Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

Антон мажет по уголку растянувшихся в улыбке губ, целует сначала нижнюю, потом верхнюю, а затем достаётся и показавшемуся языку — пока его обладатель не притягивает за шею ближе, углубляя поцелуй. Горячо. Ещё одна теплостанция разворачивается где-то в районе паха, когда Арсений закидывает на Антона ногу, приятно придавливая к постели. Он даёт себе волю и решает воспользоваться таким приглашением: пальцами невесомо ведёт от колена по бедру, самыми кончиками чувствуя лёгкий пушок, доходит до и без того задравшегося халата и всей ладонью скользит под ткань. Арсений шумным выдохом обжигает щёку у самого носа и тоненько стонет на грани слышимости, позволяя обхватить себя за бедро и прижаться ещё ближе. Наличие под халатом нижнего белья Антона то ли удивляет, то ли разочаровывает — с каких пор он вообще его носит? Трусы хоть, интересно, его, или успел наглым образом спиздить? Столько вопросов и ника-… Арсений бёдрами подаётся вперёд и потирается о чужой пах. Вопросов больше нет. Есть только неистовое желание сжать так правильно лёгшую в руку ягодицу и толкнуться в ответ — а потом вовсе вжать Арсения в кровать и облизать с головы до ног к чёртовой матери. Вместо этого Антон снова спускается рукой чуть ниже, указательным пальцем поддевает «штанину» боксеров, вместо холодка шёлкового халата мельком насладившись контрастным жаром чужой кожи, а потом целомудренно укладывает руку поверх бедра. Арсений не настаивает: подстраивается под темп и целуется теперь так же лениво, тягуче, будто растягивая удовольствие. Куда ещё его растягивать — непонятно, потому что губам такими темпами никакая гиалуронка для соответствующего вида не понадобится. Насколько Антон может судить, после поцелуя у реки они друг от друга отрывались только чтобы переодеться. Хотя нет, до дома они тоже, по сути, шли вполне нормально, хоть и держались за руки, как подростки: лишь изредка останавливались то с подачи одного, то другого, чтобы коротко чмокнуться в такой настраивающей тишине под кронами деревьев, словно закрывающих от всего мира. У Антона всю дорогу до невозможности кружилась голова и ощутимо горели щёки, а сердце то и дело сжималось в изюминку от волнами накатывающего счастья — да и за ночь ничего не изменилось. И это тоже вовсе не удивительно. Спать они привычно легли вместе, только вот теперь совсем не ломались, укладываясь практически нос к носу. Очень, кажется, долго пролежали просто так, разглядывая друг друга, словно видят впервые, а потом оба одновременно потянулись вперёд, больновато стукнувшись носами: смех пришлось сцеловывать, тут ничего не попишешь. По ощущениям, так они и уснули — соприкоснувшись губами и деля дыхание на двоих. Мир до сих пор плывёт, а Антон без особых сомнений плывёт вместе с ним, даже и не думая ни о каких спасательных кругах или шлюпках. — Мы вставать сегодня будем? — по-утреннему хрипит он, а в ответ сразу получает коротенький поцелуй. — Ну ёмаё, — ещё один. — Арсени-ий, — тянет укоризненно и напоследок крепко впечатывается в губы сам. И всё-таки вставать надо: пельмени с макарошками сами себя не купят, а третий день питаться одними салатами Антон не готов. — Совести у тебя нет, Шастун. Антон с демонстративным кряхтением выкарабкивается из-под чужой ноги и неторопливо поднимается, всё стараясь от Арсения прикрыться — как будто тот не чувствовал, что там за движ происходит у него в штанах, вот буквально только что. Спасибо за очевидное наличие у Арсения чувства такта; его хватает, чтобы не бросить никаких интересных комментариев и не загнать Антона в ещё более неловкое положение. — У меня вообще зубы не чищены, тебе норм? — Антон спешно натягивает джинсовые шорты. — Более чем. Ты же в курсе, что люди когда-то вообще зубы не чистили? — по-лисьи ухмыляется Арсений. — Я очень, безумно просто рад, что в какой-то момент такая часть личной гигиены стала обязательной, но твоё вот это вот с тем, с чем мне в своё время приходилось мириться, и рядом не стоит. — Подожди, то есть ты… — поскрипев шестерёнками, оборачивается Антон. По идее, то, что Арсений за всю свою долгую жизнь встречался с другими людьми, не несёт в себе абсолютно ничего удивительного, — до этого даже можно было дойти самостоятельно, включив некоторую логику, — но Антон удивляется всё равно. — Я — что? — Арсений переспрашивает, усаживаясь на постели. — Целовался? — он поднимает брови и делает такое умилённо-снисходительное выражение лица, словно перед ним маленький ребёнок, задающий наивные вопросы о самых базовых вещах. — Антон, ну ты серьёзно? — А что я-то, блин? Ну я не задумывался как-то о таком, тут не до того было, уж извините. Он тараторит, оправдываясь, и Арсений мягко смеётся, под конец наклонив голову вбок, точно рассматривает под другим углом. — Я, естественно, выбирался иногда из дома, во все периоды жизни. И, естественно, иногда хотелось удовлетворить некоторые свои… потребности. И, естественно, иногда это очень даже получалось, — он поясняет таким уверенно-хрипловатым, но при этом всё ещё мягким голосом, что у Антона внизу живота что-то скручивается в улитку. Он сглатывает, не зная, что вообще сказать, а Арсений продолжает сам: — Это даже интересно было, учитывая, что приходилось увлекать их сразу и до ночи, чтобы не хотелось расставаться больше чем на час. — А ты так… с парнями или с девушками? — почему-то Антона интересует именно это. — И с теми, и с другими. В этом же нет никакой проблемы? — Нет! — Антон активно мотает головой. — Нет конечно! — он делает небольшую паузу, занимает себя надеванием футболки, а потом всё же спрашивает, усевшись обратно на кровать и отмахнувшись от страха пожалеть о своём вопросе: — И как, легко получалось? — Ну как тебе сказать… Зачастую — да, — неприятный и не совсем понятный Антону ревнивый кусь вспыхивает в груди тупой болью. — Но, конечно, не всегда. Разные бывали случаи. Арсений идёт умываться первым. Кристально-чистые капельки воды остаются на ресницах и смешно мокнет отросшая чёлка, а ещё нагибаться ему приходится до того низко, что Антонов взгляд сам собой то и дело съезжает на самую выразительно выпяченную часть его тела. Никаких домогательств — сугубо эстетическое наслаждение плавными изгибами. — И что, ни разу не влюблялся? — вот тут Антон точно пожалеет. — Любопытство кошку сгубило, ты в курсе? — Арсений плечом опирается о стену, скрестив руки на груди и улыбаясь одними глазами. — А я похож на кошку? — На кота похож, — у Антона аж брови подлетают от такой внезапной констатации — или лучше было бы сказать «котстатации»? — Иногда. Особенно когда на солнце щуришься, — Арсений расплывается в улыбке. — А отвечая на твой вопрос: влюблялся, конечно. Я вообще влюбчивый. Понятно. У Антона, против его воли, внутри что-то обрывается, и в мозг закрадывается депрессивное осознание: он не особенный. — Но то было поверхностно, — уже серьёзней продолжает Арсений, и полетевшая было куда-то надежда зависает на полпути в ожидании. — Я старался себе не давать привязаться, ну сам понимаешь, вон даже Эдвард этот в Сумерках что-то такое нёс. Максимум возвращался через какое-то время, чтобы познакомиться с человеком заново и хоть так немного времени вместе провести, а такое тоже быстро надоедает. Он вдруг глубоко вздыхает и садится рядом, заглядывая в лицо. — Антон. — М? — Если ты хоть на секунду посмеешь подумать, что у нас с тобой такая же ситуация — я клянусь, я тебя укушу. А я больно кусаюсь, — Арсений в улыбке демонстрирует клыки. Антон усмехается, а потом вспоминает, что лучшая защита — это нападение, и подаётся вперёд, практически соприкоснувшись губами, только чтобы сразу после куснуть потерявшего всю свою бдительность Арсения за ухо. После его слов действительно немного отпускает: особенно когда приходится с хохотом выпрыгнуть в окно в попытке убежать от последствий своей коварной атаки.

***

За нарезкой свежих овощей к завтраку Антон замечает в окне целую компанию из детишек, самому старшему из которых не больше лет десяти — среди них и та девочка, недавно разглядывавшая храм издалека. Ребята и сейчас держатся поодаль; о чём-то заговорщически перешёптываются и будто всё не могут решить, стоит ли подходить. Антон эгоистично надеется, что подойти они всё же не решатся, потому что чего тогда с ними делать, и как вообще объяснять хоть что-то, он, честно говоря, понятия не имеет. — Арс? Ты видишь? Тот очевидно смотрит в ту же сторону, так что можно было и не спрашивать — но в ответ только с улыбкой кивает. — А чё делать, если они решат зайти? Они же обосрутся, подумают мы психи какие-нибудь. — А мы по-твоему нормальные? — Арсений усмехается в ответ, ссыпая аккуратно нарезанные помидоры в пиалу из какого-то тёмного дерева. — Ты — точно нет, — прыскает Антон, — но и не прям псих же. Нет, а ты прикинь, они пойдут ещё родителям скажут, что тут в лесу какие-то дядьки — они же с вилами и факелами придут. Я бы и сам, если честно, подумал, что мы педофилы какие-то неадекватные, и сам бы с факелами пошёл. — Нет, почему, можно же себя нормально с детьми вести? Просто объяснить, что это старый храм, а мы, не знаю, реставрацией там занимаемся, «сказки» про Ладу и богов рассказать — как взрослым. А если родители придут и вдруг смогут нас увидеть, то и с ними просто пообщаться, рассказать историю этого места, чтобы какое-то доверие заслужить. Оно бы нам, может, и на руку было. Антон пожимает плечами и в принципе соглашается, чихнув себе в локоть для полной достоверности. — Вот, видишь, значит правда! — Антон в ответ машет рукой и сдавленно хихикает, морща раздражённый нос. — Кстати, а ты в курсе, почему до сих пор только дети храм видят? Ни разу же никого постарше не было… — Ну я могу только предполагать, — разводит руками Арсений. — Но может это какая-то тема с чистотой помыслов? Мол, сам храм и его защита пока допускает только тех, кто точно вреда не причинит? — Это дети-то вреда не причинят? — Антон испускает пафосное «хо-хо», но потом быстро оправдывается: — Нет, звучит как будто бы даже логично, я не спорю. Но детям я бы так не доверял, конечно. — Ну смотри, один раз, пока ты в деревне был, я видел, как тут пацанёнок с мамой проходил — грибы искали. Ни он, ни она в эту сторону даже не посмотрели. Не знаю, может дело в маме было, а может?.. — А может пацан какой-то не очень добрый, получается… Антон задумчиво отправляет кружочек — или «рондель», как назвал такую нарезку Арсений, — огурца себе в рот. Если эта теория так же правдива, как кажется, то добьются ли они вообще когда-либо того, чтобы в храм ходили люди? Чтобы кто-то молился? Приносил подношения? Или так и будет, как с Мьёльниром, — «в храм попасть сможет лишь достойный»? Того ли хотела Лада, оставляя своё поручение Арсению? Антон заканчивает с нарезкой и заключает, что нехер было говорить такими туманными формулировками. В любом случае, всё, что он сейчас может — это помочь вычистить главный зал, который Арсений упорно кличет трапезной, от мусора да плохих воспоминаний, и просто находиться здесь, своим присутствием ниточка за ниточкой связывая свой родной мир с этим кусочком Арсеньева. До способов этот процесс ускорить никто из них пока не дошёл, хотя один читал старые книги да рукописи с мифами, преданиями, легендами и всем, что с ними связано, сначала с сухой целью что-то найти, а потом из искреннего интереса — а другой просто много думал, вспоминая собственные познания и опыт в делах божественных. — Я же, кстати, в деревню собрался сегодня, — вспоминает Антон. — К Серёге забежать хотел и чего-нибудь быстрого подкупить на обратном пути. Нам надо что-нибудь? Арсений мычит с укропом во рту и машет головой вместо отрицательного ответа. — Я бы попросил привет передать, но сам понимаешь, — он театрально пожимает плечами. Антон открывает было рот, чтобы что-то ответить, но спотыкается о противное чувство — будто хотел вместо смешливой ремарки сказать что-то очень важное, но не может вспомнить, что именно. От такой дереализации на мгновенье сильно кружится голова, но он лишь легонько ей дёргает и хмурится, сбрасывая странное наваждение. Дети подойти ближе, к Антоновому облегчению, так и не решаются — убегают обратно в сторону деревни, отбивая палками высокие кусты. А вскоре Антон и сам следует туда же, только, к сожалению, без попутных сражений с листвой. Если, конечно, не считать того, как в один куст он всё же вписывается, засмотревшись себе под ноги и погрузившись в совсем недавние воспоминания. Они всё ещё кажутся какими-то далёкими и совершенно не реальными — ну серьёзно: поцелуи? Острота чужих клыков, сразу сглаживаемая мягкостью горячего языка? Сильные, но оттого не менее нежные мужские руки, хватающиеся за волосы, талию, бёдра, руки, в конце концов, и поглаживающие шею с загривком? Глухие стоны и жар чужого тела с плавными изгибами прямо у Антона под пальцами? Звучит как бред. Только вот растянувшиеся в сытой улыбке губы до сих пор покалывает фантомными касаниями, а от тихих помыкиваний, всё эхом звенящих в ушах, внизу живота ощутимо теплеет — и это всё реально более чем. Таким по-идиотски влюблённым Антон себя, кажется, ощущал в последний раз классе в девятом, когда проиграл девочке, которая ему тогда нравилась, в карты на поцелуй. Больше такой эйфории от малейшего касания он вспомнить не может. Потому и приходится немного себя осаждать, вспомнив, что у Арсения такое точно не впервые, и даже если он действительно чувствует хоть часть той особенности этих… отношений, что чувствует Антон — это наверняка ощущается для него совсем по-другому. Антон в своих размышлениях почти доходит до виноватых предположений о характере их связи с Эдом, но до Серёжиного дома, к счастью, доходит раньше. Он проходит в приоткрытую калитку и сюсюкает радостно затявкавшему Буселу, чья моська сразу показывается в окне — за дверью слышится какое-то копошение и басистый смех, а потом на пороге появляется сам Серёжа. — О, здаро-ова! — Бусел мешает нормально поздороваться, мельтеша у хозяина под ногами. Поэтому Антон лишь мельком бросает Серёже ответное «Дарова», чтобы сразу сесть на корточки и невнятным лепетом поговорить с разошедшимся пёселем, хорошенько потрепав его за ушами — тот от такого даже успокаивается, хоть и продолжает с энтузиазмом вилять хвостом и агрессивно дышать Антону в лицо. — Охранник, ёмаё, — смеётся Горох и жестом приглашает войти. В уютной гостиной, обставленной в лучших традициях советского стиля, — включая старенький стеллаж из тёмного дерева, — за маленьким столиком устроились ещё двое гостей: Макар, которому и столик, и кресло явно малы, и незнакомый мужчина с кичкой на голове и серьгой в ухе, которому и столик, и кресло как раз впору. Играют в дженгу. Даже, скорее, доигрывают, потому что жить башенке осталось точно недолго. На фоне идёт повтор по всей видимости недавнего футбольного матча; звук исходит от ноутбука, который своей современностью резко выбивается из общей картины — как и плазменный телевизор, установленный в специальном разъёме того самого родного стеллажа. Прогнозы относительно скорого окончания игры оправдываются, как только Антон переступает порог комнаты: башня, стараниями подрагивающих пальцев Ильи, явно не предназначенных для такой ювелирной работы, разваливается с мелодичным постукиванием. Макар поверженно матерится, несильно ударяя кулаком о стол — сокрушается. А вот победитель с триумфальным кличем отправляется в танец по комнате; по пути Антона и замечает, наконец. — О! — с неловким смешком застывает он и сразу протягивает руку для приветствия. — Здравствуйте! А мы тут это, дженгами балуемся. — Я заметил, — Антон усмехается и охотно руку пожимает. Представиться самостоятельно он не успевает — знакомит их, по всем правилам этикета, Серёжа. Антон со смешливым «О-о!» сразу встаёт между ними, чтобы желание загадать: мужчина с кичкой оказывается Гороховой тёзкой. Загадывает, конечно, какую-то фигню наподобие «Найти сто рублей», хотя, учитывая всё, что он узнал за последний месяц, возможно стоило бы отнестись к этой традиции серьёзней. Его приглашают четвёртым игроком и Антон, недолго думая, соглашается. В кресло, обшитое светлой тканью в крупный квадрат, приземляется как раз вовремя — в глазах вдруг темнеет, мир начинает плыть, как если бы он резко с постели поднялся, а лёгкие на долгое мгновенье сдавливает непонятной тревогой. Отступает это всё, однако, так же быстро и неожиданно, как пришло — словно пугается стука глубокой тарелки с чипсами о журнальный столик и пшыка открывающейся бутылки пива.

***

— О-о, ну я пошёл, давайте. Макар в очередной раз шутливо прощается под общий смех, в очередной раз проиграв в карты. На них от дженги, в которой Илье категорически не везло, плавно перешли ещё пару часов назад — футбольный матч сменяется чьим-то шикарным плейлистом, которому подпевает каждый, кроме Серёжи-не-Гороха. Он с недоумением ржёт над русским рэпом; Антон утверждает, что тот просто не ценит классику, а Илья с Горохом согласно кивают, продолжая выговаривать знакомые куплеты. Везти больше Илье, однако, не начинает и здесь. А учитывая, что играют они на правду или действие, ему это нравится с каждым разом всё меньше — вот так уходить он, например, собирается уже в третий раз, но упорно продолжает выбирать «действие». — Да выбери ты уже правду, ради бога, — уговаривает его Горох. — Э-э, не, так неинтересно же! — Серёжа возмущённо бренчит крестом в ухе: сейчас его очередь загадывать Илье или то, или другое. — Мы же, блять, не в первом классе, ну! Кто ему виноват, что он проигрывает? — Да ладно тебе, Илюха с некоторыми действиями и за неделю теперь не управится, сжалься над человеком! — Не, — Макар бухается обратно в кресло и решительно выдыхает — так серьёзно, будто сейчас примет самое важное решение в своей жизни. — Так не по-пацански. Действие! Серёжа с не менее серьёзным видом опирается локтями о стол, переводит взгляд со своего тёзки на Антона, которому Илью тоже, на самом деле, уже жалко, и всё-таки, забавно поджав губы, проявляет милость: — Расскажи… позорную историю какую-нибудь, прям вот из недавних. — Достойно, достойно, — комментирует Горох и со смешком откидывается на спинку, приготовившись слушать. — Ну какое это действие, ну мужики! — Макар печально хмурится и по-детски скрещивает на широкой груди руки. — Давайте нормально! — Ну какой ты… я ему доброе дело, значит, делаю, а ему ещё не нравится! — Серёжа угрожающе машет карточкой у себя перед лицом, словно собирается запустить её в Илью, как сюрикен. — Рассказывай давай, не пизди! Нормальное действие. Тот выдыхает, смиряясь, видимо, с ситуацией, но над историей долго не думает — на удивление. — Короче, прям свежачок есть, — он устраивается в кресле поудобнее: укладывает стопу одной ноги на колено другой, по пути чуть не снеся стол. — Вчера вечером гулянки же были? — все синхронно кивают, хотя у того же Антона гулянки точно были совершенно другого характера. — Ну мы с пацанами выпили нормально так, но не прям в зюзю, в зюзю мне бы жена не дала. Я, простите, джентльмены, за такие подробности, — Илья с недюжинным изяществом поправляет невидимую шляпу, — ссать захотел. Пошёл, короче, подальше и от реки, и ото всех, прям в лес, а то там дети, ну мало ли ещё увидят чё не то. Иду, иду, ещё иду, чёт задумался там о своём, а потом вижу — какой-то домина, ебать! А я это место знаю, мы грибы постоянно рядом собирать ходим, никогда там, блять, дома никакого не было. Серёжи поднимают брови в недоверии и хихикают, а Антон аж холодеет весь, насторожившись по максимуму. Это же не может не быть тем, о чём он подумал? — И что ты, зашёл? — спрашивает Антон будто не всерьёз, отпивая светлое нефильтрованное из своей бутылки. — Э-э, не-е, — натужно смеётся Макар, — я не настолько ещё поехал. Пошёл, короче, за другом — Андрюха который, Бебур, помните его? — все, кроме Антона, уверенно кивают. — Обрисовал ему ситуацию, чуть ли там не за ручку повёл к этому месту, и я вот на сто пятьдесят процентов уверен, что мы туда пришли, ну прям точно! Я думал, может ща постучимся аккуратненько, да и просто, понимаете, задокументировать хотелось, что там откуда-то новая постройка взялась. А вот хуй там плавал в итоге. Мы приходим, значит, а там, прикиньте, пусто — ну деревья, типа, и деревья, ваще по нулям. Я аж забыл, что вообще-то писить хотел. — Штаны долго стирал потом? — Серёжа смеётся, предварительно забавно булькнув в свой лимонад так, что приходится руками стирать сладкие капельки с бороды — алкоголь он, как выяснилось, не употребляет вообще ни в каких количествах. — Да я там реально чуть не обоссался! — присоединяется Илья, почему-то тоже потерев рыжую бороду: это, видимо, как зевота — заразительно. Гладковыбритым Антону с Горохом не понять, так что им остаётся только посмеяться за компанию. — Бебур ещё сразу так посмотрел на меня, по-врачебному, знаете. Как будто он в психушке, а не в стоматологии работает, ёмаё. Ну я ещё три часа стоял доказывал, что у меня не белочка, я в своём уме, а он только охуевше так по плечу меня похлопал и пошёл обратно. — Ты серьёзно щас? — с улыбкой интересуется Горох. — Ну вот блять, зачем бы мне такую ебаболу выдумывать? Я вроде не фетишист, чтоб мне нравилось, что меня вся деревня ебанутым считает. — Прям так уж и вся деревня? — Антон хихикает недоверчиво, а мысленно немного паникует, поставив эту историю первой в списке того, что с Арсением надо срочно обсудить. При мысли об Арсении снова возвращается это назойливое чувство тревоги, но в этот раз Антон придерживается тактики «Если что-то игнорировать, ему надоест, и оно уйдёт само» — только ногой по полу постукивать начинает чаще обычного. — О-ой, ты не представляешь, как у нас тут с этим весело, — тянет Горох. — Я как-то на лето с учёбы приехал, так каждая корова тут какого-то хера знала, что я в КВН играл и там в одной сценке разделся до трусов, — Антон бровями чуть не упирается в линию роста волос, и громко прыскает, с восторгом хлопнув в ладоши и завалившись на гениального комедианта. — Я подозреваю, что тут наверное маменька постаралась, но забавно было, конечно. — А мне чёт кажется, Андрей не тот человек, который станет так слухи распускать, — морщится Серёжа. — Он же ебать культурный. — Специально точно нет, но смотри, — Илья нависает над столом и принимается загибать пальцы, — девушке точно расскажет. А та тоже совершенно не со зла и не нарочно поделится с подружкой. Подружка уже хер знает, нарочно или нет, пойдёт обязательно похихикает над этим вечерком за чаем с семьёй. Там кто-нибудь обязательно предположит, что я реально что-то видел, но это всё ебучие инопланетяне, или американцы там, я хуй знает. Пойдёт в своём круге обсудит это уже абсолютно серьёзно, а там уже и всё, людей не в курсе мало останется. — Ну история всё равно не позорная, — всё возмущается Серёжа. — Вот если бы ты реально обоссался там, я не знаю… Или если б на тебя из окна этого дома нассали, а потом этот хер загадочно испарился — вот это кайф был бы. А это, ну-у… — Вот я Серёгу обожаю, — со смешком обращается Горох к Антону, — но иногда прям немного жалею, что мы тёзки. Он чуть не падает с кресла в попытке увернуться от прилетевшей в лицо Дамы Пик, а Антон вдруг под звуковое сопровождение из такого разного смеха понимает, как ему подобного не хватало. Справедливости ради, для полной идиллии и сейчас кое-чего не хватает. Кое-кого. Арсений бы сто процентов постоянно выбирал действие, а при выполнении хитрил так, чтобы сильно не страдать — это, конечно, при условии, что он бы вообще проигрывал. После нескольких следующих игр Антону поручают украсть сигареты; чего он, естественно, не делает, хоть и ломается пару минут, — в итоге возвращается с парой пачек, купленных вместе с небольшим пополнением к закончившимся закускам, и вопросов ни у кого не возникает. Потом приходится расстаться с одним носком — его оказывается необходимым подкинуть Серёжиному соседу на яблоню, — и погулять с Буселом. Последнее задание он выполняет с превеликим удовольствием, а когда все остальные всё-таки не выдерживают и присоединяются, скучать вообще не приходится. Уже ближе к вечеру, во время перекура, сходятся на том, что надо как-нибудь собраться той же компанией на шашлыки. Антон, спохватившись, спрашивает, можно ли будет привести друга: врёт, что он приехать погостить собирается, поэтому они его, мол, и не знают, и заверяет, что он им понравится обязательно — инициативу встречают со свойственным подвыпившим людям энтузиазмом. Илья притягивает к себе за руку во время рукопожатия и стискивает в медвежьих объятиях, Серёжу-поменьше приподнимает сам Антон, а Горох обходится куда более спокойными, но не менее уютными прощальными обнимашками с обязательными похлопываниями по спине. Люди вокруг потихоньку заканчивают свои дела и тоже расходятся по домам, нехотя отпуская дневную суету. Где-то поблизости кудахчет петух, с разных сторон слышится приглушённый заборами или стенами домов собачий лай, а из окон да дворов, мимо которых шагает Антон, доносятся то обеспокоенные какими-то своими проблемами женские голоса, то громкий, немного раздражающий даже мужской гогот, вперемешку с бубнежом телевизоров или шуршанием стареньких радио. Вполне вероятно, что кто-то из этих людей сейчас обсуждает ту самую Илюхину историю, делая свои выводы. Мимо то и дело проезжают представители поколения помладше на велосипедах — кто-то целой стайкой, некоторым членам которой приходится бежать за великом на своих двоих, а кто-то в одиночку. Антону, оставшемуся наедине со своими мыслями, вдруг впервые хочется увидеть дедушку, чьё завещание, по сути, его сюда и привело. Расспросить о его жизни здесь, о людях, о том, видел ли он что-нибудь странное, проживая в непосредственной близости от леса, узнать, почему оставил свой дом именно ему… Ну и от души поблагодарить. От лета прошёл всего один месяц, а потрясающих и вполне буквально нереальных событий с Антоном приключилось уже больше, чем за всю прошлую жизнь. Серьёзно, как он вообще, интересно, без этого жил раньше? С внезапным пониманием, что Арсений ведь наверняка деда-Матвея знал, он и входит в освещённый закатным солнцем лес. А потом, небольшим усилием переключившись из собственной головы в реальность, чтобы следить за тропинкой, резко чувствует: что-то не так. Антон на секунду останавливается, хмурится в попытках разглядеть или услышать что-то выбивающееся из общей обстановки, кроме собственного дыхания: всё тщетно. Шаг возобновляется — и ускоряется. За всё более густые кроны и без того света сейчас пробивается немного, но с каждой минутой темнеет всё стремительнее. Антон пытается успокоиться, уговаривает разошедшееся сердце — бояться, мол, нечего. Какая-то часть мозга прекрасно понимает, что здесь безопасно, что до храма осталось уже немного, что с тропинки Антон не сойдёт и никак не заблудится, и что плохое предчувствие, преследовавшее его целый день, вовсе не оправдывается. Это вообще наверняка и предчувствием-то не было: просто отчего-то повысилась тревожность, так бывает. Поводов для такого у этой рациональной части мозга, правда, найти всё никак не получается. Но они есть. Должны быть. Успокоиться не выходит. Антон ускоряет шаг ещё пуще прежнего — но не бежит, потому что так выдохнется быстрее; только начинает путаться в собственных ногах и к своему ужасу слышит теперь, что ускорился не он один. Агрессивный шорох и приглушённый топот гремят всё ближе, и сердце замирает вместе с Антоном, когда откуда-то сбоку раздаётся утробное рычание. Антон сглатывает, прерывисто выдыхает через рот, и с нескончаемым потоком тихих «Блять» пятится спиной назад, выставив одну руку вперёд, а другой накрыв губы, пока спиной не упирается в дерево. Волков к тому моменту показывается не меньше десяти, и Антон понимает — это конец. Они скалятся, наступают медленно, почему-то не торопясь совсем, и со всех сторон: организованно загоняют добычу в ловушку. Хочется закричать и позвать на помощь, но голосовые связки слабеют вместе с ногами, пока Антон лихорадочно соображает, что вообще может сделать. Вот уж точно не такой смерти он хотел. Он смерти не хотел вообще, если уж на то пошло, но думал, что неплохо было бы уйти как-нибудь героически — не так, чтобы про тебя потом писали в учебниках истории, а так, чтобы в чьей-нибудь конкретной семье, например, из поколения в поколение передавалась эдакая чудесная история спасения, за которую его будут благодарить ещё пару веков. Но одновременно умереть хотелось бы без боли, а это уже не слишком реалистично. Ещё есть теоретический выбор между смертью во сне, что точно должно быть незаметно и безболезненно, или уходом крайне нелепым, но, опять же, запоминающимся. Чтоб писали в газетах, а люди виновато посмеивались, боясь попасть за такое в ад. Но умирать не в теории, если честно, Антона сейчас не тянет вообще никак, поэтому вариант смириться и дать стае себя растерзать не рассматривается. И откуда только он слышал информацию, что на людей они не нападают? Хотя там, кажется, уточнялось, что это поодиночке и только если волк не голодный… Залезть на дерево? Могло бы сработать, но ближайшие ветки попрочнее да потолще находятся высоковато даже для Антона — зацепиться не за что, а допрыгнуть не получится. Он принимается дрожащей рукой шариться по карманам в искренней надежде найти там, допустим, пистолет для предупредительного выстрела в воздух, чтобы волки напугались и разбежались куда подальше — но находит только бесполезную зажигалку. Так, стоп, зажигалку? Зажигалку! Антон дотягивается до густого куста рядышком и поджигает листву на оторванной ветке — та вспыхивает совсем ненадолго, но волки действительно, судя по всему, пугаются: опасливо замирают и рычат, сделав пару шагов назад. К импровизированному недофакелу, подрагивающими рывками перемещающемуся вправо-влево, добавляется ещё одна веточка, а за ней и ещё, однако и этого хватает ненадолго. От горящей листвы толку мало; очень уж слабым выходит пламя, а сами веточки загораться отказываются напрочь — слишком влажные. Арсений, по своему обыкновению, вырастает будто из ниоткуда, отгородив от погавкивающих ещё пуще прежнего хищников — Антону кажется, что он вообще резко опускается откуда-то сверху, так и повиснув в паре сантиметров от земли. Арсовы плечи вздымаются и медленно опадают от глубокого вздоха. В самом воздухе сразу что-то ощутимо меняется; напряжение становится осязаемым настолько, что Антона словно придавливает к земле. Это же давление доходит и до лёгких, сжимая сердце и мешая дышать. Он падает на колени, делает рваные, хриплые вдохи, и в панике смотрит на Арсения — тот оборачивается сразу, и вместе с тем, как холодное свечение в его глазах на мгновенье утихает, сменившись обеспокоенностью, становится легче. Убедившись, что Антон поднялся на ноги, он поворачивается обратно к застывшим с прижатыми ушами волкам. Свечение теперь источает всё его тело, которое вмиг, кажется, увеличивается в размерах, опасной тенью нависая над бывшей угрозой. Поднимается холодный ветер, закручивая вокруг стаи листья и мешая нормально открыть глаза — даже Антону приходится прикрыться козырьком из ладони. Всё вокруг гудит, деревья скрипят, со всех сторон слышится жалкий скулёж, а потом серые подрагивающие пятна по очереди исчезают — то разбегаются волки. Ветер успокаивается; от резкой смены температур начинают гореть щёки, а Арсения теперь получается разглядеть нормально, хоть и со спины. Холодная вибрация исходит от него подсвеченными волнами, и с касанием каждой из них внутри всё словно застывает, а по спине беспрестанно бегут мурашки. Антон стоит совсем рядом и смотрит на него всё ещё сверху вниз, но сейчас ярче, чем когда либо, чувствует: Арсений его больше на совсем другом уровне, куда значимее жалких физических оболочек, да и находится гораздо дальше, чем казалось прежде. Арсений, тем временем, шумно вдыхает через нос, опустившись на землю и сделав пару шагов вперёд с закрытыми глазами, а затем хмурится и снова их распахивает — в этой яркой синеве, оттенка гораздо темнее, чем помнит Антон, неприкрытая угроза и столько мрачной, леденящей душу силы, что это даже пугает. Мурашки возвращаются. А когда он начинает говорить голосом, больше походящим на рычание, чем на его обычный бархат, обращаясь к притихшей темноте за деревьями, окружившей его со всех сторон, к мурашкам присоединяется и холодный пот. — ​Ꙗꙁъ​ ꙁнаю, тꙑ ​менѧ​ слꙑшиши. ​​Ꙗꙁъ​ ꙁнаю, ​ѻ​ ​чемъ​ вꙑ прѣговариваѥтесь ​оу​ ​менѧ​ ꙁа спⷭнїи, — точно искусственно усиленным голосом начинает он, эхом посылая ощутимую вибрацию по всему лесу; устаревшее наречие звучит не совсем привычно, но значение слов всё равно очевидно. — Раꙁвѣ нѥ ​ꙗсно, ​что такъ, ​скрꙑваꙗсь​ ​въ​ тѣни дрѣвьѥвъ да троусливо прѧчась ꙁа своими прислоужниками, вамъ ни къ чемоу ​нѥ​ ​прїити? Ꙁнаите: ​ооугрожаꙗ наслѣдникоу ​Ладꙑ, ​ вꙑ ооугрожаѥте і мнѣ​ ​тоже​. І​ какъ ​смеѥте​ вꙑ, троусꙑ, идти противъ ​своѥго​ Владꙑкꙑ?! — от гневного мороза Антон будто сам вот-вот задрожит, как листочек на ветру. Арсений делает короткий перерыв на восстановление дыхания, тут же задирает подбородок и заканчивает с вселяющим страх равнодушием в рокочущем голосе: — Дожидатьсѧ дрѫгаго ​раꙁа​ ​ꙗꙁъ​ нѥ станоу — вꙑ ꙁнаѥте, ​ка​ ​ꙗꙁъ​ гневаюсь, ничегѡ храшего васъ нѥ ждетъ. Ѥто​ первоѥ і послѣднеѥ прѣдоупрежденїѥ. Болѣ нѥ бѫдетъ. В глубине чащи что-то низко скрипит в ответ, постепенно отдаляясь. — Леший, — Арсений объясняет хрипловатым, но вполне обычным голосом, повернувшись к Антону. Взглядом упирается в землю, приходя в себя, а когда всё же решается его поднять, посветлевшие глаза блестят волнением и странной опасливостью. — Антон? — он с осторожностью подходит ближе и дожидается вопросительного кивка, глазами активно бегая по его лицу. — Ты меня помнишь? Антон сдвигает брови и промаргивается, помотав головой в попытке оправиться от первичного шока и силясь понять, с чего вообще возник такой вопрос. — Ну естественно, с какого такого перепугу мне б тебя не помнить? — басит он. — Слава богам, — с облегчением выдыхает Арсений. Он снова приближается, рваными движениями утыкается лбом Антону в шею и хватается за ткань футболки в районе живота, сжимая её с непонятным отчаяньем — и вот он уже вполне привычного размера. Антон, не думая даже, заключает его в кольцо рук, а носом упирается в тёмную макушку, прикрыв глаза. Ему тоже сейчас это нужно. — Мы с тобой два идиота, — дрожащим голосом выговаривает Арсений в чужую грудь, руками ещё сильнее натягивая футболку. — Два безмозглых, тупейших, дебильнейших придурка без царя в голове, и даром, что я тебя сильно старше. — Эй, что за оскорбления пошли? — Антон усмехается совершенно спокойно, взъерошивая волосы кончиком носа. Сил на эмоции не осталось никаких. — Вполне заслуженные. У нас сделка закончилась вчера. Связать этот факт хоть с чем-нибудь никак не получается ещё несколько секунд, а потом Антон резко холодеет, открыв глаза — силы всё-таки находятся. — Теперь понял? — Арсений поднимает полный тревоги взгляд и сталкивается теперь с таким же. — А как… А как? — ничего разумнее выдавить из себя не выходит: все внутренности точно пережало страшным осознанием. Он мог Арсения забыть. — Вот и я не понимаю, каким, блять, образом умудрился такое упустить. Ладно ты, — он звенит раздражением — больше, по ощущениям, на себя самого. — А почему тогда?.. — Антон тупо указывает подрагивающим пальцем на себя, а потом на Арсения. — Я сам точно сказать не могу, — тот всё понимает и так. — Может, это твоя особенная связь с храмом так повлияла, может ещё какая чушь — но что бы там ни было, я этому благодарен до ужаса. Ты не представляешь, как я переволновался, когда до меня наконец дошло. Вспомнив непонятные приступы тревоги, вспыхивающие целый день, Антон думает, что кажется представляет. — И это, конечно, тоже произошло уже далеко не через час. А я ещё хожу, главное, и не могу понять, какого лешего мне так неспокойно, и, блять, продолжаю игнорировать! — Арс, не бесись на себя так, — Антон напряжённо сглатывает, пальцами поглаживая снова устроившегося у него на плече Арсения по спине. — Я тоже что-то такое чувствовал постоянно, но какого-то хуя решил, что это ничего серьёзного. Пиз-дец. Арсений обхватывает его за нижнюю часть туловища, доверительно прильнув ещё ближе. — Я сразу как понял, понёсся в деревню, но дома у Серёжи сначала были все, кроме тебя, и я пошёл проверить в магазин, а как вернулся — не было уже вообще никого. Я и к дому Матвея ходил, и возвращался, сто рублей даже нашёл на дороге, а тебя так и не смог. Антон вздрагивает, вспомнив загаданное меж двух Серёж желание. И это как-то связано, серьёзно? — И вот, в итоге, — Арсений чуть отстраняется и руками принимается поглаживать Антоновы плечи, их же и разглядывая, — уже почти потерял любую надежду и пошёл домой, а потом услышал несущихся куда-то разъярённых волков и твой вскрик спереди, — Антон даже не помнит, чтобы кричал, но это сейчас не имеет абсолютно никакого значения. — Слава богам, успел вовремя. — Спасибо, кстати, — сипит Антон. — Блять, не день, а американские горки. Арсений сочувственно улыбается и, подумав, встаёт на носочки, чтобы подрагивающими губами коснуться Антоновых. Как будто так, поглаживая чужие скулы, делится своими страхами, и Антон отвечает, расслабив поджатые, оказывается, губы: «Я здесь, я понимаю, я тоже всё это чувствую». Антон-то ладно, он бы всё равно ничерта не помнил, и на волков бы, соответственно, не наткнулся — а вот о том, что было бы с Арсением, сложись всё не так удачно, подумать до острой боли в сердце страшно. Антон тихонько всхлипывает в поцелуй и прижимает его ближе.

***

— Шаст? Судя по подрагивающему пятну желтоватого света, Арсений подходит к кровати с подсвечником. — М? — Антон чуть поворачивает голову, не отрывая взгляд от стены, по которой теперь из-за огонька свечи пляшут причудливые тени. — Чё ты, сильно испугался? — голос сквозит сочувствием и, кажется, виной. Подсвечник осторожно стукается дном о поверхность прикроватной табуретки, а постель за Антоновой спиной шебуршит — боком он чувствует, как под весом присевшего на край Арсения прогибается перина. — Ну а ты как думаешь? — прыскает он. — Я думал всё, не выживу. Пиздец адреналина привалило, больше никогда в жизни так не хочу. — И никогда такого больше не повторится. Я уж прослежу, — Арсений выговаривает твёрдо, а потом еле слышно добавляет: — Если ты останешься, конечно. — Арсений, — Антону, как бы отчётливо он ни представлял себе каждую морщинку на Арсовом лице, надоедает общаться с бесформенным голосом, и он с недовольным видом переворачивается на другой бок: к стене задом, к богу передом. Ударился в религию окончательно, выходит. — Мы же, вроде, уже двести раз это обсудили. Не уйду я никуда, — бубнит он, раздражённо нахмурившись. — Ну извини, просто после такого… мало ли, — Арсений выглядит ещё более виноватым, чем прежде. — А почему вообще так получилось? Что им надо от меня было? Голодные просто? — спрашивает Антон совершенно безэмоционально, стараясь не воспроизводить в голове страшные кадры, свежо отсвечивающие блестящими от слюны клыками и разъярённым, диким пламенем желтоватых глаз. — И, я так понимаю, ты с Лешим говорил? Что они там делают за твоей спиной? — а вот здесь даже проскальзывает неподдельный интерес. Арсений всё изгибает брови в каком-то своём беспокойстве и вздыхает, так и разглядывая Антона, свернувшегося в позу эмбриона, сверху вниз с сидячего положения. — Лешим и, я так подозреваю, не им одним, не нравится, что сюда снова проникают люди. «Сюда» не в смысле в лес, конечно, а в смысле… — Я понял, — хмурится Антон. — А почему? Они разве не должны радоваться, что всё как бы на круги своя возвращается? — Им, скорее всего, не нравится повышенное внимание: они от такого давно отвыкли. Да и эта тема с расстановкой капканов нагнетает ситуацию… Они наверняка думают, что и это из-за тебя происходит. И один Леший, видимо, решил взять на себя эту ответственность и избавиться от «корня всех проблем» — натравил своих псин. Я чувствовал, что там у них неспокойное что-то происходит, но доказательств тому не было… Вот до сегодняшнего дня. — «Избавиться» в смысле прям?.. — Антон испуганно пучит глаза. — Честно говоря, если бы они хотели тебя прям убить, они бы успели это сделать до моего прихода. Испугать так, чтобы ты сбежал и не возвращался — вот это больше в их стиле. Так-то волки у нас обычно вообще мирные, от любых поселений как можно дальше держатся, сами же людей боятся. А ты молодец, что время потянул, — Арсений с нежной улыбкой проводит тыльной стороной пальцев по Антоновой щеке. — Я просто часто видел, как их в фильмах там огнём отпугивают, — немного смущённо оправдывается тот, а потом вспоминает, с горькой ухмылкой: — Тогда новость о том, что храм увидел один прям взрослый человек, наверное, сейчас не к лучшему. — Правда? Кто? — Я не знаю, знаешь ли ты его, но Илья? — Арсений бегает по пространству глазами, вспоминая. — Макаров? Макар? — Нет, не знаю, — обречённо машет головой в итоге. — Видимо, не так давно приехал. — Он вот из тех ребят, которые мне с цементом и досками помогали, — поясняет Антон. — Вообще крутой, вроде, мужик. Вот он сегодня и удивился, что буквально вчера ночью случайно наткнулся на какую-то незнакомую постройку, а когда друга привёл, ничего уже не было. — Так значит или то, с кем ты тут ходишь, всё-таки пока влияет на действенность защиты, или, я не знаю, он ко второму своему приходу стал какую-то угрозу представлять, — Арсений задумчиво хмыкает. — Второй вариант, в принципе, может и имеет смысл. Он просто сказал, что друга и привёл, чтобы пытаться войти не так стрёмно было, или чтобы хоть не он один какое-то загадочное здание увидел; чисто убедиться, что это не шиза. А он ещё и пьяный был, и может из-за этого храм опасность почувствовал, да и мы же тоже в этот момент спали, получается, вот он и… — Очень интересно и очень ничего не понятно, но мы это ещё как-нибудь проверим, — Антон ответственно кивает в ответ. Оба задумываются о чём-то своём. Антон, например, о том, как то ли уютно, то ли мрачно выглядит в свете потрескивающей свечи Арсений. Его большая рубаха сейчас кажется почти прозрачной, а контуры плеч и шеи, выделившиеся как-то по-особенному, вызывают желание провести пальцами, а потом, как ни странно, укусить, чтобы полностью эту нежность прочувствовать. Хорошо, что клыки здесь только у Арсения. Тот явно хочет сказать что-то ещё, но почему-то медлит, кусая губы и поправляя лёгкую, светлую ткань, естественным образом скомкавшуюся в районе голых ног, едва прикрывая украденные из Антонова гардероба боксеры. — А меня ты сильно испугался? — всё же решается он, но глазами к Антону пока так и не возвращается. — Конечно нет! Антон врёт. Он не то чтобы прям перепугался или, ещё чего, разочаровался, но зрелище, представшее перед ним сегодня, показало Арсения с другой, совсем непривычной стороны. И Антон понимает прекрасно, что это нормально, потому что знакомы они, как бы там ни казалось, совсем недолго, и что даже тогда это всё ещё был тот самый Арсений, целующий так мягко и касающийся так нежно — просто показалась та его грань, которая нужна была в моменте, чтобы Антона же и защитить. — Вообще нет, — добавляет он для пущей уверенности и, зажевав нижнюю губу, нашаривает на Арсовом бедре его руку, чтобы «забрать» её себе. Тот послушно переплетает пальцы и с явным облегчением укладывается рядом, уложив ручной замок между их лицами. Антону от этого, вроде, тоже становится чуть легче. Главное, что и без того закоривший себя за сегодняшний день Арсений убеждается, что всё в порядке, и не загоняется ещё больше из-за того, в чём его вины нет совсем. Но впредь, конечно, надо быть осторожнее — во всех аспектах. — Короче, в магазины и по друзьям теперь ходим вместе, — тихо решает Антон. — Не хочу висеть мёртвым грузом, но если честно да, мне бы тоже так было спокойнее, — Арсений кивает, елозя по подушке. — Сегодня повезло конечно дико просто. Да, делать выводы о том, что раз сегодня практически за целый день никто никого не забыл, то и впредь будет так же, кажется слишком опрометчивым. Да и Антон такой компании совсем не против, и самому Арсению небольшая социализация наверняка пойдёт на пользу. Рука затекает так лежать и Антон ворочается, не желая разрывать контакт и пытаясь найти положение поудобней. — Перевернуться хочешь? — Арсений тоже начинает заботливо суетиться и выпускает Антонову руку раньше, чем тот успевает хоть вякнуть. Приходится действительно перевернуться — к стене передом, к богу задом. Звучит как будто бы не слишком правильно. Антон едва заметно вздрагивает, когда Арсений придвигается ближе — практически в упор — и перекидывает через него руку, уложив ладонь на чужое предплечье. Внутренняя дрожь, оказывается не отпускавшая всё это время, постепенно сходит на нет с каждым щекочущим шею тёплым Арсеньевым выдохом. А потом тот оставляет где-то на загривке поцелуй, прижимает ближе к себе, и Антон с улыбкой заключает: всё-таки это как будто бы слишком правильно.