясет головой, закрыв рот на невидимую молнию. Но Арсений внезапно смеётся, привычно запрокинув голову. — Не поверишь, но с такими и я встречался — в деревне, слава богу, не в храме, но было, было. Ещё забавней получалось, когда ко мне с вопросом «А вы верите в бога?» подходили. Антон, представив, от смеха топает ногами и лбом ненадолго упирается в чужое плечо. — Так, ну короче, — Арсений пытается вернуться в серьёзное русло, — сказать надо было что-то вроде «Одно сердце страдает, другое не знает», если я правильно помню. А вот потом Гордыня должен был влюбиться и начать за ней ходить, но Ясуне на каждое его признание надо было отвечать, — Арсений довольно ухмыляется, — «С чем пришел, с тем и пошел», и так год, а если раньше положенного срока поцеловаться или просто взаимностью ответить, он в Навь отойдёт. Умрёт, то есть. Антон понятливо кивает и снова смотрит в сторону костра. Девушки вокруг него за руки уже не держатся — танцуют, выбивая ритм ногами в невысоких прыжках и выкручивая изящные запястья. Мелодия голосов звучит им под стать: праздно, ритмично и весело, то и дело срываясь на высокие нотки, почти как в конце классических частушек — только не так нелепо. — Ясуня сделала всё как велено, хоть ей и тяжело было отказывать. Так продержалась, собственно, год, до следующего праздника. Гордыня в грусти-печали смотрел, как Ясуня в хороводе танцует, пока к нему не подошёл какой-то парень, — Ярило замаскировался, — не надел венок на голову и не велел подарить ей ту самую черёмуховую веточку, которую он хранил всё это время. Девица будто случайно выбилась из хоровода, тут он и её и встретил. Они обнялись, наконец, и так в обнимку и пошли, и всю жизнь вместе прожили, — Арсений выдыхает, с чувством выполненного долга откинувшись на широкий ствол. — Вот такая легенда. — Красиво, — заключает Антон. Со стороны хоровода доносится тоненькое и громкое «У-ух!», за которым следует взрыв смеха, а потом девчонки сумбурно обнимаются друг с другом, даже подпрыгивая на месте, видимо, на радостях. — Слушай, а тебе не кажется, что мы тут лишние? — спрашивает Антон, задумчиво разглядывая счастливых подруг. — Как будто на девичник припёрлись, а нас даже в качестве развлечения не заказывали. — Заказывать-то, конечно, не заказывали, но у тебя такого чувства быть не должно: они же сами пригласили. — А почему тогда только «у тебя»? Тебя же тоже пригласили. — Меня бы вряд ли позвали, не будь здесь тебя. — А ты за них не решай! — Антон искренне возмущается. — Может, это наоборот я здесь, потому что девочки решили тебя из дома вытащить. Арсений смотрит на него, сделав брови домиком и в несогласии качая головой, но улыбается благодарно. Кажется, он даже собирается что-то сказать, но их прерывает приглушённый травой топот копытец. — Ну как вы тут? — весело интересуется Аня, и издаёт писк, когда подбежавшая к ним с Зоей Даша нападает на неё со спины. Её возмущения сопровождаются всеобщим смехом, а после того, как Даша в извиняющемся жесте приобнимает её за талию, и вовсе прекращаются. — Пошли через костёр прыгать! — Зоя помогает Антону подняться, подхватив его за руки. — А это прям обязательно? — он выказывает робкую надежду. Та трещит после уверенных «Да» от девушек, а потом и проваливается в бездну вместе с тем, как Арсений фыркает подтверждающее «Естественно». — А ты чего сидишь поддакиваешь? — строго зыркает на него Даша. — Тебя тоже касается! Видеть потерявшегося от такого наплыва Арсения оказывается до удивительного приятно. Тот пытается отнекиваться, несёт какой-то бред про отсутствие необходимости, и в итоге умоляюще смотрит на Антона снизу вверх: о как карты перевернулись. Антон в ответ только пожимает плечами и протягивает ему руку, чтобы помочь подняться. Прыжки через костёр уже не кажутся такими страшными хотя бы потому, что позориться… нет, участвовать придётся не ему одному — позориться он скорее всего всё ещё будет в одиночку. Ну хотя бы первым прыгать не приходится, да и огонь уже поутих, уменьшившись практически в два раза, так что перепрыгнуть как будто бы даже вполне реально. Вилы без стеснения поднимают подол платьев, впервые открывая покрытые у кого серой, у кого белой шёрсткой ноги, и под весёлые возгласы да аплодисменты подпрыгивают неестественно высоко, с лёгкостью перелетая огонь. Некоторые по приземлении даже встают в очередь на второй заход — в этот раз прыгать, по всей видимости, собираются парами, держась за руки. Антон бы, может, тоже так не отказался, но боится, что Арсения сильно затормозит, поэтому спрашивать даже и не пытается. Кто-то выталкивает его вперёд Антона ровно в тот момент, когда спереди никого не остаётся — жаль не видно было, кто это сделал: Антон бы поблагодарил. Арсений со смешком выдыхает, неодобрительно качает головой, а потом вдруг оборачивается и, недолго думая, хватает с силой похлопывающего его по плечам Антона за руку, притянув его с собой на одну линию. — Готов? На счёт три прыгаем. Антон успевает только коротко акнуть, прежде чем Арс начинает обратный отсчёт и группируется в подготовке. Он прыгает на миллисекунды раньше, утягивая тянущего испуганное «Ы-ы-ы» Антона вверх и вперёд — приземляются оба раньше, чем тот успевает сматериться. Рука так в руке и остаётся. Они обмениваются триумфальными улыбками, и Арсений вдруг дёргает головой в сторону леса, одними губами спрашивая: «Пойдём?». Куда они собираются идти Антон не уверен, но в ответ кивает и успевает бросить девушкам извиняющиеся благодарности, а Арсений машет на прощание через плечо, когда они пускаются в бегство. Лёгкие выдыхаются всего через несколько метров после попадания за опушку, и Антон останавливается, с некоторым сожалением высвободив руку из плена, чтобы опереться о собственные колени и отдышаться, пока другая рука придерживает венок. Арсений легко смеётся, рассматривая проглядывающие сквозь листву звёзды. — Напомни мне пожалуйста, зачем и куда мы убежали? — скривившись, словно пробежал не меньше сорока километров, просит Антон. — А что, ты хотел остаться? — Арсений спрашивает с явной надеждой на отрицательный ответ — такой и получает. — Ну вот и замечательно. Там, в общем-то, делать всё равно больше нечего: они сейчас поскачут ещё немного, а потом пойдут к озеру дальше отмечать. — А мы куда? Не в храм же? — он, как ребёнок, боящийся зайти попить воды, чтоб не загнали домой, возвращаться пока сильно не хочет. — Нет конечно. Мы к реке. — К русалкам? Они постепенно возобновляют ход. — Не-а, русалок там, к твоему возможному сожалению, не будет: они тоже сейчас вместе с водяными уплыли к озеру. А что, тебе кто-то понравился? — Арсений деловито поправляет венок на голове и будто вообще не обращает внимания на Антона, который тем временем заглядывает ему в лицо в попытках найти отголоски разума. — С ума сбрендил? Какие мне русалки? Мне б тебя одного потянуть, — он смешливо выдыхает, и только потом понимает, как это звучит. Однако, как сказал бы Арсений, окинувший его странным взглядом, слово не воробей: вылетит — не поймаешь, а значит что сказал, то и сказал. Пусть воспринимает как хочет, не то чтобы это может на что-то повлиять. У реки прохладно и до необычного тихо — только вода журчит совсем ненавязчиво вместе с шелестом листьев на ветру. Здесь даже вездесущих сверчков не слышно, будто и они убежали к устью, праздновать. — Слушай, — нарушает покой Антон, пока они усаживаются на знакомый уже помост, свесив босые ноги, — а почему именно «Иван Купала»? — В каком смысле? — Арсений осторожно болтает ступнями в воде. — Ну кого он столько купал, что ему такое имя дали? — Ах, ты думаешь это по такому принципу работало? — он смеётся. — А меня по такой логике как должны звать? — Ну давай подумаем, — Антон театрально прикладывает палец к губам, другой рукой обхватив себя за талию. — Арсений Хранила скучно звучит, ну хранил и хранил… Арс, ну тут оскорбительные варианты так и просятся, прости. — Например? — тот с любопытством поднимает брови. — Арсений Мудила, Дебила, Душнила… Арсений спускается на помосте чуть ниже и дёргает ногой — Антону приходится с хихиканьем увернуться, согнув одну ногу и перенеся вес на другое бедро, чтобы вода не зашла слишком высоко. — Я предупреждал! А вообще, не знаю… Арсений Сушила бы подошло. — Это ещё почему? — прыскает Арсений, скорчив непонимающую моську. — Ну ты постоянно бельё сушишь! Я как ни проснусь — развешиваешь, как ни выгляну — ты на крыльце, у верёвки, как ни сфоткаю — книжку за развевающимися простынями читаешь. — Ты меня фотографировал? Антон смущённо замолкает. И почему Арсений вообще именно за это из всего списка зацепился? — Ну да, — признаёт он, шмыгнув носом. — Показать хотел, как надо, а то у тебя всё время фокус не там и кадр размазанный. Это даже не враньё: он и правда сделал первую фотокарточку — как раз среди белого постельного белья и стиранных трусов в персик — только чтобы продемонстрировать, как это может выглядеть, и научить потом Арсения, но потом то ли отвлёкся, то ли просто загляделся на результат, и в итоге оставил кадры себе. А потом сделал ещё несколько, чтобы… чтобы. — Понятно. Сушила так Сушила, — Арсений смешливо выдыхает через нос, и Антон немного разжимает булки. — Нет, на самом деле ты не так уж и неправ: то, что сейчас принято называть фамилиями, и правда давали в честь принадлежности какому-то человеку или вида деятельности. Просто под купанием подразумевается крещение, — Антон издаёт понимающее «А-а-а», — Иоанн Креститель омовением людей занимался, вот и… вот. Арсений смотрит на болтающего ногами в воде Антона ещё какое-то время, а потом вдруг касается падающей на лоб светлой чёлки, убрав одну прядку. — Антон Кудрила, — улыбается он. — После бани прям совсем одуванчик стал. «Одуванчик» прячет смущение в усмешке, пальцами поправляет чёлку и отводит взгляд к переливающейся в лунном свете водичке, мягко обволакивающей непривыкшие к хождению без обуви ступни. — Приятно видеть, как здесь, — вдруг прокашливается Арсений, — спокойно, но живо одновременно, что ли. — А это типа что-то необычное? — Антон ставит локти себе на колени, а на ладонях устраивает голову, повернувшись к Арсению в готовности слушать. Если тот, конечно, и в самом деле созрел что-то рассказать. — Почему? А судя по глубокому вздоху и мелькнувшему между губ языком, так и есть. — Видишь во-он там, на том берегу? — Антон прослеживает направление, указанное пальцем, но взгляд утыкается только в раскиданные камни и темноту за деревьями. — Камень? — уточняет он, и Арсений кивает в ответ. — Он там не просто так, — Антон надеется, что неправильно догадывается, к чему он ведёт, — это что-то вроде… кургана, — но в итоге догадывается правильно. Сердце летит с обрыва, а вода вдруг становится слишком холодной, но виду он не подаёт: только садится ровно и поджимает губы, внутренними кончиками бровей упираясь в злосчастную чёлку. — Как много тебе рассказали русалки? — Арсений спрашивает на выдохе. — Да вообще ничего не рассказали, если честно, — разочаровывает его Антон. — Только типа намекнули, что ты… что-то там можешь. А это ты его?.. — Нет! Боже, нет, — сразу отнекивается тот, и от сердца немного отлегает. — Но ты не спеши очаровываться. Я же говорил, что дров наломал? Его я не убивал, да. — Так, давай по порядку. Арсений кивает и прекращает жевать собственные губы. — В общем, про кризис девяностых, я думаю, ты в курсе, хоть и тогда только родился? — Антон кивает. — Вот именно в те годы так получилось, что на храм наткнулся человек — как ты, только бежал он не от Сирин, а от других людей. Эда, насколько я помню, в лес кто-то вывез из-за долгов в городе, но у него получилось сбежать, а в поисках укрытия он в храм и залетел. Я был в шоке, конечно, особенно учитывая, что как человек из пророчества он точно не выглядел — я вообще, если честно, ждал девушку. А этот, думаю, ну бандит-бандитом, ещё и в наколках весь, — от того, с каким теплом Арсений этого парня описывает, становится больно. — Решил, что помогу, раз он просит, пообщаюсь немного, а потом, скорее всего, отправлю восвояси. В итоге мы как-то… сдружились даже. Довольно быстро, на удивление. Он и начитанным оказался, и по дому сам помогать вызвался, мол, хоть так тебе отплачу. На этих словах Антон вспоминает свою лень и чуть в реку не прыгает от чувства стыда и вины. — А потом он, знаешь, сам как-то примерно догадался, что вокруг происходит, позадавал немного вопросов и воспринял на удивление спокойно: с русалками пообщался, с Лешими даже, да и с вилами быстро стал на короткой ноге. А в один день как обычно пошёл к речке, вот этой самой, — Арсений легонько бьёт носочком по воде, — поплавать с русалками, или просто быстренько искупаться. Я дома задержался, уже почти час прошёл, его всё не было, — сердце бьётся где-то у Антона в горле, мешая дышать, — потом пошёл проверить, а… Арсений делает небольшой перерыв, чтобы сделать прерывистый вдох и в очередной раз увлажнить губы, запрокинув голову к небу. — Короче говоря, от кого бы он там ни скрывался, его нашли. Ида — ты же вроде говорил, что с ней общался? — с другими девочками сидела с ним на том берегу. Они тело в реке выловили, когда эти бандиты с ним расправились и ушли. Я помню, что они тоже плакали, а потом… потом нормальные воспоминания кончаются. Дальше всё как в тумане, как бы банально ни звучало, и это я не для того, чтобы снять с себя ответственность говорю, — голос у него дрожит, — я правда не помню, что именно произошло. — Я тебе верю, — почему-то Антону важным кажется сказать сейчас именно это. Арсений коротко дёргает уголком губ, но взгляда на него пока так и не опускает. — Я помню, как будто это вообще не со мной было, что резко стало как-то холодно. И удовлетворение от того, как я этих… нелюдей нашёл, тоже помню. Я с ними расправился, а когда очнулся, выяснилось, что под горячую руку не только они попали. Больше всего досталось русалкам, которые были близко, когда я… взорвался? Несколько из них погибли, Ида чудом жива осталась, доплыла до вил, а потом у неё первой из всех хватило сил на то, чтобы со мной вообще заговорить. Она пыталась меня убедить, что они понимают, что я не специально, и вообще не мог это контролировать, и что за такое нельзя винить. Только вот я помню цвет воды после… всего. За такое нельзя не винить. Но за попытку я ей до сих пор благодарен невероятно: у неё в сердце целая планета поместится. Значит, не просто так Ида Антону такой хорошей показалась — но ситуация, мягко говоря, пиздец, конечно. — Лешим тоже досталось — не им самим, а их животным, что ещё хуже. Лешие хоть подлечиться могли бы, а тут… Полубог или нет: такая концентрация вины любого бы убила. Медленно, пожирая изнутри… — А, ну и храм я разнёс, но это я уже в своём сознании был. В трапезной вещи Эдика хранились, и я когда вернулся, после всего, что было… короче, хотелось на чём-то это выместить, а на себе бы всё равно не вышло, вот и получилось, что получилось. — Господи, Арсений… Тот выглядит уже гораздо спокойней, и Антону хочется думать, что это потому что после рассказа стало хоть сколько-нибудь легче. Оба хранят молчание ещё какое-то время, пока не вздрагивают от далёких радостных криков и откровенного мужского ржача. — Люди тоже празднуют, — тихо усмехается Арсений. — По-своему, но тоже гуляют. Вдалеке слышатся хлопки, а потом в небе над деревьями показываются фейерверки. — Слушай, — Арсений, наконец, поворачивается к Антону и смотрит прямо в глаза, — я пойму, если ты после такого захочешь уйти, — Антон сразу принимается активно махать головой. — Да подожди, ты хоть подумай. Ты же явно на такой пиздец не подписывался? Кажется, это первый мат, прозвучавший из его уст. — Называешь вещи своими именами, я явно плохо на тебя влияю, — усмехается Антон и пожимает плечами. — Ну, я в тебе разочаровался, я ухожу, давай, пока, — он выговаривает в удивлённое лицо и притворяется, будто собирается встать, а потом падает обратно на задницу, выразительно цокнув языком: — Ты этого ждал, Арс? Тот смеётся с явным облегчением. Антон не знает, что тут вообще надо говорить, но говорить начинает, стараясь тщательно подбирать слова: — Мне очень сильно жаль, что тебе пришлось такое пережить. Вся вот эта история в целом и правда пиздец, и я не знаю, стоит ли вообще говорить, что ты не виноват. Мне кажется, ты тупо не поверишь, но я тебя виновным считать как-то не могу. Близкого тебе человека убили, это стресс ещё тот, а то, что тебя им так ебануло… Ну ты ведь не мог знать? Ты тогда не мог это контролировать, не мог ожидать такого всплеска… сил, или как это назвать. Так и как тогда ты должен был это предотвратить? — Незнание не освобождает от ответственности. — Арсений. — Ну что? — глаза у него даже почти кажутся человеческого цвета. — Ты несёшь ответственность, разве не заметил? Все эти годы. Я думаю, в своей тюрьме, в которую ты сам себя посадил, ты уже отсидел достаточно. Как мы сегодня убедились, так думаю не я один. Возможно, пора уже выйти, хотя бы чтобы показать, что ты изменился? Что ты там вернул контроль над собой, отпустил прошлое, и теперь снова готов помогать? — подумав, Антон добавляет: — И я не Эд, за меня можешь не бояться. Ну это если ты вдруг собирался, конечно… И я тоже могу и хочу помогать. Тебе, лесу, нежити, если её можно так назвать. Это невероятно, пиздецки сложно, я понимаю, но надо как-то стараться жить дальше. Сегодня вот у тебя уже получилось сделать шаг: мы вон часть обломков из храма на хорошее дело пустили. Кайф же? Салюты продолжают взрываться в небе разноцветными фонтанчиками, находя отражение в воде у них под ногами. — Я понимаю, — кивает Арсений, — но это сложнее, чем кажется. — Конечно это сложно! Но тот факт, что ты вообще смог, считай, в одиночку после такого банально выжить, да ещё и продолжить выполнять своё это «предназначение»… Ты пиздец сильный, на самом деле, Арс. И не потому что сын какого-то там ультрамагического ублюдка, а потому, что ты — ты. Ты не позволил этой части себя взять верх, ты остался… человечным, что ли? Прости уж, если это звучит принижающе. — Вовсе нет, — Арсений щебечет. — Именно люди частенько меня очень сильно удивляют. — У тебя теперь есть я, в конце концов. И мостик какой-то там с человеками вроде выстраивается. Это же прогресс, ты сам говорил. Всё получится. И у тебя, и у русалок, и у леса. — И у тебя, — добавляет Арсений и смотрит совсем мягко: в глаза даже возвращается прежний блеск. Он внимательно, как умеет, разглядывает Антона в тишине ещё долгую минуту, а потом осторожно озвучивает какой-то свой вердикт: — Тебе очень сильно идут цветы, кстати. Антон рассеянно трогает венок на голове — он про него уже и забыл. — А мы не должны их это… в воду пустить? — вспоминает он недавнюю арсеньевскую лекцию. — Должны. Как раз уже за полночь. Так и поступают. Осторожно, чтобы не свалиться самим, по очереди укладывают их на поверхность воды и по традиции отпускают в свободное плавание, вместе с ними отпуская и прошлые травмы, и часть перенесённой боли, будто избавляясь от лишнего груза. Только вот что-то идёт не так, и один из венков — васильковый, под Арсовы глаза — по течению плыть отказывается категорически: цепляется за какую-то веточку и в итоге застревает у сваи под Антоном, слегка изогнувшись вокруг неё и потеряв круглую форму. Антон издаёт страдальческий стон и рыскает глазами по округе в поисках длинной палки. Ненадолго отбегает под чужим пристальным взглядом, чтобы, вернувшись, подобранной клюкой выловить венок и отдать Арсению для второй попытки. Он, успешно насадив цветочное кольцо на палку, выпрямляется в исходное положение и оборачивается на Арсения в ожидании услышать, что это какая-нибудь плохая примета, но тот только смотрит на него абсолютно счастливыми глазами и улыбается так радостно, что становится даже страшно. — Чего? — он спрашивает с некоторой опаской. — Арс? — Ты в курсе, что мог просто подтолкнуть его, чтобы он дальше поплыл? — тот бережно принимает промокший венок и откладывает его в сторону. — Ой… Я как-то почему-то не подумал даже, — он хихикает виновато. — Ну чё ты от меня хочешь вообще, у меня мозги ещё в бане поплавились вкрай, блин. Арсений только медленно мотает головой, словно в неверии, а потом, помявшись, накрывает его руку своей. У Антона внутри что-то дёргается, пальцы обдаёт жаром, и он разворачивает руку так, чтобы переплести их с чужими, почувствовать ещё и их тепло. — Антон, спасибо, — Арсений произносит едва слышно, поглаживая костяшку Антонова большого пальца подушечкой своего. — Вообще за всё. Он сейчас выглядит таким… нежным? Уязвимым? Будто последняя броня спала, вместе с копьями, колючками и различными ловушками, расставленными по полу. В глаза смотрит со всем доверием и руку сжимает так крепко, что это ощущение прочности связи, какой-то надёжности, по венам доходит до самого сердца и заставляет его биться гораздо ощутимей обычного. — Можно тебя поцеловать? Кто это спросил? Антон? Не может быть. Однако, Арсений почему-то с улыбкой отвечает «Конечно», и, если у него не проявилась вдруг шизофрения, ответ этот по идее должен быть предназначен именно Антону. Он шёпотом добавляет: «Только в этот раз нормально», — тянется вперёд, касаясь, и шумно выдыхает через нос, когда чужие тёплые губы толкаются в ответ. Арсений улыбается в поцелуй, обхватывает лицо руками, пока Антон за талию притягивает его чуть ближе и языком лениво проникает в приоткрытый рот: медленно, не торопясь скользит по длинным клычкам, облизывает чужой язык, который горячей змеёй подаётся навстречу, толкаясь. Поцелуев, которые бы ощущались так правильно, Антон в своей жизни вспомнить не может. Да сейчас и не хочется вспоминать вообще ничего и никого другого: важны только эти мягкие губы, эти прикосновения языка, это замирание в груди и этот узел в животе. Арсений коротко мычит от удовольствия и руками зарывается в волосы, поглаживает пальцами затылок, а потом смелеет и забирается на колени, удобно обвив шею руками. Слух режет шорох какой-то бумажки, и Антон собирается полностью его проигнорировать, вместо этого пальцами забираясь под чужую рубаху — так давно хотел дотронуться до этих ямочек на пояснице… Он поцелуями переходит на подбородок, а потом на шею, которую так удобно подставляют, часто дыша. Сначала просто касается тонкой кожи губами, потом целует мокро, оставляя влажные следы, а потом, услышав какой-то совершенно очаровательный звук, всё-таки возвращается к губам, еле сдержавшись, чтобы не укусить. А потом резко отрывается, вспомнив, что за бумажку сегодня утром засунул себе в карман. — Что такое? — обеспокоенно выдыхает Арсений. Антон разворачивает кусок письма, достав его из кармана, и молча даёт ему в руки, с досадой прикусив губу — отрываться не хотелось категорически, но это сейчас кажется важнее. Тот ожидаемо слезает с колен, читает, слегка нахмурившись, а потом опускает руки вместе с письмом. — Интересно. Я думал, всё сжёг, а ты вот умудрился наткнуться, — он вдруг ухмыляется. — Почему-то я не удивлён. — Это… Эда письмо? Или Эду? — Его, да, он хотел рискнуть и отправить маме по почте. Не успел. — Извини, блин, я не хотел опять… — Нет, ты правильно сделал, — Арсений укладывает бумажку себе на руку, подняв её на уровень глаз, и та вдруг вспыхивает. Оба завороженно наблюдают, как огонь сжирает бумагу, и Антон вовремя одёргивает себя, чтобы не выбить её у Арсения из руки — очевидно, что раз тот даже не вздрагивает, когда огонь касается кожи, значит ему не больно. Бывшее письмо догорает дотла, и Арсений, благодарно улыбнувшись Антону, сдувает пепел с ладони, а ветер по-дружески его подхватывает, разнося мелкие частицы вслед за течением.