Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

Совпадение или нет — погода ведёт себя так же странно, как Антон себя чувствует. До самого конца июня льют проливные дожди, а со сменой одной буквы в названии месяца начинаются холода — только относительно, конечно, но температура падает ощутимо, а солнце практически перестаёт показываться. Антон думает, что будь он синоптиком, у него бы случилась депрессия от необходимости объявлять людям такой прогноз в середине лета. Но он не синоптик, а депрессии до него не добраться: там защита из Арсеньевых мехов и кучи одеял. Одеяла, правда, приходится сбрасывать, когда они с Арсением продолжают вычищать трапезную, но и там благодаря активным движениям и шубам сильно мёрзнуть не приходится. А потом наступают вечера, которые Антону нравятся ещё пуще прежнего как раз из-за холодины — ведь именно благодаря ей Арсений заваривает вкусный горячий чай, дождавшись, пока Антон затопит печку, а потом подсаживается к нему, забираясь под общее одеяло и прижимаясь ближе. Иногда корит за частые пошмыгивания носом, но это терпимо и легко глушится тёплыми поцелуями с привкусом ароматных трав. Технически, согреться можно и ещё одним довольно распространённым среди парочек — а Антону кажется, они теперь всё-таки именно парочка — способом, но пока из кроватных активностей удаётся обойтись лежанием в обнимку и долгими, ленивыми поцелуями. Только вот они скорее распаляют, чем согревают, а это, кажется, пока немного не к месту. Не к месту и Антоновы мысли, когда он смотрит на такого спокойного, зацелованного спящего Арсения. Ему что-то снится, — это видно по подрагивающим ресницам, — но мышцы лица всё равно расслаблены, даже рот слегка приоткрыт. Подушку он, однако, не слюнявит: даже спать умудряется нечеловечески красиво. Что, пожалуй, нормально, учитывая все вводные данные — о которых Антон и размышляет в подобные моменты постоянно. Воспроизводит в голове тот вечер, когда его происхождение проявило себя сильнее всего, раз за разом проигрывает те ощущения, тот страх, и то зрелище, одновременно и завораживающее, и сжимающее сердце в холодных ладонях, всё пытаясь совместить факт прямого родства с Чернобогом и тёмной власти над всей нежитью с мерно посапывающим обладателем носа с небольшой вмятиной, будто от чьего-то ногтя по пластилину, на самом кончике, и россыпью нежных родинок по всей щеке. Тот ведёт себя как обычно, и оттого Антон чувствует себя ещё более виноватым за придание такого значения уже давно известной ему информации. Глушит странные переживания в работе и постоянном физическом контакте — получается, вроде, неплохо. Остаётся только надеяться, что Арсений не предъявит ему за излишнюю липучесть. Арсений, тем временем, виснет у него на шее, подкравшись со спины, пока Антон, только что убравший ведро с тряпкой в чуланчик, падает на стул и кутается в шубу у печи, и выдаёт: — Блин, я наверное как банный лист, да? Извини, — он с неохотой убирает руки, виновато усмехнувшись, и Антон чуть не давится воздухом. Он невнятно крякает, захлебнувшись возмущением, и, развернувшись, хватает его за запястья — укладывает руки обратно, по сути сделав из Арсения стильный воротник поверх и без того эпатажной леопардовой шубы, которую тот, кажется, когда-то у кого-то спиздил в силу смертельной необходимости. — С ума сошёл? — бубнит Антон, наконец более-менее сформулировавшись. — Извиняется он ещё. Арсений смешливо выдыхает куда-то под большое ухо и укладывает подбородок на Антоново плечо. Вот странно: они уже и целовались двести раз по двести минут, и спали лицом к лицу, но то, как близко он сейчас оказывается, всё равно немного смущает. — Арс? — М? — тот мурлычет, как кот, а Антон по всей видимости скоро подплавится — совсем не из-за огня за заслонкой. — Я тут подумал, может сегодня у печки поспим? Просто на печке сейчас наверное всё-таки слишком, а так… Матрас из твоей бывшей каморки можно притащить, застелить мехами, — он манерно загибает запястья и кривляется на последнем слове, — одеяло тоже взять, и шикардос. Просто реально надоело просыпаться посреди ночи потому что переёбывает всего от дубака. — Можно, конечно, но куда ты тут стелить собрался? — Арсений рукой обводит небольшую кухоньку, в которой всё место занимают, собственно, печь, шкафы для посуды, стол и стулья, а с потолка свисают сушёные травы с луком да чесноком. — Так я про трапезную думал… Там же как раз теперь пусто, чисто… — Холодно… — перебивает его Арсений. — На полу особенно. — Ну так и здесь холодно, если печь заранее не затопить. А основное помещение так и так прогреть и просушить надо, ты сам говорил. Да и чё, зря берегини, бедные, дымоход так долго прочищали, что ли? Дава-ай! — он барахтается из стороны в сторону, обхватив повисшие на груди предплечья и тем самым барахтая за собой экающего Арсения. — Да конечно попробуем, раз тебе так приключений захотелось, чего уж. На полу спать — романтика-а, — нарочито мечтательно мычит он. — А ты сильно устал? — добавляет практически сразу. — Там просто как будто бы солнце вышло и скоро закат уже, а я хотел прогуляться предложить. По открытому пространству, чтоб лучи ещё хоть немножко поймать, м? — По открытому пространству? — переспрашивает Антон. Арсений, по всей видимости, устаёт стоять, согнувшись пополам, и отпускает его, просто оперевшись бёдрами о стол сбоку. Шею резко обдаёт сквозняком, но Антон лишь расползается в улыбке: — Типа пшеничного поля? С Машей, может, встретимся? — А она тебе, я смотрю, прям так сильно понравилась, — щурится Арсений, упёршись взглядом себе в колени, с которых вдруг появилась необходимость срочно убрать какие-то невидимые пылинки. — Естественно она мне понравилась, — Антон демонстративно закатывает глаза. — Она крутая. И с загадками весело было. Пока ты, между прочим, всё не испортил, — шутливо обвиняет он, тыкая пальцем. — Я?! — теперь возмущением захлёбывается уже Арсений. После небольшого сражения, в результате которого Арсений с шаловливым «Ой» приземляется Антону на колени, тот со смехом клюёт его в уголок губ и соглашается на выгул. «Пойдём твои многовековые почки застужать», — выговаривает сквозь кряхтение, с которым сбрасывает с себя Арсения, и сразу бежит одеваться. Он разглядывает самую плотную толстовку из своего гардероба и даже почти сомневается, стоит ли менять ворованную шубу на подобное, но в итоге уповает на утверждения Арсения о том, что на улице гораздо теплее, чем дома, и переодевается с замёрзшим жужжанием, предварительно сделав резкий выдох, словно в прорубь прыгать собирается. Ну не должно летом так быть, кошмар какой-то. Как Арсений вообще умудрился пережить столько зим в таких условиях? Наверное, печки с банями топил нон-стоп — в таком случае, все вопросы по поводу его физической формы сняты. Конечно, накачаешься тут, когда так много и так часто приходится дрова рубить, никуда не денешься. На улице, однако, через какое-то время дрожащей ходьбы, действительно оказывается куда теплее. А вне тени деревьев вообще обнаруживается другой мир — с согревающими лучами солнца, от тепла которых Антон уже почти успел отвыкнуть. Он довольно щурится и запрокидывает голову вслед за Арсением, который, купаясь в золотом свете, подставляет ещё и руки. А Антон, между прочим, настаивал, что ему в одной рубахе холодно будет, но нет же, надо было упереться — теперь вот приходится отогревать бледные ладони. Их бы в свои взять и подуть горячим воздухом, но Арсений такое влажное со всех сторон проявление заботы вряд ли одобрит. Антон на автомате вытирает вспотевшие ладошки о ткань джинсов. — Ох, хорошо-то как, — всё ещё с прикрытыми глазами довольно охает Арсений. У Антона губы сами собой расплываются в широкой улыбке, а внутренние уголки бровей летят вверх, когда он фыркает, рискуя расхохотаться: — Кошмар, Арс, какой же ты дедок всё-таки иногда. Ужасно, просто ужасно. — Так, а можно побольше уважения к старшим? Что за дела ещё? — он возмущённо разводит руками, а потом больно щипает Антонов бок; в попытке изогнуться, чтобы Арсений не достал, позвоночник щёлкает так громко, что тот с тихим смехом замирает от неожиданности. — «Дедок» я, ага. — Кстати о дедах, — прохихикавшись, вспоминает Антон. — Я как-то раньше не спрашивал, но ты же, наверное, моего знал? — Матвея? Да, причём так получилось, что с самого рождения, — ухмыляется Арсений в ответ. — Судьба. Антон неосознанно подходит ближе и уже чуть более осознанно — хотя, скорее, вопросительно, будто проверяя, зачем-то, границы, — просовывает руку Арсению под локоть, чтобы так и прогуливаться дальше, словно они знатная пара эпохи регентства, вышедшая на променад. Тот бросает на него удивлённый взгляд, но под мышку пускает вообще без проблем. — Он же как раз в первые годы войны родился: большинство мужчин, включая, соответственно, его отца, уехали на службу. А твоя, выходит, прабабушка уже на сносях была, и вот совсем одна дома на отшибе деревни осталась. Ну и от нервов, наверное, роды чуть раньше запланированного начались, так что пришлось экстренно помогать, когда я крики о помощи услышал и понял, что ребёнок уже триста раз родится, пока я повитух приведу. — Нихуя ты, — Антон присвистывает. — Да я и сам своего рода повитух, знаешь ли, — тот гордо подбоченивается свободной рукой, а Антон окидывает его ошалевшим взглядом: как можно было так попасть в мем, о котором он ни сном ни духом? — В своё время часто приходилось Ладе помогать с таким. А Матвей, как вырос и вернулся в какой-то момент из города, чуть ли не каждый раз, когда видел, как я из леса иду, обязательно здоровался. Мне ещё иногда, прости уж, не по себе было, потому что стало казаться, что он это не просто из вежливости. Взгляд у него такой был хитрый, как будто он что-то знает. Ты вот так не умеешь, например, по тебе сразу ясно всё, никакой интриги. — Эй! — Антон легонько толкает его плечо своим. — Если тебе так сильно интриги нужны, посмотри в зеркало — там вон чемпион мира, блин, по этому делу. Свет постепенно превращается из золотистого в грустно-розоватый, но всё ещё немного греет — и слепит, ломая лучи о мельницу на горизонте. Антон размышляет, что всего о прошлом Арсения, наверное, не узнает никогда, но, может, оно и необязательно? Главное то, как он ощущает себя сейчас, о чём думает в данный конкретный момент — а если будет ещё что-то, что на него настоящего повлияло и что Антону нужно будет знать, он наверняка расскажет. Хотя на то, чтобы он на это решился, уйдёт, пожалуй, ещё одна вечность. Корить за такое неправильно и совершенно неуместно, но без иногда излишне раздражённых мыслей всё равно не обходится. Антон себя за это винит до ужаса, но в том и заключается парадокс человека: свои мысли он контролировать никак не может. Получится разве что их отследить и со временем проработать, но убрать полностью — ни за что. Он со вздохом вспоминает, что сделали с его головой вилы, и ту благостную тишину, которую в последнее время хочется почувствовать ещё раз особенно сильно — хотя бы на пять минут. Было так просто решаться что на разговоры, что на действия… Сейчас Антон бы, например, ни за что не предложил Арсению спать вместе, а тогда и не подумал стесняться. Но один безобидный, вроде, вопрос всё равно крутится на языке, поэтому Антон тихо спрашивает, заключив, что в нём ничего такого быть не должно: — А ты скучаешь? По Ладе? — Конечно скучаю, — Арсений отвечает сразу — аж непривычно. — Со временем, конечно, уже не так сильно, но бывает. А сначала вообще злился ужасно, — горькая усмешка тенью оседает на лице. — Все стадии принятия прошёл, в общем. Только очень растянутые во времени. Антон сочувственно мычит, кусая губы, но Арсений вдруг светлеет и продолжает: — По какой-то её… ауре, что ли, тоже скучаю. По атмосфере, которую она всегда вокруг себя создавала, и по тому, как она светила. Свет разный бывал: и холодный, и тёплый, и яркий, и тусклый, и грустный, и аж ослепляющий каким-то счастьем и… любовью, наверное, но это всегда был свет. Этого всего не хватает. Он делает небольшую паузу, с нечитаемым выражением лица оглядев Антона, а потом с улыбкой добавляет: — Не хватало. До недавнего времени. А потом кое-кто врезался мне в стену, — Антон смущённо-шумно выдыхает через нос, возводит глаза к небу и улыбается, стараясь игнорировать Арсеньев взгляд. Есть некое ощущение, что он под ним просто-напросто утечёт прямо в колосья, или не удержится и спрячется в собственных ладонях, туда же и поорав совершенно по-идиотски. — От тебя тоже спокойный какой-то свет чувствуется, и ты… яркий такой, знаешь? Как палитра. И это я вас не сравниваю ни в коем случае, вы разные совершенно, и чувства у меня к тебе совершенно другие, но вот. С тобой всё светлее. От таких слов буквально голова кружиться начинает, будто Антон на гору залез, где кислорода в избытке. Все мысли путаются, превратившись в один большой бессвязно поскуливающий ком, из которого периодически доносятся маты и обрывки фраз вроде: «…особенный…», «…пиздец красивый…», «ты!», «охуеть, сколько ж сил…», «…целуй…», «ты-ы!», «…потрясающий», «…пожалуйста…», «…хочу…», «…аж страшно»… «Люблю». Последнее звенит особенно отчётливо. Он обнаруживает, что всё это время просто на Арсения смотрел. В глазах напротив никакого ожидания — только примерно то же самое, что носится в голове у самого Антона. Интересно, а по нему это всё читается так же просто? Арсений меняется в лице и хмурится, резко повернувшись в сторону мельницы неподалёку, ровно в тот момент, когда Антон решает попытаться хоть что-то из своего комка выловить да озвучить. — Что такое? — Ты не слышал? — тихо спрашивает Арсений, всё разглядывая деревянную постройку. Антон отрицательно машет головой, на всякий случай вслушиваясь в шорох колосьев да медленно крутящихся лопастей. — Арс, что- — Тихо! — шикает тот, схватив Антона за предплечье и даже слегка вытянув шею в направлении какого-то одному ему слышного звука. — Да что… — Антон недовольно шепчет себе под нос, а потом замирает, потому что слышит тоже. Со стороны мельницы доносятся громкие маты и какие-то крики — кажется, кошачьи? По крайней мере очень похоже на такие родные утренние звуки под окнами общаги, которые обычно не прекращались, пока кто-нибудь не плеснёт воды из окна, чтоб драчуны разбежались. — Погоди, это кот? — вот теперь Антон действительно начинает беспокоиться. — Пошли, — Арсений решительно тянет его за собой, сразу отпуская руку, чтобы ускориться, а потом оба и вовсе переходят на бег. Антон от Арсения сильно отстаёт, хоть ноги у него и, технически, длиннее, но упорно не сбавляет скорости — сейчас не до отказывающей дыхалки. В мельницу он залетает вторым: первым делом натыкается на явно серьёзно настроенного Арсения, сжавшего ладони в кулаки, и какого-то парня, который его силами оказывается прижатым к стене в метре над землёй и судорожно хватает ртом воздух; а потом бросает взгляд в другой угол, и сердце сжимается до нехватки воздуха явно не из-за небольшого спринта. Там забилась кошка, на вид не старше полугода, шипящая на всё вокруг изо всех сил: ухо у неё разодрано, белая шерсть местами слиплась от крови, а местами и вовсе выдрана целыми клочьями. Усы, на одной стороне топорщащиеся аж до уровня голубых глаз, на другой обуглены практически до середины, а левая передняя лапка держится на весу — видимо, тоже повреждена. Арсений разжимает кулаки и парень с исцарапанным лицом падает на колени, сразу схватившись за горло и закашлявшись. — Так, и какого хуя здесь произошло? — Антон подходит к ним, скрестив на груди руки — как ему кажется, угрожающе. — Ну что, когда я зашёл, этот… — Арсений явно пытается подобрать подходящее слово с таким лицом, будто хочет в него плюнуть, — окаём держал кошку в воздухе за хвост. — Я так подозреваю, за её внешний вид тоже этого героя можно поблагодарить, — бросает на него хищный взгляд Антон и, еле сдержавшись, чтобы не пнуть хриплодышащего садиста по лицу, возвращается к рычащей кошке. Он садится на корточки и, лепеча что-то нежно-успокаивающее, протягивает ей руку. Та шипит и забивается в угол ещё теснее, но уже через пару секунд нерешительно тянется к протянутым пальцам, чтобы обнюхать их со всей осторожностью. Это, по всей видимости, помогает кошечке сделать какие-то свои выводы, потому что она, посмотрев Антону в молящие о доверии глаза и вопросительно мявкнув в довесок, вдруг расслабляется и делает пару хромых шажков ему навстречу. Антон с умильным «Моя ты хорошая» бережно подхватывает её на руки, стараясь не задеть больную лапку, и с восторженным выражением лица поворачивается к Арсению. Тот отчего-то смотрит на него со смесью удивления и восхищения, когда кошка доверчиво льнёт ближе, сразу обмякая, — но затем возвращается к поднимающемуся на ноги парню, и от мягкости на лице не остаётся ни следа. — Итак, какого чёрта ты здесь делал? — Те какое дело? — хрипит парень в ответ, дотронувшись до поцарапанной щеки. На пальце остаётся кровь, и он злобно зыркает в сторону Антона, прижимающего автора этого произведения к груди. — Понять хочу, что с тобой, скотина, делать, — Арсений щурится. — Фокусы твои больше не прокатят, понял? — тот огрызается: по тому, насколько агрессивно это делает, и слепой поймёт, как сильно он этих «фокусов» теперь боится. — Пидоры. — Ну ты и мразота, блять, — вступает в дружескую беседу Антон. — Ещё папочкой нам своим пригрози, — парень на мгновенье меняется в лице. — О! А ты собирался, да? Пиздец неудивительно. Такие жалкие… гондоны, как ты, только и могут, что мучить тех, кто ну вот точно не даст ответа, и грозиться такими же мерзкими родственничками, — Антон усмехается, с удовольствием в приливе адреналина отмечая, как тот закипает. — Только вот, внезапно, ответка тебе даже от кошки прилетела. Арс, ты ему что-то объяснять ещё хотел, да? Хуёвая затея. У этого пидораса мозг до самых базовых вещей не доходит, что ещё от него требовать. Обмудок, блять, недолюбленный, — плюёт он и отводит взгляд. Мерзко. Он не знает, что вообще во время этой тирады думал Арсений — краем глаза видел только его неотрывный взгляд. Но вот сейчас он, кажется, собирается что-то добавить: наполняет лёгкие воздухом, и… Начать предложение он не успевает, потому что пацан матерится себе под нос и бросается вперёд. На этот звук, вкупе с резким шипением вцепившейся в толстовку кошки, рефлекторно оборачивается и Антон — как раз вовремя, чтобы отпрыгнуть на лестницу от хаотично размахивающего карманным ножиком парня. У того глаза безумными кажутся далеко не из-за покрасневших белков, некогда, вероятно, симпатичное лицо помимо царапин искажено теперь и агрессивным оскалом, а ещё его всего трясёт похлеще самого Антона. Арсений с коротким утробным рыком выбивает у него нож и прямо так, руками, отбрасывает напавшего к противоположной стене. Ритмичный шорох вращающейся мельницы давит на голову, а спустившийся обратно Антон успевает выхватить тихое «Я его всё-таки прикончу» и с ужасом понимает: Арсений разозлился сильнее, чем когда-либо прежде — по крайней мере, при нём. Глаза снова темны, на лице хищный оскал, а вокруг резко холодает, пока явно почуявший что-то не то пацан жалким червём отползает к стене до упора, не в силах оторвать от наступающего Арсения взгляд. Тот сжимает кулак и делает глубокий вдох, собираясь, видимо, озвучить последнее, что этому червю доведётся услышать, но Антон успевает схватить его за руку, другой отчаянно пытаясь удержать забеспокоившуюся кошку, прежде, чем его собственное сердце пробьёт грудную клетку от таких частых и тяжёлых ударов. — Арсений! — он чуть ли не кричит, а посиневший парень быстро приходит в себя в достаточной степени, чтобы трясущейся пулей выметнуться на улицу. Там гремит гром. Арсений рвётся за ним, но Антон продолжает крепко сжимать чужую руку, поэтому тот только дёргается и с непониманием оборачивается — бежать, вроде, больше не планирует. — Почему? — Арсений спрашивает просто, нахмурившись и посерев, как погода снаружи. — Ну слушай, я не собираюсь тут разводить сопли про мораль и то, что даже таких мудаков убивать нежелательно, — он морщится, гипнотизируя взглядом заключённое в кольцо пальцев запястье. — Хотя, на самом деле, так оно и есть, как сложно бы ни было это признавать, — теперь он смело смотрит Арсению прямо в постепенно проясняющиеся глаза. — В данном конкретном случае, это тупо не было первым, о чём я подумал. Если уж совсем честно, то мир вряд ли бы многое потерял, если бы этого уёбка не стало, может даже и приобрёл бы, но я как бы… больше за тебя испугался. — Да бога ради, он бы мне нихера не сделал, — Арсений фыркает, и Антон с какой-то долей обречённости машет головой. — Нет, Арс, не в этом дело. Он бы точно тебе нихера не сделал, а вот ты сам… Настаёт очередь Арсения опускать взгляд, мелко бегая зрачками туда сюда в попытке осмыслить информацию, залёгшую в складочке меж сведённых бровей. — Ты не убийца и не садист, как этот, даже если сам так не считаешь. И я не хочу, чтобы ты им становился. Нет, не так, чё я там хочу-не хочу вообще похуй: ты точно не хочешь им становиться. Это знаем мы оба. Я твою реакцию очень сильно понимаю, но блин… Этот ненормальный не заслуживает того, чтобы ты потом себя винил и ненавидел. Правда? Антон робко проводит пальцем по чужому подбородку. Арсений, поджав губы, кивает на тяжёлом вздохе. Праведный гнев, похоже, больше не застит глаза, так что окружившая было его тьма, Антону уже знакомая, постепенно отступает, судя по направлению взгляда освободив место для сочувствия и желания помочь бедному животному. — Что у вас тут? — неожиданно, как ясное небо среди грома, заглядывает Маша, заставив Арсения с Антоном вздрогнуть и расцепить, наконец, руки. — О, Перун Всемогущий! — она обнаруживает кошечку и охает, приложив руку к сердцу. — Это тот несущийся, аки ошпаренный, мальчишка с ней так? Оба кивают почему-то виновато, пока гнев полностью переходит на Машу, наполнив её, по ощущениям, до краёв. — Чувствовала ведь от него что-то неладное, надо было его с поля не выпускать… Ну ничего-ничего, я его запомнила, — от полуденницы отлетают грозные искры. — Киса как? — Ну, вроде без переломов, только покоцанное ухо, вывих, выдранная кое-где шёрстка и наверняка пара ушибов, слишком далеко он зайти не успел, — заключает Арсений, тихонько прощупав лапку и осмотрев кошку прямо так, после просьбы Антону её осторожно перевернуть. — То, куда он зашёл, это уже слишком далеко, если честно, — Маша удостаивает его укоризненным взглядом. — Так я согласен абсолютно, — он выдыхает в ответ. — Интересно только, что она вообще здесь забыла? Не тащил же он её из деревни только чтоб поиздеваться подальше от людей? — Мне кажется, такой как он, мог бы и притащить. Чтоб точно никто ничё не видел, — вставляет Антон. — Мы же уже поняли, что он, ну, маньяк какой-то? Надеюсь, хоть не из нашей деревни? — Нет, не из твоей точно, — Маша заходит внутрь, чтобы с мягкой улыбкой погладить кошечку по голове. Та не мурлычет, но подставляется с явным удовольствием. — Он унёсся куда-то в сторону Колоска. — «Колоска»? — нерешительно переспрашивает Антон. — Заколосье, деревушка вот за полем, недалеко отсюда, — Арсений поясняет под Машин кивок, а потом она продолжает: — А тут около полугода назад кошка окотилась — они же всегда для родов ищут места, где им кажется безопаснее, а тогда ещё и холода были, вот она, видимо, и набрела сюда. Потом работники пришли, и кто-то вроде как котят раздал. Я просто подслушивала, слышала, как мужичок какой-то о своих в этом деле успехах рассказывал. Я думала, он всех раздарил, но кто-то вот видно остался, — она проводит пальцем по рыжеватому носику. — Что делать с ней будете? — Ну заберём видимо, что, — вздыхает Арсений и касается окровавленного, словно надкусанного ушка, тоже отдающего рыжим на самом кончике. Кошка вздрагивает, а ранка сразу подсыхает. — Правда? — Антон радуется так, будто ему мама разрешила наконец завести котёнка. Проблем с этим у него в детстве, кстати, не было. — Будем считать, она теперь твой фамильяр, — улыбается тот, почесав кошке подбородок. — Вашей семейке, я так думаю, надо скоренько домой бежать, — предупреждает Маша, выглянув на улицу. — Сейчас ливанёт. Антон послушно выходит на улицу — а вот Арсений задерживается, чтобы что-то шепнуть Маше на ушко, и выходит только после того, как та с серьёзным видом кивает. Полуденница с улыбкой машет им на прощание и быстро растворяется в высоких колосьях. Бежать с кошкой на руках так, чтоб не устроить ей сотрясение, выходит из рук вон плохо, поэтому они просто идут самым быстрым шагом, на какой только способны. Пока не разговаривают — экономят оставшиеся силы, хотя у обоих, кажется, получается наконец выдохнуть. Выдыхает и затянувшееся небо — начинается гроза.

***

— Может, надо было его сразу в полицию отвести, как думаешь? — Антон всё не успокаивается, взволнованно дёргая головой, чтобы поправить промокшую под дождём чёлку. Капли с волос летят прямо на матрас, который они с Арсением только что еле протиснули сквозь ту самую вторую дверцу в его каморке — оказалось, ведёт она прямо в трапезную. Хотя, ввиду полного отсутствия в ней каких-либо присущих приличным трапезным атрибутов, вроде по меньшей мере одного стола со стулом, это уже больше просто отапливаемая главная зала с чистым, теперь, алтарём. Арсений повадился переносить сюда цветочки, которые, выходя с мамой на поиски грибов, всё продолжает таскать к порогу маленькая Соня. Её, видно из-за плохой погоды, не было уже пару дней, поэтому хорошо, что Антон догадался поставить крайний букетик в стакан с водой: иначе он бы сейчас потускнел и скорее придавал бы обстановке тоски, а не живости. Остаётся только надеяться, что новая обитательница этой комнаты не решит столкнуть его на пол. — Антоня-я, — обзывательство успокаивающим эхом разлетается по прогретой — слава берегиням — комнате, — мне, честно говоря, кажется, что ничего бы они там не сделали. На кошку им точно плевать, а я в качестве свидетеля покушения на тебя не гожусь, учитывая, что они меня и не вспомнят. Будем просто надеяться, что этот дурачок никому больше навредить не решится. Я Машу попросил проследить, чтоб он не вернулся и за нами не пошёл. Да и вообще за ним послеживать, если увидит. — Ладно, — обречённо выдыхает Антон и сильно шлёпает носочком о пол в последний раз, успокаивая собственные выбивающие тревожную чечётку ноги. Усталость начинает ощущаться ещё яснее. — Устал, да? — Антону до сих пор интересно: это по нему так легко считывать любые мысли, или Арсений просто скрыл от него ещё одну свою способность? — Хочешь, я ванну тебе наберу горяченькую? — он интересуется заботливо. — Ванну я бы с удовольствием, но ты же тоже устал небось, куда ещё. Сам всё сделаю, там всё равно полные вёдра с тазами стоят уже готовые, их просто перелить останется. — Так вот тем более! Давай просто чтоб честно было, я с ванной разберусь, а ты постельное перетащишь? Антон, немного помявшись для приличия, соглашается. — Только вот у нас ещё одно дело есть, — он кивает в сторону устроившейся на специально застеленной печи кошки. Она уже совершенно спокойно вылизывает влажную и от дождя, и от — успешных! — попыток отмыть от грязи и крови шерсть с подсохшим ухом, словно у неё день прошёл абсолютно обыденно. — Как назовём? — Ты её спас, ты имя и придумывай. — В каком это месте я её спас? — недоумевает Антон. — На руки она именно к тебе пошла, так что она, я уверен, теперь именно так это и воспринимает. Спасибо, кстати, — вдруг вспоминает Арсений и сразу поясняет в ответ на Антонов вопросительный кивок: — Что вовремя остановил. Я как-то… переборщил. — Ничего, Арс. Ты просто разозлился. Я тоже разозлился, вон аж такой херни ему наговорил, что он нож достал, — Антон усмехается. — Вот тут уже тебе спасибо: я даже испугаться не успел. — Ты, кстати, неплохо так высказался. Мне понравилось, — кокетничает Арсений, но добавляет уже серьёзней: — Но без меня так не нарывайся. А желательно вообще с такими людьми не нарывайся, — он дожидается обречённого кивка и возвращается к первоначальной теме разговора: — Ну так? Какие идеи насчёт имени? Антон протяжно хмыкает, задумавшись ещё на какое-то время — совсем ненадолго, потому что подходящий вариант придумывается неожиданно быстро. Он отбрасывает пришедшие в голову первыми из-за расцветки «Снежку», «Умку» и разные ассоциации молочного характера, и загорается: — А если Ясуня? — Арсений поднимает брови: похоже, удивился, что Антон ту легенду запомнил. Антон и сам бы такому удивился, но он вообще всё, что касается этого до сих пор нового мира, всегда впитывает с поразительной лёгкостью. — Во-первых, мне мама с бабушкой всегда говорили, что кошкам надо давать имена обязательно с шипящим звуком, чтобы звать удобней было. А во-вторых, ну… «Ясуня» звучит как «кисуня». Хорошо же? — Очень хорошо. Я был согласен уже после первого аргумента, на самом деле, — улыбается Арсений. — Ясуня, значит. Антон подходит к ней, чтобы провести рукой по будто немного заржавевшей на лбу шёрстке и назвать по имени, как бы его закрепляя, а потом отправляется за мехами и одеялом с подушками, оставив Арсения в ванной по пути. Тот откровенно ржёт, когда Антон идёт мимо него обратно практически вслепую, с головой нагруженный всем необходимым, — почему-то попытаться унести всё на себе в один присест показалось хорошей идеей, — и всё-таки помогает с подушками и одеялом, сняв их с Антоновой головы и не преминув обсмеять его намагнитившиеся на затылке волосы. Антон их тоже, правда, обсмеивает, так что ладно, не обидно. — Так, ну ванна там готова, да не совсем, — загадочно выдаёт Арсений, когда они заканчивают застилать импровизированную постель. — Это как понять? — Хочу кое-что попробовать, — этот тон явно не сулит ничего хорошего, и Антон сглатывает, поглядывая на него с опаской. — Пойдём. — Ла-адно, я заинтригован, — нервно хихикает он, на всякий случай срочно вспоминая, какие на нём трусы. Арсений мягкой походкой идёт спереди и, подведя Антона к бортику ванны, вкладывает ему в руку… кисточку?.. — Это чего, это зачем? — Антон прыскает от неожиданности, переводя удивлённый взгляд с кисти на Арсения и обратно. — Хочу, чтобы ты сам попробовал воду разогреть, — он достаёт ещё и баночку чернил, а Антон вообще перестаёт что либо понимать. — Так а как? Там разве не нужны силы какие-то сверхъестественные, я не знаю? — Нужны, конечно. Смотри, — Арсений принимается терпеливо разъяснять, — у богов и нежити с магией всё просто: она у них, можно сказать, течёт по венам. А если вен нет, как у тех же берегинь, то это существа, давно уже перешедшие на тот уровень, где природная магия буквально в воздухе, бери не хочу. У посвящённых людей, вроде волхвов, которые ей промышляли, ситуация чуть сложнее: им приходилось магию призывать через символы-талисманы — они тебе уже знакомы по амулетам и моим на тебе рисункам в день заключения нашей сделки, если ты помнишь. — Я не то чтобы прям заучивал каждый, но помню, конечно, да. — Да их все там запомнить, мне кажется, и невозможно вовсе. Люди постепенно, выясняя новые символы, иногда даже с помощью богов, выписывали каждый на специальном пергаменте, чтобы был справочник. — Так, то есть, я правильно понимаю, ты хочешь, чтобы я каким-то таким символом воду разогрел? — Арсений кивает. — А у тебя, кстати, как это работает? Сегодня вот ты без амулетов, вроде, обходился. Да и в прошлый раз тоже… — Да, — Арсений снова кивает, в этот раз смущённо опустив на какое-то время глаза, — я чаще всего могу и без них обходиться, особенно во время каких-то… всплесков энергии. Но и мне иногда нужны эти амулеты — как кольцо, например, потому что на перемещения между измерениями у меня бы своих сил не хватало. Ещё могут понадобиться, если я захочу оказывать на кого-то действие на расстоянии. Как если бы, например, кто-то в лесу заблудился: там есть символ, который можно на человека повесить, и он сам дорогу домой найдёт. — Это всё очень, конечно, круто, но я же, ну… вряд ли так умею? — Вот мы и проверим! Шаст, не бойся. Я тебе скажу, что рисовать, а если не получится — ничего страшного, сам всё сделаю. Антон поверженно выдыхает и соглашается, принимаясь жевать и без того искусанную нижнюю губу. Они садятся на корточки, чтобы оказаться напротив слегка обшарпанной снаружи стенки ванны — со стороны выглядит наверняка нелепо. — Так, ну? — Антон держит кисточку наготове, пока не торопясь макать её в чернила. — Тебе нужен символ косого креста. Помнишь, как он выглядит? Антон фыркает, тихонько окуная в чернила тоненький кончик кисти. — Как косой крест, правильно? — он дожидается кивка и, так и закусив губу, принимается аккуратно выводить скрещенные линии. — А я ничего не должен говорить там? Или представлять, как по мне течёт энергия космоса? Арсений коротко смеётся. — Да нет, простого символа и знания, зачем он нужен, должно хватить. Вот тут чуть потолще сделай, — он указывает пальцем на нужное место, и Антон послушно добавляет туда ещё немного чернил. — Так? — Идеально. Антон нерешительно выглядывает из-за бортика: вода не вскипает и даже не парит. — Арс, по-моему не прокатило… — Погоди немного, ты же почти на дне ванны символ рисовал, ему, может, нужно время, чтобы тепло разошлось. Антон усаживается на задницу, принимаясь ждать — только не пока вода потеплеет, а пока Арсений поймёт, что ничего всё-таки не вышло. Тот разглядывает воду, будто выискивая там какие-то сокровища, а потом дотрагивается поверхности пальцем и отскакивает с коротким визгом, принимаясь трясти рукой в воздухе. Антон вскакивает вслед за ним, чуть не долбанувшись головой о выпирающий бортик. — Что такое?! Арсений вдруг перестаёт морщиться и смеётся: — Вода горячая, Антон. Кипяток почти. Только не трогай! — Серьёзно? Он в неверии подходит к ванне и нерешительно водит ладонью по воздуху в паре сантиметров над поверхностью воды — от неё исходит жар. — Охуеть. — Я подумал, что раз твоя связь с храмом укрепляется, то и что-то такое тоже должно себя рано или поздно проявить. Лада, всё-таки, раздавала всем нуждающимся амулеты с оберегами, а ты, как-никак, кто-то вроде её преемника. Да и животные тебя прям как её любят, я смотрю, так что… Не ошибся, значит. И в самом начале, и с этим выводом, — Арсений встаёт рядом, довольный, как слон. — Воду я остужу немного, не парься, — он подмигивает, сдерживая улыбку от собственного каламбура, и просто зыркает на воду как-то по-особенному — этого, должно быть, в его случае достаточно. — Проверь, как тебе? — Чуть горячевато, — Антон опускает в ванну руку, — но она ещё подостынет, пока я буду раздеваться, так что можно сказать идеально. Спасибо? Арсений, церемонно откланявшись, собирается выходить из комнаты, но Антона вдруг — видно, на пике своего успеха и пережитого адреналина — прошибает решимостью: — Подожди, — тот останавливается и оборачивается, с интересом подняв брови. — А ты не хочешь… ну, тоже… — Антон кивает в сторону ванны за своей спиной и думает, что сейчас самое время в ней утопиться. — Помыться? Ну да, хотелось бы, — Арсений непонимающе наклоняет голову и часто-часто моргает своими длиннющими ресницами, как кукла с большими глазами. — Но ты же первый? Антон задерживает дыхание и отчаянно пытается вспомнить какой-нибудь символ забвения, но Арсений вдруг мягко смеётся и делает пару шагов обратно в комнату, достаточно, видимо, насладившись его реакцией. — Принять ванну с тобой, правда, было бы, пожалуй, логичней, — заключает он и принимается медленно расстёгивать верхние пуговицы на рубахе. — Ага, — Антон снова разрешает себе дышать и спешно отходит подальше от ванны, смешливо выдохнув через нос и занявшись своей одеждой. Сердце стучит где-то в горле вплоть до того момента, как он неловко залезает в воду первым — потом оно перемещается куда-то в голову, а после, когда Арсений с мягкой улыбкой усаживается напротив, предварительно продефилировав к ванне, и вовсе телепортируется в пах. Кожа Арсения в тусклом свете расставленных по комнате свечей кажется необыкновенно бархатной, глаза светятся каким-то особенным спокойствием, а тени на точёное лицо и такие же мышцы рук падают слишком идеально, чтобы это всё вообще было правдой. Антон сидит прижав колени к груди, а Арсений, напротив, длинные ноги вытягивает слегка по диагонали, втиснув лодыжки между Антоновым бедром и медной стенкой. Антон впервые позволяет себе разглядеть его полностью, параллельно наслаждаясь приятным покалыванием в отогревающихся после долгого дня ногах. У Арсения аккуратные маленькие соски, в противовес его собственным, которые когда-то даже бывали причиной для комплексов. И плечи тоже чуть уже Антоновых, хоть мышечной массы в этих мраморных руках и подтянутом торсе точно куда больше. Он скользит глазами всё ниже, попутно отмечая каждый изгиб, красивую ложбинку меж грудей, мягкие очертания пресса, отсутствие дорожки волос на нижней части живота, которая точно была там ещё когда они вместе парились в бане, мягкий пока член, ладные бёдра, изящные и одновременно явно сильные ноги, и родинки — везде родинки. Арсений, тем временем, берёт с табурета рядом медный ковшик и, зачерпнув воду, принимается себя ей поливать. Антону интересно, это он шоу ради, или правда каждый раз так делает, даже когда есть возможность просто опуститься в ванну всем телом? — А ты реально ковшом пользуешься? — он нарушает тишину — то ли томную, то ли неловкую. — Ну да? А зачем он, по-твоему, тут стоит? — Да не знаю, но это странно как-то, — смущённо смеется Антон. — Мне и без него всегда норм было. — А ты как голову с кожей мочишь, чтоб прям основательно было? Ладошками? — Ты так говоришь, как будто это глупо. Все нормальные люди или ныряют, или так и делают. — А мы с тобой как будто нормальные, — фыркает Арсений, — про «людей» я вообще молчу. Ну хочешь прям докажу тебе на практике, что так практичнее? Особенно когда холодно и из-за кого-то нет возможности лечь в воду. — Только если ты не решишь меня утопить. — Не-е-ет, ты что, — наигранно-честно заверяет его Арсений и с тихом смешком подгибает ноги. — Только ноги выпрями. — Это ещё зачем? — Шаст, не тупи. Я как ещё к тебе подбираться должен? Или тебя всё устроит, если я буду пыхтеть тебе в коленки? — Обычно ты этим и занимаешься, — выкряхтывает Антон, с щелчком выпрямляя ноги и надеясь, что по-любому краснеющие щёки можно будет списать на горячую воду. Вода звонко плещется, создавая тёплые волны, а Арсений горячей волной придвигается к Антону на колени, приподнявшись на ухватившихся за бортики руках. Он вылавливает дрейфующий позади ковш и, сохраняя довольно культурную дистанцию между своим пахом и Антоновым, поливает чужие плечи, грудь, подставленную шею… Антон теперь разглядывает его вблизи: пытается отпечатать на внутренней стороне век влажную чёлку, порозовевшие скулы, пушистые, хоть и промокшие, ресницы, старательно поджатые тонкие губы, повисшую на подбородке капельку, что вот-вот упадёт, и жар, который чувствуется даже пока Антона поливают горячей водой. — Какое предпочитаете мыло? — нарочито серьёзно спрашивает тот и наклоняется вперёд, хватая то, что лежит у Антона за спиной. На то долгое мгновение, которое чужая шея оказывается буквально у него под носом, Антон прикрывает глаза и вдыхает, больше всего сейчас желая схватить Арсения за талию и прижать ближе, чтобы так и сидел. От него до головокружения вкусно пахнет — не цветами, нет. Арсением. — Орхидейное или… — тот продолжает заигрывать, но передумывает, похоже заметив, что все сваренные вручную кирпичики с другими ароматами лежат на скамье у стены за Антоновой спиной. — Орхидейное. — А если- — Если хотите другое, то придётся вам, дорогой, за ним и топать, — предупреждает Арсений, и Антон со смешком замолкает. — Орхидеевое так орхидеевое, — драматично смиряется он. Когда Арсений начинает растирать мыло в ладонях, хочется отметить, что вот это как раз таки принято делать не руками, но желание паясничать испаряется, как только эти руки Антона касаются — он даже вздрагивает едва заметно. Арсений мылит ему плечи, поднимает послушные руки, не обделив вниманием ни одну мышцу, добавляет ещё немного пены и переходит на грудь — завороженно обхаживает её круговыми движениями, совсем немного задевает сразу напрягшиеся соски и… останавливается. Только чтобы придвинуться практически вплотную, руками пробираясь Антону за спину. Смотрит на его губы и немного аритмично дышит туда же — их от такого дразнящего расстояния покалывает, как и руки, безвольно раскинутые по бортикам с обеих сторон вместо того, чтобы сжимать чужие бёдра. Непорядок. Закончив мылить ему верхнюю часть спины, он как ни в чём не бывало смывает пену водой, в этот раз помогая и ладонью, а потом вдруг касается горячих губ Антона своими и с довольной ухмылкой ловко переворачивается, усаживаясь к нему спиной — вот на этот раз действительно вплотную. — Теперь твоя очередь, — голос звучит весело, но откуда-то взявшаяся хрипотца как бы указывает, что что-то здесь не совсем так. — Да пожалуйста, — от собственного хрипа подлетают брови, но Антон притворяется, что ничего не произошло, и забирает мыло у него из рук. Только вот касаться этой покрытой капельками нежной кожи вот так сразу кажется слишком грубым, поэтому он начинает с малого. Антон решается провести по ней пальцами. Совсем невесомо, по плечам и до самой кромки воды. Арсений в ответ слегка раскрывается: лопатки двигаются под кожей — Антон дотрагивается и до них. А так ли надо этот одуряющий запах, усиленный высокой температурой, вообще перебивать какой-то орхидеей? Антон носом утыкается ему в шею и коротко целует, мученически выдохнув туда же сразу после. — Эй, щекотно! — тот звенит своим переливчатым смехом и оборачивается. — Что такое вообще? — Ничё, сиди. — Сижу, — непонимающе бурчит тот и тоже слегка вздрагивает, когда Антон наконец накрывает его плечи мыльными руками — хотя ладони у него точно не холодные. Антон так же любовно проделывает всё то же самое, что делали с ним: слегка массирует шею, обхаживает руки, наслаждаясь рельефом мышц под пальцами, — только начинает со спины. А потом к ней прижимается, фактически Арсения обхватив, чтобы достать до груди. И плевать, что длина рук позволила бы это сделать и без такого тесного контакта. Ладони слегка сжимают грудь, длинные пальцы задерживаются на затвердевших сосках гораздо дольше положенного, а потом идут ниже, оглаживая пресс и чувствуя сбившееся дыхание. Если бы не это, Антону было бы немного неловко от того, что Арсений наверняка и сам спиной ощущает частоту ударов его сердца — а так выходит, что плывут они оба, и совсем не в этой жалкой ванне. Антон решается и идёт ещё дальше, осторожно отодвигая крайнюю плоть и касаясь головки слегка, кажется, затвердевшего члена. Арсений громко выдыхает и откидывает голову ему на плечо, руками сжимая внешнюю часть его бёдер. Грех не воспользоваться открывшимися просторами — Антон влажно целует покрытую родинками шею, словно старается выпить все оставшиеся на ней капли воды, а потом, не сдержавшись, кусает; Арсений тихонько шипит и на мгновение сводит ноги. Долго на до удивительного заинтересовавшемся члене Антон, однако, не задерживается: вопреки явно возмущённому выдоху, переходит на внутреннюю часть бёдер, своими поглаживаниями то отдаляясь от паха, то будто случайно задевая яйца. Через какое-то растянувшееся в бесконечность время он всё же их сжимает — не больно совсем, а так, чтобы можно было в руке перекатывать в надежде, что такое нравится не одному Антону. А судя по прикушенной нижней губе и напрягшимся бёдрам вкупе с резковатыми вдохами через раз, так оно и есть. Арсений тянется за поцелуем — губы у обоих распаренные, а оттого ещё мягче и горячее обычного. Поцелуй выходит влажным, то ли из-за воды, то ли от того, как Арсений сразу приоткрывает языком чужой рот, собственнически пролезая внутрь. А потом он наглеет — или дуреет — окончательно: сам перекладывает Антонову руку себе на член и всхлипывает в поцелуй, когда тот послушно начинает ей двигать. — Погоди, — вдруг отрывается он и слегка отодвигается, повернув голову на Антона. — Ты же тоже, — Арсений одними бровями и коротким взглядом указывает на его — удивительно! — стояк. Антон и правда даже внимания не обратил… Ну почти. — Встанешь? — в данном контексте звучит забавно, словно и не Антону адресовано. Арсений, проигнорировав глупый смешливый хмык, поднимается на ноги первым и услужливо подаёт ему руку. Чёрт знает, в чём тут дело, но над водой контраст температур почти не чувствуется — тут всё ещё жарковато. И то, как охотно Арсений отвечает на поцелуй, перекинув руки через чужие плечи и тихонько застонав, когда Антон сминает его талию и оттягивает зубами нижнюю губу, вовсе не помогает. Антон дорвался. Он, не отрываясь от горячего рта ни на секунду, сжимает руками округлые ягодицы, языком поймав ещё один всхлип, и бедром чувствует чужое возбуждение, когда Арсений открыто подаётся вперёд. Теперь он очень осторожно, стараясь не поранить острыми клыками, кусает пухлую нижнюю губу, а потом поцелуями спускается всё ниже: ключицы — грудь — укус — горячий язык на сосках — мягкий животик — укус — подвздошные кости — ещё один укус. Антону до утробных постанываний и прикушенной губы приятно, а этот блядский взгляд потемневших глаз из-под ресниц этому только способствует. Красиво до ужаса. Не менее красивыми оказываются припухшие и от воды, и от поцелуев губы, плотно обхватившие налитую кровью головку. Ещё хуже — в самом хорошем смысле этого слова — становится, когда Арсений выпускает её изо рта и, обхватив рукой член у основания, начинает двигать языком. Обводит головку по контуру, короткими мазками проходится вокруг уретры, слизав только появившуюся капельку смазки, размашисто ведёт туда-сюда по всему стволу, а другой рукой продолжает медленно себе надрачивать — слишком слишком. Антон, кажется, или кончит ещё от одного малейшего движения, или просто вырубится, поддавшись подскочившему от горячей ванны и горячих губ давлению. Арсений, слава ему же, останавливается очень вовремя. Поднимается обратно, кулаками и дальше двигает по обоим членам и кокетливо ухмыляется, кусая и сразу зализывая Антонову губу, прежде чем снова позволить смять свои. На языке чувствуется солоноватый привкус, и только тогда Антон понимает, что слизал Арсений кровь из им же и прокушенной ранки. — Так ты ещё и кусаешься, вампирюга? — шутливо ругается Антон, и тот, посмеявшись, нежно касается побаливающей теперь губы пальцем — по ней пробегает холодок и лёгкое пощипывание останавливается вместе с кровью. — Так лучше? Вместо ответа Антон ещё раз впечатывается в его губы, а потом за талию мягко разворачивает к себе спиной, чтобы присосаться к шее — в этот раз не жалея ни сил, ни желания. — Так вот кто на самом деле упырь, — выдыхает Арсений как-то совсем беззлобно, когда Антон мокро зализывает оставленный след, а его руку на его же члене сменяет своей, принимаясь надрачивать с влажными похлюпываниями — Арсений, по всей видимости, успел где-то выловить мыло. Тот задницей притирается к Антонову стояку, то уводя бёдра вперёд, навстречу плотному кольцу пальцев, то назад, прижимаясь к горячему члену — Антон тоже двигается, периодически вылавливая Арсовы губы, а в остальное время занимая себя его плечами и всё ещё открытой шеей. Возможно, завтра Арсений будет выглядеть так, будто его били. Маленькими кулачками и во вполне определённые места. Поскуливания и помыкивания вырываются из обоих всё чаще, а Арсений, похоже, устаёт так стоять, потому что руками вдруг опирается о высокий задний бортик ванны, приглашающе прогибаясь в спине. — Арс, ты… Антон подходит ближе, пальцами завороженно проводит вдоль позвоночника и сжимает обеими руками бока, когда Арсений снова подаётся назад, копчиком прижимаясь к его члену. — Антон, между бёдер, — слабо выдыхает он и зачем-то добавляет: — Пожалуйста. Он уговаривается сразу — только предварительно догадывается нашарить взглядом мыло и садится на корточки, не только чтобы пустить слюну на крайне возбуждающий вид, но и чтобы намылить Арсению внутреннюю часть бёдер для лучшего скольжения. Антон помогает себе рукой и «входит», сразу срываясь на короткий стон, когда Арсений зажимает его между ног; он не думал, что будет так приятно. Он постепенно наращивает темп и осторожно тянет Арсения на себя — хочется сделать хорошо и ему, а в таком положении это не совсем удобно. Тот оказывается не против, поэтому лишь встаёт с разгорячённым мычанием и руками обхватывает его за то и дело сокращающуюся задницу, самостоятельно теперь насаживаясь на член, пока Антонова рука возвращается к неожиданно приятному делу: дрочит Арсению, автоматически придерживаясь того же ритма, что и хлюпающие толчки. Головка проталкивается сквозь напряжённые, изредка подрагивающие мышцы, проходится по чужой промежности и яйцам — чересчур хорошо. И, судя по участившемуся скулежу, то и дело переходящему на откровенные стоны, хорошо не Антону одному. Он ускоряется — рукой тоже, периодически оглаживая чужую головку, и довольно быстро доводит задышавшего совсем прерывисто Арсения до коротких судорог, с которыми тот изливается ему в ладонь. Себе Антон додрачивает буквально в пару движений: губами, а потом и зубами впивается в место перехода шеи в плечо и белёсыми каплями пачкает поясницу с такими очаровательными ямочками. Оба, взмыленные, как бы иронично ни звучало, падают обратно в мыльную воду, всё пытаясь отдышаться. Антон разглядывает раскрасневшиеся плечи со следами укусов да засосов и постепенно приходит в себя: это всё он? То ли из чувства вины, то ли ещё из-за чего, он придвигается чуть ближе и, зачёрпывая воду руками, тихонько Арсения поливает, вместе с остатками мыла смывая и солоноватую испарину. — Ладно, ты был прав, — вдруг хихикает тот, с улыбкой повернувшись. — Ладошками действительно лучше.

***

Вокруг темно. Лес кажется огромной чёрной дырой, из глубин которой периодически выплывают некогда поглощённые деревья — Антона тоже поглотило, и вернуться, сколько бы он ни пытался, не выйдет никак. Вокруг ни звука: даже собственные шаги не имеют в этом месте никакого веса. Ветра нет, воздуха тоже, а единственное, по чему можно понять, где заканчиваются деревья и начинается небо — тёмные силуэты неподвижных крон, всё же чернее, чем беззвёздный купол над головой. Антон бредёт в этой духоте, врезается в дерево за деревом, и не понимает уже, это он идёт против них, или деревья против него? Он останавливается, хочет руку приложить к спёртой грудной клетке, но с ужасом понимает, что дотрагиваться не до чего. Его нет. Однако несуществующие ноги всё равно сковывает фантомным страхом, когда всё пространство вокруг заполняется раскатистым грохотом. Деревья идут ходуном, как и земля и, кажется, сам воздух — то приближаются шаги. Чего-то огромного, таких масштабов, что человеческому разуму не постичь. Лес вдруг расступается, верно испугавшись надвигающейся угрозы, и Антон остаётся с небом и жалкой полосой земли один на один. Виски сдавливает гулкой вибрацией, а ещё через пару оглушающих шагов показывается Оно. Одноглазое Лихо, с неестественно вытянутым лицом и широкой пропастью вместо рта, распахнутого в немом крике. Всё, что в разинутую пасть попадёт, сгинет без следа — там бесчисленное количество таких лесов, несчётное количество таких Антонов, и Лихо преследует каждого из них. Оно переводит взгляд единственного глаза на этого Антона, устремляется к нему с нарастающим гулом, пока жидкие волосы развеваются на одному ему доступном ветру. Вот-вот наступит, а вместе с огромной стопой наступит и конец — Антон уже чувствует, как ему давят на грудь, сминая рёбра, которых, на самом деле, вовсе не существует… Он резко открывает глаза и ужасается первые сонные мгновенья, потому что на грудь действительно что-то давит. Только вот стоит лишь опустить взгляд, чтобы понять, что это просто Ясуня — беленькая, со светло-голубыми глазами в стандартном их количестве, да ещё и мурлычет впервые за весь этот странный день. Над головой уютно потрескивает огонь, а от нагретого опечья сбоку исходит приятное тепло, как от батареи. К весу кошки вдруг прибавляется чужая рука, принимающаяся с тихим сюсюканьем поглаживать её по голове. Ясуня льнёт к прикосновениям и тарахтит ещё громче, принимаясь мять Антону грудь сквозь облегчённое одеяло — вот теперь действительно больно. — Ай! — смеётся Антон и с некоторым сожалением садится, предварительно переложив кошку с себя на матрас. Та, обидевшись, уходит к Арсению в ноги и ютится на свободном уголке, чуть не свисая с сегодняшнего подобия постели — будто мало мест, где можно свободно свернуться калачиком. — Плохой сон? — сочувственно интересуется Арсений, и Антон с улыбкой ложится обратно; только устраивается на боку, так, чтобы удобно было на него смотреть. А смотреть есть на что: тот лежит на животе абсолютно голый и, почему-то, практически не накрытый — белой простынёй прикрыты только икры и одна стопа. Хоть картины рисуй. — Да, херня какая-то. А ты чего не спишь? — Не хочется ещё… Ты на самом деле задремал-то буквально минут на двадцать, мы тут с Ясуней еле поговорить успели за это время. Антон натужно хмыкает, всё ещё возвращаясь в эту — безопасную — реальность. Он прекрасно помнит, что в бестиарии Лихо описывалось как видение, которое не сулит ничего хорошего, но даже сам Арсений предупреждал, что к толкованиям снов относиться стоит с большой осторожностью, так что это наверняка ничего такого не значит. Скорее всего, встревоженный мозг просто выловил из закутков памяти страшную картинку и решил устроить такую подлянку. Будто мало сегодня было стрессов, ей богу. Об этом думать неохота, особенно когда перед глазами лежит, приподнявшись на локтях, красивейший мужчина, до которого даже можно дотронуться — и более того, быть уверенным, что ему такая инициатива понравится. Антон так и поступает: аккуратно ведёт самой подушечкой среднего пальца вдоль позвоночника и возвращается обратно, вверх, к стремительно багровеющим следам на шее и плечах. — Больно? — виновато морщится он, но Арсений только светло улыбается. — А сам-то, — он вдруг хмыкает и дотрагивается до Антоновой груди: там, под соском, действительно оказывается такое же пятно. Как и на ляжке, торчащей из-под одеяла вместе с согнутой коленкой. — Прикол, — смешливо тянет Антон, с любопытством прощупав немного побаливающие засосы. Ему, пожалуй, даже нравится. — А ты, кстати, почему без одеяла тут развалился? — до Антона доходит этот очевидный факт, и он кивает в сторону округлой задницы, будто по-другому Арсений бы не понял, о ком речь. — Мне не холодно, — тот пожимает плечами и принимается медленно болтать согнутыми ногами вверх-вниз, отчего под смятой тканью остаётся только задняя поверхность бедра у самого колена. — Я не говорил, но я вообще, если честно, не особо к холоду чувствителен, — признаётся он слегка смущённо. — То есть под одеяла ко мне ты просто так постоянно лез? — Ну нет, какой просто так? — в голосе слышны нотки честного негодования. — К тебе же. Да и тепло-то я чувствую, а тепло это всегда приятно, — Арсений делает небольшую паузу, а затем демонстративно вздыхает: — Нет, если тебе не нравится, я больше не буду, без проблем. — Вот ты… хорёк, — обзывательства лучше Антон не находит. — Лезь сколько угодно, шантажист. Хотя, меня и вот так всё устраивает, — он возвращает руку к открытой коже, возобновляя невесомые поглаживания. — Родинок у тебя конечно, пиздец. — А я не рассказывал, откуда столько? — внезапно загорается Арсений. — А они типа не просто так? Нет, не рассказывал. — Рассказать? — он ещё и спрашивает! — Конечно, Арс! — Антон мягко улыбается и укладывает голову обратно на подушку, подложив под неё не занятую касаниями руку. — У меня и так их много почему-то было, это да, но некоторые из них у меня как бы вместо шрамов. — В каком смысле? — Ну вот смотри, — Арсений дёргает ближайшим к Антону плечом, привлекая внимание к цепочке пигментных пятнышек и целой дорожке из родинок разных размеров между ними. — Это меня какой-то барин застукал со своей женой и от души так плёткой хлестанул, пока я убегал, — Антон неверяще фыркает и пальцем соединяет эти пятна в одну композицию. — На щеке, — он слегка поднимает подбородок, демонстрируя давно Антоном примеченный Ковш, — от глубокой царапины: это я подрался и мне, по-моему, щёку то ли осколком, то ли ножиком рассекли, а вот почему — не помню. — Во-первых, кошмар какой-то, а во-вторых, ты скажи честно, пиздишь же? — Антон пытливо щурится. Арсений охуевше булькает. — Я абсолютно серьёзно! Ну правда! — добавляет он в ответ на сомневающееся мычание. — Ну Антон, я не знаю, как тебе ещё доказать… У меня вообще любые раны так заживают, можешь, я не знаю, палец мне проколоть, а потом увидишь. — С ума сошёл? Не буду я тебя колоть, — Антон откровенно пугается и машет рукой в знак несогласия. — Ну ладно, допустим, я тебе и так поверю. — Спасибо. — Но вот от засосов по такой логике не должны потом тогда родинки остаться? Арсений задумывается. — Слушай, ну это вряд ли можно назвать серьёзным повреждением, но какие-нибудь маленькие скорее всего будут, да. Вот как раз можешь запомнить точные места и следить потом, чтобы вот никаких сомнений не осталось. — Я запомнил, — угрожающе обещает Антон, и принимается дальше водить тыльной стороной расслабленных пальцев по бархатной коже ягодиц — тоже сплошь усыпанной родинками разных размеров. — А тут у тебя тогда что? — Ой, а это тупейшая история, — Арсений хихикает. — Я в детстве сел на скамью, а она оказалась не до конца обработанной. — Заноз в задницу себе насадил что ли? — с восторгом предполагает Антон и радостно сыпется, когда Арсений с не меньшим восторгом это подтверждает. — Бля, не поверишь, у меня тоже было. Только родинок, конечно, не осталось, зато приятных воспоминаний… — он мычит от наигранного удовольствия, прикрыв глаза. Арсений смотрит с какой-то совсем нежной улыбкой, а потом ложится на подушку, перевернувшись набок, и пальцами возвращает Антону ласки: раз за разом ведёт от оголённого плеча и до самой ладони. Там и остаётся, уложив свою руку рядом так, чтобы можно было соприкасаться мизинцами. — Потом ещё расскажешь, какие откуда? — вполголоса просит Антон и, увидев ответственный кивок, решается снова закрыть глаза. Кажется, будто никакому вселенскому злу до Антона теперь не добраться даже во снах. А Ясуня, всё-таки соизволившая вернуться и комочком приятной тяжести устроиться у него на ногах, должна сработать в качестве идеального заземлителя. Остаётся только уснуть.