Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

— А нет ощущения, что на свежем воздухе спится лучше? Я, кажется, так, как в деревне у мамы, нигде больше не высыпалась, — мамин мечтательный вздох на секунду глушит какой-то вечный фоновый бубнёж на линии. — Есть такое, да, — ухмыляется Антон, носочком ноги попинывая камешек на крыльце дедушкиного домика. — Тут вообще классно, даже животными не пахнет… ну, почти. Мама смеётся — Антон думает, что стоило бы звонить ей чаще. С этим, конечно, было бы куда проще, если бы не приходилось, помимо прочего, находить тот самый квадрат сантиметр на сантиметр на улице, чтобы поймать связь. Сегодня с ней везёт: даже слышимость работает без помех. — Ой, к этому тоже быстро привыкаешь. И просыпаться спозаранку как-то легче становится… Антон понимающе хмыкает, вспоминая своё сегодняшнее пробуждение. За него, разумеется, благодарить стоит не воздух, а Арсения с его горячим языком и внезапным утренним желанием — особенно ощутимым, когда тот пахом упёрся ему в бедро, целуя шею, плечи, да и вообще, кажется, всю спину. А потом языком прошёлся вдоль позвоночника, усевшись позади Антона, между автоматически разъехавшихся ног, и продолжил горячую дорожку до поясницы, копчика… У Антона тогда даже появилась мысль его остановить, но протянутую вдоль выгнувшегося от возбуждения тела руку вдруг нашарила чужая, и осталось только ухватиться за неё, когда влажный язык дошёл до промежности и сжавшегося от непривычных ощущений колечка мышц. Потом был скулёж в подушку, отчаянные попытки потереться уже чуть ли не сочащимся членом хотя бы о простыни, сильная рука, прижавшая его за поясницу к постели, заставив отклянчить задницу ещё пуще прежнего, и другая, сжимающая то его пальцы, то ягодицы, и, наконец, неожиданно шумная разрядка — кажется, для них обоих. Ах, да, ещё и оставленный напоследок укус до сих пор побаливает при ходьбе; как будто болючий укол поставили, только от этого следа ощущения исключительно приятные. Хорошо, что засосов на видных местах не будет — у ребят бы возникли вопросики. Маме о таком, естественно, рассказывать не будешь. Даже вспоминать это, пока она висит на линии, кажется до жути греховным — Антон краснеет, хотя все кадры в голове промелькнули буквально за секунду, от разговора он точно не отвлёкся и подозрений не вызвал. — Ну расскажи, — продолжает мама со слышимой улыбкой в голосе, — ты там хоть нашёл кого-нибудь? Общаешься? — Конечно общаюсь, — пафосно фыркает Антон, рыская по карманам в поисках сигарет. — Сегодня вот как раз на шашлыки идём с пацанами — наконец-то погода, блин, хорошая. — Ой, ну замечательно. А, — тон меняется в ту сторону, которая Антону не нравится сразу — он щёлкает зажигалкой и тихонько затягивается, — девушки там будут? — Мам! — он с укоризной резко вынимает сигарету изо рта, как будто она увидит. — Ну что? Там же тоже есть молодёжь, знакомства новые… Неужели нет и девчонок хороших? — По-любому есть, но я в окна не заглядывал и в дома не врывался, чтобы проверить, — выдыхает Антон вместе с дымом. Мама открыто смеётся. — Ладно, золотце, давай, и так долго проговорили уже, а мне ещё Кнопу выводить и завтрак готовить. Звони обязательно! — Да конечно, мам, — голос смягчается по максимуму. — Давай, хорошего дня! — А вам шашлыков! Целую. — И я тебя. Антон с какой-то совсем неприятной грустью делает последнюю затяжку и тушит сигарету о пепельницу на подоконнике, заглянув в открытое окно. Наверное, такое отвратное послевкусие остаётся от того, что рассказать маме он не может практически ни о чём — кроме, вот, обычных, человеческих друзей. Нет, они замечательные, и Антон рад, что хотя бы их скрывать не нужно, но вот то, что сейчас имеет для него ещё большее значение… Про всю эту заварушку с богами, нечистью и мирами точно не скажешь ни слова: любой нормальный человек подумает, что Антон тут просто каких-то странных грибов объелся. А про отношения с Арсением и то, что ему нахер не нужны никакие девочки, — по крайней мере, в том ключе, в каком хотелось бы маме, — он рассказать не смог бы и будь Арс обычным человеком, без всех этих условностей о забывании. А может, стоило бы забить огромный болт, и этим свойством прям воспользоваться? Вот чисто теоретически, если бы он выложил всё про него как есть, мама бы через час забыла весь разговор, или та часть, где Антон фактически делает каминг-аут, осталась бы на месте? Жаль, что он пока не настолько расхрабрился, чтобы это проверить. — Арс? — зовёт он, переступив порог дома. — А-арс? Странно, никто не откликается. Арсений, вообще-то, пришёл с ним сюда чтобы можно было поговорить с мамой и больше часа, при этом ничего не опасаясь, и куда теперь делся? — Я тут! — радостно кричит тот с улицы, стремительно приближаясь к двери и отдаляясь от опушки леса. Антон непонимающе хмурится и разводит руками, взглядом бегая от Арсения на пороге к маленькой комнатке и обратно. — Ты когда выйти успел? — вопрошает он, как только Арсений заходит в дом. — Минут пятнадцать назад? — тот отвечает абсолютно невозмутимо. — А ты не заметил, как я мимо проходил? — Антон ошалевше хехекает и машет головой: нет, он вообще нихера не заметил. Не то чтобы это было редким явлением, конечно… — Я просто устал сидеть, решил прогуляться немного. Вы давно закончили? — Нет, только что вот, — Антон не знает, в чём Арсения можно заподозрить, но в чём-то на всякий случай подозревает. — Домой? — Домой, — тот только кивает и, игриво коснувшись кончика чужого носа, первым направляется к выходу. Это вот это утреннее рандеву ему так настроение подняло? При том, что сам Антон в нём вообще принимал довольно посредственное участие? Куда делось вчерашнее — слабовыраженное, но всё же — нежелание встречаться с его новыми друзьями? — Ты как, в итоге, уверен, что тебе норм будет идти на шашлыки? — уточняет Антон в надежде получить ответ хоть на один из своих многочисленных вопросов. — Ты знаешь, я вчера подумал, сегодня подумал, и решил, что да. Ничего плохого в этом нет, мне даже полезно будет, да и тебе, самое главное, не придётся планы отменять. Арсений улыбается вполне искренне, и Антон в который уже раз думает, какой удивительный он всё-таки… полубог. Вроде и сам себе на уме, но и многое делает, чтобы постепенно открываться — особенно в последнее время, и, судя по всему, открываться не только перед Антоном. Это ценно. Очень, на самом деле. Они одновременно окают и тянутся поднять в этот раз особенно пышный букетик у глиняной Лады, — давненько Соня здесь не была, Антон даже почти начал волноваться, — но Антон дотягивается первым и с торжествующим «Ага!» заносится в храм, будто положить цветы у алтаря это какое-то соревнование. Такими темпами, пора будет покупать вазу побольше, под стать букетам — этот вот, например, ни в один имеющийся у них стакан точно не влезет. Ясуня с вопросительным мявком идёт за хозяином, пролетевшим мимо с коварным хихиканьем, а когда тот останавливается, сразу приветливо обтирается о ноги. Ленточка — идея Арсения; как ни странно не от сглаза, а просто чтобы детям, если вдруг её увидят, не пришло в голову её забрать — до сих пор красным галстучком красуется на шее — удивительно, учитывая, как легко Ясуня снимала её весь прошлый вечер. — Ты проиграл, ты моешь посуду! — с довольным видом распоряжается Антон, когда Арсений спокойно заходит в комнату. — Здрасьте, — тот фыркает, — мы так не договаривались! Правила игры обычно объясняют до того, как начать в неё играть. — Так я думал ты умный, сам догадаешься. — Погоди, — до Арсения вдруг доходит, казалось бы, очевидное, — мы вчера посуду на ночь немытой оставили? Как так? — Ну нам, это, кажется, не до того было… — Антон смущённо шмыгает носом, вспомнив, как сначала он зажал Арсения у стенки, а потом и сам как-то незаметно оказался прижатым к столу. — А чё ты разнервничался-то? Примета плохая? — он, вообще-то, шутит, но Арсений на кухню идёт с лицом абсолютно серьёзным. — Вот же ж… блин. В этом Арсеньевом выдохе вся горечь человечества, а он ведь просто заглянул в таз с посудой. — Что, так много её там? — сочувствует Антон, тоже подойдя ближе. — Ну хочешь, я помою, мне не сложно? Он тоже заглядывает в таз, и от удивления даже вылезает второй подбородок — посуда не то чтобы вымыта, но каких-то остатков еды на плошках и деревянных тарелках явно не хватает, словно по ним просто влажной губкой поводили. — Мне кажется, или?.. — он решает всё же уточнить, не маразм ли это решил проявить себя в столь раннем возрасте. — Не кажется. Лизун это. Антон думает пару секунд, а потом из архивов памяти сама собой выплывает страничка с кратким рукописным описанием мелкого шкодливого существа с таким незабываемым именем. — Бля-я-я, — тянет он, брезгливо морщась. — Жуть какая. — Что, вспомнил? — с претензией насмехается Арсений. — Вот сам и отмывай теперь эту груду от слюней, ты же предложил. — А-ар-рс, — жалостливо тянет Антон. — Мы же оба виноваты, что на ночь оставили, ну давай хотя бы пополам, а? Пожалуйста? Тот поджимает губы, соглашается с самым несогласным выражением лица из всего своего арсенала, и вот через пару минут оба уже сидят за столом, каждый со своим тазом, да периодически фукают, сморщившись. — И всё-таки забавно совпало, — нарушает булькающее мыльной водой молчание Антон, хихикнув себе под нос. — Что? — Ну… Лизун. — …Что? — Арсений всё так же делает вид, что не понимает — или действительно не понимает? — Арс, ну мне теперь все шутки до конца договаривать, что ли? — Антон укоризненно наклоняет голову, оторвавшись от не самого приятного процесса. — Он Лизун, потому что посуду облизывает, а ты… ты тоже лизун, — он тушуется: ну правда не рассчитывал, что тут понадобятся пояснения, — потому что… ну… — Что, «ну»? — нет, он точно издевается. — Арсений! — Антон! — тот смеётся, сдаваясь. — Я просто, честно говоря, надеялся, что ты не станешь эту мысль продолжать. Сравнил тоже, мерзость какая, фу, — он морщит нос и стряхивает воду с пальцев Антону в лицо в качестве мести. Посуду моют ещё долго.

***

Арсений как будто и не нервничает вовсе — что имело бы смысл, ведь причин на то, по сути, нет. Только вот ключевая фраза здесь «как будто», потому что задумчивый взгляд, часто соскальзывающий куда-то в землю, и затянувшееся молчание выдают его с потрохами. Антон пытается разрядить обстановку вопросом, не у Гороха ли Арсений стащил эти кроссовки, и тот смеётся, конечно, но всерьёз задумывается. В итоге приходит к выводу, что всё-таки не у него, и усмехается высказанной мысли о том, что уже и он сам себя, видимо, начинает забывать. Антона осеняет — или, учитывая горячую ненависть Арсения к этой форме его имени, арсеняет. Больше всего его беспокоит не сам факт встречи с новыми — и не очень — людьми, не необходимость впервые за долгое время общаться с «посторонними», и даже не вероятность показаться несовременным, на которую с сомнением думал Антон, нет. — Арс? — тот поворачивается, вопросительно кивнув. — Тебе же, наверное, не нравится, что тебя, ну… забудут? — Конечно не нравится, странный вопрос, — ведёт бровью Арсений. — Да, прости, это я хуёво сформулировался, — Антон собирается и начинает уже осторожней: — Я просто пытаюсь понять, почему ты как будто не в своей тарелке плавал вчера весь вечер, да и вот сейчас всю дорогу, и могу ли я как-то… не знаю, помочь хотя бы? — Тут ты никак не поможешь, Шаст, но спасибо, — смягчается он. — Мне просто казалось, что я давным-давно уже с этой частью своей жизни смирился, преимущества нашёл даже: кроссовки, вон, одежда хорошая современная, — голос сразу становится елейно-хитрым; ворюга из него тот ещё. — Есть в этом некая свобода, всё-таки. Никаких тебе обязательств, никаких последствий, делай что хочешь и с кем хочешь… Но иногда случается такое, что не хочется, чтобы кто-то об этом забыл, понимаешь? Антон понимает, хоть и совсем в другой, куда менее драматично-категоричной степени. В его мире особенные моменты не забываются насовсем, зато теряют свою яркость и значимость с течением времени, и вот через несколько лет у тебя от воспоминаний немного тоскливо теплеет на душе, но те люди уже совсем другие, тот ты уже давно не тот, да и момент этот никак не повторить даже приблизительно. Антону даже от такого нормального для течения вод жизни явления всегда становилось серо и бессмысленно — приходилось потихоньку, шаг за шагом этот вопрос прорабатывать, чтобы прийти к банальнейшему, но зачастую с трудом принимаемому выводу: моментом надо наслаждаться, а не портить всё мыслями о том, что такого больше не будет, а впечатления притупятся. Получается далеко не всегда, но это простое заключение помогает несколько заземлиться. Говорить такую очевидную вещь Арсению, однако, кажется кощунством. Вряд ли он за столько веков о таком ни разу не задумывался, да и ситуация тут совсем другая… — Я и к этому привык, естественно, куда я денусь, — продолжает тот. — Привык, и, видимо, подотвык, со своей импровизированной изоляцией и тобой. Ничего страшного, правда, — теперь он тянется успокоить помрачневшего Антона, который тут же бросает на него полный скептицизма взгляд, — ну правда! Меня сильно успокаивает мысль, что я-то всё запомню в любом случае. Да и ты у меня теперь есть, чтобы, если что, убедиться, что это не галлюцинации. Антон грустно усмехается и свободной от корзинки с грибами да овощами рукой обхватывает Арсения за плечи, внутренне встряхнувшись: — Главное же, что момент вообще произошёл и хотя бы у тебя в голове останется, правильно? Это ж лучше, чем всю жизнь от жизни прятаться. — Не тот живет больше, чей век дольше, — бормочет Арсений себе под нос, но бодренько возвращается в реальность прежде, чем Антон успевает задуматься. — И это вообще всё при условии, что Макар со вторым Серёжей действительно интересными сошашлычниками окажутся, — он шутливо включает язву и со смешком добавляет, предупредив Антонов вопрос: — В Горохе я не сомневаюсь, да. Антон смешливо выдыхает через нос, с пониманием закивав головой, а потом озвучивает то, что так и рвётся наружу весь этот разговор: — Арс. — Ау? — Всё будет хорошо, — он с мягкой улыбкой прижимает Арсения к себе чуть сильнее и губами касается макушки. — Верю, — выдыхает тот, точно выпуская напряжение вместе с воздухом. К шебуршанию ветерка и оптимистичному чириканью птиц, тем временем, присоединяется шум воды — почти пришли. Буквально через несколько шагов звучат и голоса: — Да ты же не умеешь, — нарочито игриво басит один — Макара. — Да всё он умеет, — голос помягче копирует эту интонацию — очевидно, Горох. — Да пошли вы оба в жопу, — с такой же любовью посылает их третий — Серёжин. — Вот сам и поджигай, раз такой умненький. Арсений с Антоном переглядываются и прыскают, прежде чем выйти к берегу. У этой части устья Антон ещё не был, а местечко что надо: река здесь раздаётся вширь и течёт чуть спокойнее, но недостаточно, чтобы заболотиться; на берегу много открытого пространства и никакого мусора — только короткий пушок зелёной травы и несколько брёвен, заменяющих скамейки вокруг обложенной камнями кучки золы, что когда-то была костром. Серёжа всем туловищем забавно отмахивается от закружившей над кусками мяса у него перед носом осы, сморщившись в изюмину, Горох напротив склонился над поверхностью пластикового столика и нанизывает всё то же мясо на шампуры, мотая головой в такт музыки и капая маринадом на расстеленные пакеты, Бусел мирно посапывает рядышком, а Макар с триумфом поджигает угли, зажмурившись и отойдя от мангала на расстояние вытянутой руки с длиннющей зажигалкой. Идиллия. Завидев Антона с Арсением, Горох запускает коллективную волну «Эх-э-эй!» вместо приветствия, и единственный не идёт обниматься да обмениваться рукопожатиями после, продемонстрировав свои замаринованные чуть ли не по локоть руки. Шустро познакомившись и вдоволь навосхищавшись красивыми грибами, — спасибо постоянным дождям и всё вытягивавшему Антона на улицу Арсению, — все усаживаются за стол и принимаются за дело. Арсений с особенным энтузиазмом сразу хватается за овощи — Антон понимает, самому в малознакомых группах всегда хотелось срочно занять себя чем-нибудь полезным. От всеобщих копошений просыпается и Бусел: радостно тявкает, с бешеной скоростью машет хвостом и, удостоив ногу Антона мимолётным тыком влажного носика, принимается скакать вокруг Арсения. Тот смеётся и пытается его погладить, но получает только обслюнявленную в суматохе ладонь. — Офигеть, — удивляется Горох, с интересом взглянув на Арсения, — он обычно так только на друзей реагирует. — Может, это потому что я с Антоном пришёл? — тот невинно пожимает плечами, мимоходом поблагодарив Антона за протянутую упаковку влажных салфеток. — Или просто я так сразу хорошо вписался? — Будем считать, прошёл тест на доверие, — отвечает Горох и сразу морщится: — Бля, прозвучало как будто мы какая-то пиздец недоступная элитная компашка подростков. У нас есть, конечно, индивидуумы, которым в школу бы не помешало, — он кивает в сторону увлечённо качающегося взад-вперёд вместе со стулом Серёжи, — но это, я считаю, исключительно в хорошем смысле. — Слушайте, пацаны, — возвращается отошедший было проверить угли Илья, — а вы же вот грибы собирали недавно? Арсений с Антоном подозрительно переглядываются и кивают. — Дом в лесу не видели? — Тот, про который ты рассказывал? — уточняет Антон. Макар кивает, а потом, легонько ударив себя по лбу, поворачивается к Арсению: — А, бля, Арсений же не в курсе… — В курсе, — сообщает Антон и непонимающе моргает большими глазами, поймав укоризненный Макаров взгляд. — А что такого? — И этот человек ещё не верил, что слухи быстро расползаются, — Илья цокает языком. — Ну так видели? — Да вроде нет? — осторожно отвечает Арсений, чередуя на шампурах грибы, кусочки помидоров, баклажана и болгарского перца. — Но лес-то большой, мы могли совершенно в другой стороне грибы собирать. — Этот твой дом это уже как страшилка про чёрный-чёрный гараж, — Горох фыркает. — Чё ты про него вспомнил опять, пропал там кто-то? Кого-то сожрали? — А что за страшилка про гараж? — подключается Серёжа, и все, кроме Арсения, протяжно окают. — Ты внатуре ни разу не слышал? — с восхищённой улыбкой спрашивает Антон, и коварно смеётся, получив отрицательный ответ. — А я тоже не слышал, — признаётся Арсений, и Серёжа кланяется ему с преисполненным благодарности «Спасибо». — Будем сегодня развлекаться, значит, — заключает Горох. — Так чё ты вспомнил-то, Илюшенька? — Да то, Серёженька. Артём — сынишка мой, подросток уже, — он поясняет Арсению с гордостью, хоть и вполголоса, — сегодня пошёл с соседской девочкой в лес — её мама попросила вместе погулять немного и приглядеть за Соней этой, а то она масенькая совсем. Домой пришёл, ну, в лёгких ахуях, так скажем. Говорит, думал, я угараю, а сегодня Соня ему сама эту лачужку показала. Она, говорит, часто там ходит и у какой-то статуэтки цветы кладёт постоянно, вот и его туда потащила, когда они цветов набрали. — Жуткая хрень какая-то, реально, — картинно дрожит Серёжа. — Да пиздос! Ещё кошку там в окне видели, в каком-то типа ошейнике. Это ж, получается, кто-то там живёт, наверное? — Было бы логично, — Горох спокойно чешет нос сгибом локтя. — А кошка хоть чёрная? — якобы в шутку интересуется Арсений — сама невозмутимость. — Да нет, белая, вроде. — Ну-у, так неинтересно, — Арс разочарованно откидывается на спинку пластикового кресла, махнув будущим овощным шашлычком. — Да там же по-любому какой-нибудь деда живёт, никого не трогает, статуэтку вон для полисадника вырезал, — цокает Серёжа. — И вообще не в курсе, что вы тут его ссытесь. Арсений хихикает. — Согласен с Серёжей, — тянет Антон, — сидит там древний дяденька с кошаком, рассказывает ему анекдоты, резьбой занимается, из глины лепит, бубнит себе на всё и вся, общается поговорками, живёт лучшую жизнь просто, пока его никто не трогает. — Ну теперь-то трогают. А прикинь, как его заебали в окна заглядывать и цветы таскать? — усмехается Горох. — Переехал в глушь, думал, хоть в лесу никто доёбывать не будет, а тут вон… Скоро начнут ходить по-соседски соль просить в два часа ночи. — Мне хочется верить, что против цветочков от маленькой девочки он всё-таки ничего не имеет, — Арсений бормочет отвлечённо. — А реально же пропал кто-то! — вдруг восклицает Серёжа. — Серёж, тебе ж при мне звонили вот сегодня утром… Антон обменивается с Арсением обеспокоенными взглядами и делает очередную пометку в воображаемом списке тем для обсуждения наедине. — Да-а, — отмахивается Горох, — это знакомого моего племянник там скольки-то-юродный, — он скармливает чистый кусочек мяса Буселу под столом. — Но он говорит, этот чел вообще не очень адекватный, у него батя какая-то важная шишка, избаловал его. Потом ещё и мать умерла, и вообще там у них чёт пошло-поехало… Короче, мог сам спокойно ушиться куда-нибудь на пару дней, может вообще под чем-то… — А вы говорите я на бабку похож, — Серёжа с претензией несильно бьёт рукой с зажатым в ней ножиком по столу. — Не, а если реально маньяк? — всё не унимается Илья. — Ну домина правда подозрительный, ещё и место такое вообще, на отшибе, всё как в фильмах. — Да ну не, — тянет Горох; все, кроме Ильи, согласно мычат и кивают, — там такая семейка, что скорее сам этот пропавший маньяком окажется. — Ну не знаю, не знаю, — вздыхает Макар. — Хули я тогда этот дом найти не смог во второй раз… — А ты думаешь, это маньяк с домом на курьих ножках? Который прям в нём за своими жертвами и бегает? — Серёжа коротко смеётся. — Зато как удобно, прикинь? — присоединяется Горох. — Ты же пьяный был, попутал направления, — Антон со смехом предлагает логичное объяснение, пожав плечами, и принимается отделять друг от друга пластиковые тарелки. — Бывает. Тот машет на них всех рукой и отправляется проверять угли, пока Серёжи расспрашивают Арсения об Арсении. Он с завидной лёгкостью отвечает, что приехал из Москвы, с Антоном познакомился в его же общежитии, когда просил флэшку с чем-нибудь на посмотреть, — тут Антон смеётся, мол, довольно неожиданная в наше время просьба от соседа по этажу, — что выучился на менеджера, — это, как и общагу, он явно выловил из Антоновых рассказов о его «прошлой» жизни, — а теперь хочет переучиваться на что-нибудь более интересное, и в деревню вот приехал впервые, чтобы понять, что это вообще такое. Это, наряду с кучей мелких жизненных подробностей, восхищает. Антон бы точно посыпался ещё на первом вопросе, а сейчас так и хочет предложить Арсению с его импровизаторским талантом поступить на актёрское — на какой-нибудь факультет пиздаболов. Если бы Арс только мог, конечно… Оба вздрагивают, когда сзади неожиданно подлетает коварно гогочущий Макар, нагнувшись и обхватив их за плечи. — В чёрном-чёрном лесу стоит чёрный-чёрный дом, — начинает он заунывным голосом, покачиваясь из стороны в сторону вместе с Антоном и Арсением. — В чёрном-чёрном доме стоит чёрный-чёрный…

***

— В июле, вроде, где-то там видны должны быть Геркулес, Южный Треугольник, Скорпион, ещё дохерища созвездий, которые я и не помню уже… Все, кроме Бусела, уснувшего под столом сном обожравшейся шашлыка собаки, стайкой тюленей разложились на траве под открытым небом. Кто-то подложил под голову сумку, кто-то, со свисающей серёжкой в ухе, предпочёл рюкзакам сомнительную мягкость Илюхиных ног, а кто-то, как Арсений, вообще не стал по этому поводу париться — только лёг так, чтобы стопами едва-едва соприкасаться с Антоновыми. Касается и сейчас — легонько толкает носочком, когда Антон начинает говорить: — А Стрелец в августе же, да? И Лира с Телескопом… Антон сам удивляется, что запомнил: в очень неожиданном месте пригодилась та визуальная новелла, в которую он вынужден был играть с ноута своей тогда-ещё-девушки сначала потому, что во всём районе не было света, а потом из-за внезапно понравившегося сюжета с рисовкой — и, если честно, мужиков, которых надо было кадрить. — И Щит туда же, ага, — подтверждает всё вспоминающий летние созвездия Горох. На душе спокойно. Повлияло на это выпитое пиво, набитое вкуснейшим шашлыком пузо, шум воды, того отчётливее слышный в вечерней тишине, такие яркие вдали от фонарей звёзды, или Арсений, одним едва заметным касанием напоминающий о своём присутствии рядом — поди его разбери. На душе спокойно. — Никогда не понимал, по какому принципу их вообще объединяют в какие-то рисунки, — приятно хрипит Серёжа. — Для «рисунков» надо очень развитое образное мышление иметь, — второй Серёжа отвечает всё так же мечтательно. — Я бы оч хотел когда-нибудь найти новое созвездие и что-нибудь с ним придумать… Прикиньте, в такой рыхлый кружочек объединить и назвать созвездием Драника. — Вот такое я бы понял, — хихикает Матвиенко. — Удивительно всё-таки, — Арсений мягко вплетается в беседу, обволакивая бархатом задумчивого голоса, — я сколько на небо смотрю, оно всё не меняется. Вот весь мир — да, а звёзды как некий якорь среди всего этого бешенства. — Ну ты столько не жил, чтобы прям видеть изменения, — прыскает Горох — Антон усмехается в себя. — На жизненный цикл звёзд уходят миллиарды лет. Нет, справедливости ради, столько Арсений и правда не жил. — И все эти хуиллиарды лет они постоянно за жизнь борются, — Горох продолжает; Антону даже со своего положения видно, каким интересом сверкают его глаза. — И всё равно рано или поздно взрываются. И жутко, если представить масштабы, и красиво… — А это прям можно увидеть? — Арсений с интересом приподнимается на локтях, и Серёжа бросает на него слегка удивлённый взгляд. — Ну да? Даже невооружённым глазом видно, если знать, когда и куда смотреть — вон буквально в прошлом году в созвездии Змееносца разглядеть одного белого карлика можно было. Эта звезда вообще каждые лет двадцать-двадцать пять взрывается. И не сам процесс видно, конечно, только последствия. Вспышки эти неделями висеть могут. — Кру-уто, — от детского восторга в Арсовом голосе сердце делает кульбит. — Вот это я точно мог застать, но не замечал, представляешь? — Ну вот теперь будешь знать, куда смотреть, — хмыкает Горох. — Я ещё про планетарные туманности читал, — Арсений явно увлёкся, — они же после смерти звёзд остаются? — Ага. Всё последствия мучительной и страшнючей смерти. А белые карлики вообще, по сути, трупы. — Но они ещё очень долго светить могут, насколько я помню. — Ага, пока тепло не иссякнет. И тогда останется только чёрное пятно, которое на фоне космоса никто даже не увидит. Арсений тяжело вздыхает. — А на картинке так красиво это выглядело… Антон думает, что обязательно надо сводить Арсения в планетарий, и тут же жмурится от укола осознания. Какое у них вообще может быть будущее, со всеми вводными? С этими невидимыми стенами, как в играх без открытого мира? Что дальше делать-то? От нарастающей тревоги спасает очередное касание, в этот раз задержавшееся чуть дольше. Антон невольно дёргает указательным пальцем — до жути хочется Арсения коснуться по-нормальному, без преград в виде носков, кроссовок и в принципе любой одежды. — Зато как метафорично! С людьми-то, по сути, то же самое. Тепла внутри не останется — будет сливающееся с окружением пятно на ножках, — заключает Горох. — С космосом вообще много философских параллелей провести можно. Настаёт тишина. Каждый думает о чём-то своём, пока уже было задремавший Макар не поднимается первым, аккуратно освободив ноги от Серёгиной головы. За ним встают и все остальные, с неохотой согласившись, что пора бы уже и честь знать. Лениво собирают в пакеты оставшийся мусор, от всего сердца благодарят друг друга за проведённое время и вкуснейший шашлык — тут больше всего признания достаётся Гороху с его маринадом да идеальной прожаркой — и расходятся, вдоволь наобнимавшись, а с Буселом ещё и нацеловавшись. Ну как «расходятся»: Антон ловит говорящий взгляд синих глаз, как только Арсения выпускают из медвежьих макаровских объятий, и сообщает, что они, пожалуй, посидят тут ещё немного. — Ну и как… впечатления? — спрашивает Антон, пока они, оставшись наедине, усаживаются на его олимпийку. Снова разглядывают звёзды — только на этот раз в реке, а не на небе. — Ребята чудесные, — Арсений выговаривает с мягкой улыбкой. — Спасибо, что вытащил. — Тебе спасибо, что пошёл. Антон получает, наконец, долгожданный контакт кожа-к-коже, когда Арсений переплетает с ним пальцы, на мгновение тихонько сжав ладонь. Хотя и этого Антону непозволительно мало. А ещё немного непривычно без ощущения вечной прохлады арсеньевской печатки. — Получился в итоге тот случай, когда не хотелось бы, чтобы кто-то это забыл? — робко интересуется он. — Получился в итоге тот случай, когда я рад, что это со мной вообще произошло, — Арсений исправляет мягко. — Я сейчас только понял, что мне такого общения не хватало. Человеческого. Не тебе в укор! — торопливо поясняет он. — Просто у нас с тобой коммуникация немного иного характера выходит. Антон коротко усмехается и кивает, с пониманием поджав губы. — А, — он прокашливается и осторожно продолжает, видно, соткав решимость на такой вопрос из выпитой бутылки пива и пьянящей атмосферы летнего вечера вокруг, — с Эдом у вас какого характера коммуникация была? Арсений дёргает уголками губ, и Антон думает, что его сейчас пошлют (и будут правы) — но тот лишь спокойно отвечает: — Не такого. У нас было что-то… особенное в отношениях, какая-то странная связь, не совсем дружеская даже, но совсем другая. Как будто вот просто всё должно было случиться именно так и именно так закончиться, на каком-то высшем уровне. Как со звёздами: если бы он не умер, спровоцировав мой взрыв, не образовалось бы новой жизни. Под новой жизнью, я, если что, встречу с тобой подразумеваю, — он легонько толкает Антона плечом. — А такого, как с тобой, у меня ещё вообще никогда не было, — Арсений думает ещё немного и добавляет: — И нет, мы не встречались, если ты об этом. Антону аж стыдно от того, насколько легче становится на душе после этих слов. Чем ответить, он не придумывает, поэтому просто со вздохом укладывает голову на чужое плечо, прикрыв глаза. Такого, как с ним, у Арсения ещё никогда не было. За все века его жизни. Охуеть. — Ты чего, засыпаешь? — вопрос горячим воздухом обжигает нос. — Не-а, — Антон возит головой туда-сюда, как бы помотав ей в отрицание. — Просто хорошо. — А, понял. Однако такой ответ Арсения явно не успокаивает. Волны нетерпения от него чувствуются чуть ли не физически, поэтому Антон вскоре открывает глаза и усаживается в исходную, явно демонстрируя свою готовность выслушать, чего он там удумал. — А ты не хочешь искупаться? — что и требовалось доказать. — Прям в трусах? — Нет конечно, зачем, — фыркает Арсений. — Без них. Ах вот оно как. — А там русалок не будет? — если бы кто пару месяцев назад сказал Антону, что при предложении искупаться с другим мужчиной голышом в реке первый возникший в голове вопрос будет вот таким, он бы вызвал бедному человеку санитаров. — Они вообще сюда редко заплывают, не боись. Русалок бояться, нагишом не купаться. — Так, ну вот эту херь ты точно сам выдумал, — смеётся Антон, хватаясь за предложенную руку, чтобы подняться. — Но ты учти, что я замёрзну и опозорюсь. — Да поздно уже позориться, я уже видел всё, запомнил уже, как у тебя там дела обстоят в нормальном состоянии. — Ну и как? — Антон не уверен, насколько это похоже на флирт, но честно старается: даже ухмыляется и бровью ведёт. Арсений сдержанно улыбается и облизывает губы, приподняв брови, пока явно пытается подобрать слова. — Хорошо всё, — прокашливается он и останавливает бегающий взгляд где-то в районе Антоновых ключиц. Да ладно, неужели смутить получилось? Таким простым вопросом? — Но может всё-таки в трусах, а? — жалостливо ноет Антон, сняв футболку вслед за ним. — Холодно ж пиздец. — Антон, как хочешь, — Арсений разводит руками, на которых взгляд зависает сам собой. — Вообще ноль давления, — и стягивает шорты вместе с трусами, аккуратно сложив их в стопочку на олимпийке. Да, действительно, никакого давления. Сексуальное, видимо, не в счёт. Антон с открытым ртом смотрит на удаляющуюся спину и красиво напрягающиеся при ходьбе ягодицы, пока те не скрываются под водой. Щемит от этого зрелища, почему-то, не в паху даже — в груди. Сухого «красивый» для описания Арсения не хватит никогда. Надо будет поискать в библиотеке какой-нибудь словарь с эпитетами. Антон в нерешительности трогает водичку большим пальцем правой ноги, смотрит на зазывающего с середины реки Арсения, снова трогает воду, а потом, мысленно плюнув на всё на свете, избавляется от своих боксеров и потихоньку входит. Арсений перестаёт плескаться и с улыбкой подплывает ближе, пока Антон то и дело фыркает, кряхтит и жмурится, когда совсем прохладная на контрасте вода касается живота. — Ну чего ты волынку тянешь, проще же сразу нырнуть! — Да иди ты, — дружелюбно выплёвывает Антон вместе с водой, начав плыть. — Я лёгких путей не ищу. Глубина резко уходит вниз до той степени, когда ноги едва цепляют дно, и оба решают здесь и остановиться. — Ну кайф же! — Арсений заливается так счастливо, что Антон даже забывает о постукивающих зубах и только что проплывшем мимо островке ила. Арсений сверкает не только глазами, он словно светится весь — и не как лампочка в холодильнике, а, скорее, как звезда, каким-то чудом хранящая тепло что внутри, что снаружи, на протяжении триллионов лет. Арсений подходит-подплывает ближе и проводит пальцами по плечу — тепло становится всему телу. Хочется шутливо напомнить, что он вообще-то должен был быть сыном бога холода, но губ касаются чужие — нежно-нежно — и слова вмиг испаряются с их поверхности, перетекая на чужой язык. Напоследок, нижнюю губу легонько прикусывают, а потом Арсений медленно спускается под воду вместе с поцелуями и… проплывает мимо, по пути умудрившись куснуть ещё и за бедро. — Ах ты су-ука, кусючий какой, — Антон айкает, с возмущением потирая чуть не сожранное место, взглядом находит Арсения, изящно вынырнувшего куда правее, чуть ближе к берегу, и ныряет за ним. Глаза под водой открывать всё ещё отказывается категорически, поэтому понимает, что приплыл, только когда макушкой врезается в голую задницу. Откуда-то сверху снова доносится этот светлый смех, и Антон всплывает на поверхность — гораздо менее изящно, хоть и с помощью направивших за плечи рук, когда Арсений разворачивается к нему. Снова целуются, снова расплываются, снова смеются, снова обдают друг друга водой, слишком активно дёргая ногами, когда отплывают подальше. Снова демонстративно отплёвываются, снова нащупывают ногами землю, а руками друг друга, снова касаются. Ржут над беспорядочно прилипшими ко лбам обоих вьющимися прядками чёлок и целуются — теперь по-другому. Антон горячо выдыхает в чужую щёку, когда Арсений первым проникает в приоткрытый рот, и опускает руки на талию, притягивая к себе. Чужие пальцы поглаживают скулы, а потом перемещаются на шею и слегка сжимают волосы на затылке, пока их хозяин губами ловит короткий стон — Антон не сразу понимает, что его. Голова кружится даже с закрытыми глазами, а брови складываются в отчаянный домик, видно вобрав в себя всё напряжение от попыток сдержать глупый порыв срочно признаться в любви вот прямо сейчас. Вместо этого Антон опускает руки ниже, крепко хватается за задницу, чтобы прижать пах к своему, и подхватывает совсем лёгкого в воде Арсения под бёдра, вырвав из него граничащий со стоном выдох. Удивительно, но так просто возбудился, судя по всему, не только Антон. Арсений теперь обхватывает его ещё и ногами, жмётся всем телом и плавно двигает бёдрами, тяжело дыша куда-то в давно уже порозовевшее ухо. Пальцы скользят в районе лопаток, из-за влаги всё не давая нормально ухватиться. Антону в этом плане везёт больше: ритмично сжимать мягкую задницу под водой — задача куда проще. Арсений целует шею, щёки, плечи — мажет по коже то ли губами, то ли горячим дыханием, а потом вдруг практически перестаёт двигаться и чуть отстраняется, с непонятным выражением лица окинув Антона потемневшим взглядом. — Ты такой красивый, — шепчет он. Из его припухших уст это звучит как самое выразительное, самое чувственное признание на свете.