Иван Купала? Нет, блять, Арсений Сушила

— Ну и как? — Антон выжидающе топает ногой под столом, покусывая губы. Наблюдать за реакцией Арсения на вещи, которые он ещё не пробовал, каждый раз увлекательней любой катки в фифу. Тот причмокивает губами, задумчиво щурится и делает ещё один глоток, только после соизволив озвучить свои выводы: — Слушай, а прям хорошо! — он светлеет и отпивает ещё немного. — Лучше растворимого? Арсений утвердительно моргает, не отрываясь от своей кружки. — Ты только сильно не налегай, оно-… он, — вовремя исправляется Антон, — же ещё и крепче. Не зря он, видимо, доверился вкусу Серёжи и успел выпросить пакетик его любимого кофе и себе, когда тот спросил, нужно ли что-нибудь в городе, раз уж он всё равно закупаться едет. Сам Антон предпочитает чай, но кофе в общаге варить самостоятельно приходилось часто, просто для бодрости и чтоб чужой не пить — кто его знает, кто там, какой, как и в каких условиях его готовил. Антон сам всё удивляется тому, что всё ещё удивляется, когда узнаёт, что и такую базовую, казалось бы, вещь, как кофе, Арсений пробовал всего пару раз и только растворимый — ещё и не самый качественный, судя по названному бренду. Тем не менее, Арсению тогда понравилось, что и вспомнилось так вовремя. Серёжу стоило бы поблагодарить и ещё за одну привезённую из города штуку, в которой он тоже, судя по советам, разбирается чуть ли не на профессиональном уровне — ещё и лишних вопросов не задавал, услышав смущённую просьбу. Ну золото, а не человек. И да, смазки продаются и в деревенской аптеке, но вот их качество вызывает некоторые сомнения. Как и в шутку предложенные Арсением после робкого вопроса о том, что в таких случаях вообще использовали раньше, слюна или оливковое масло. Причём оливковое масло было у греков, а тут чаще всё-таки обходились или первым вариантом, или вообще без каких-либо вспомогательных средств. Пока они не появились, естественно, что произошло, можно сказать, совсем недавно. Вроде факты довольно очевидные, но Антона тогда всё равно скривило. Хотя, в порно же некоторые как-то тоже умудряются? Он вообще не уверен, чего именно хочет и как: сверху, снизу, сбоку, под собой или на себе… Уверен только, кого именно хочет, поэтому вопроса о том, нужен ли ему вообще секс с проникновением, не стоит — можно было бы пошутить, что стоит кое-что другое. Ну а в каждой шутке, как говорится… Арсений допивает кофе, ополаскивает кружку и с лисьим выражением лица и недюжинной грацией усаживается на стол — полубоком к Антону. Тот совсем недолго колеблется и укладывает руку на такую трогательную ляжку, прикрытую только серой тканью его же шорт. Ещё несколько секунд просто поглаживает кожу со сравнительно меньшим количеством родинок, — похоже, шрамам здесь образовываться было затруднительно, — а потом легонько сжимает. Арсений выдыхает через нос, расплывшись в улыбке, и раздвигает ноги чуть шире. — Спасибо за кофе, — он нарушает томную тишину. — И на лубриканте я инструкцию тоже изучил, — переход выходит таким резким, а голос звучит так ответственно, что Антон давится воздухом. — Блять, — смеётся он, снова сжав ляжку и на мгновенье уткнувшись лбом туда же. — Ты серьёзно читал инструкцию? К смазке? — А почему нет? — абсолютно искренне недоумевает Арсений. — Вдруг там что-то изменилось в принципе применения? Вдруг нюансы есть какие-то? Я же должен знать? — кажется, он вот-вот надуется от отказа Антона воспринимать ситуацию всерьёз. — Нюансы, Арс, — он тянется другой рукой к Арсовому лбу, — у тебя вот здесь, — Арсений морщится от несильного щелбана. — Но ты в любом случае молодец, — всё же смягчается Антон, заметив чужие поджатые губы. — С таким, может, и правда лучше перестраховаться. Он продолжает мерные поглаживания и укладывает голову Арсению на бедро, макушкой упёршись ему в подвздошную кость, а носом практически в пах. Пахнет по-странному сладко и как-то… горячо. Инстинктивно хочется высунуть язык и коснуться источника жара прямо так, сквозь ткань, но Антон только пролезает пальцами под штанину шорт на другой ноге и снова сжимает, пока Арсений запускает руку ему в волосы. — Слушай, а ты не думал, что пропавший парень, про которого Серёжа говорил, может быть тот же, которого мы на мельнице встретили? — этот вопрос Антона волнует с того самого разговора, и почему-то покоя не даёт даже сейчас, когда главный повод отвлечься — вот, буквально у него под носом. — С чего ты взял? — рука так и продолжает перебирать волосы, нога под щекой всё такая же расслабленная, но отчего-то всё равно кажется, что Арсений напрягся. — Да не знаю даже, — Антон пожимает одним плечом: ну правда не уверен, — просто… чуйка? — Честно, мне так не кажется, — заключает Арсений. — И вообще, я думаю, люди там сами с полицией разберутся и найдут этого потеряшку, а тебе, Чуйковский, надо перестать попросту волноваться и немного расслабиться. Антон протяжно ой-й-йкает на выдохе, но мысленно соглашается и, обхватив Арсения рукой за бёдра, ненадолго прижимает к себе, как бы обнявшись с его ногами. Тот хихикает и, в свою очередь, пальцами перемещается ниже, принимаясь блуждать по задней поверхности шеи, а потом возвращается обратно, к совсем разбуянившейся в последнее время пушистой мягкости. Это, похоже, можно расценивать как поощрение, поэтому Антон двигается дальше: жамкает ладное бедро с внешней стороны и медленно переходит к внутренней, чувствуя жар чужого паха теперь не только лицом, но и пальцами. Арсений сжимает в руке кудри, легонько потягивая. Не больно совсем — приятно. Приятно не столько даже на физическом уровне, сколько на эмоциональном; накрывает какой-то иррациональной эйфорией, кайфом от того, что кайфует здесь очевидно не он один. И ему дают об этом знать. Таких «знаков» хочется ещё. Именно поэтому Антон дразнится, пальцами гладит вокруг да около паховой складки и придвигается ближе, жарко дыша на всё более явные благодаря натягивающейся ткани очертания чужого члена. Он всё-таки касается его пальцами под шортами и оставляет целомудренный поцелуй поверх, когда Арсений не выдерживает и намекающе тянет вверх за шею, сразу и жадно проникая в рот. Антон устраивается между раздвинутых ног, удовлетворённо улыбается в поцелуй, когда слышит короткий стон, и стягивает с него майку — за ней на табуретку укладываются и шорты. Избавляются и от Антоновой футболки — ещё какое-то время он просто трогает всё, что под руки попадается: ощущения рельефа мышц под пальцами и тепла чужого тела мало всегда. Он позволяет вылизывать себе рот, тихими постанываниями отвечает на Арсовы — и этого тоже мало. Поэтому Антон отрывается, целует линию челюсти, снова возвращается к губам, а затем спускается всё ниже: грудь, соски, линия пресса, торчащие подвздошные косточки… Арсений понятливо встаёт на пол, только задницей оперевшись о край стола. Антон поднимает глаза, опустившись на колени и усевшись на собственные пятки — поймав его взгляд своим, Арсений отчего-то меняется в лице. В синеве мелькает осознанность, и что-то совсем неуловимое выходит за пределы его глаз, играет бровями, чувственно приподняв их внутренние уголки. Арсений еле слышно мычит, когда язык влажно проходится по всей длине и останавливается на показавшейся головке, как бы продолжая исследовать. Вкус Антону нравится, как и ощущение наполненности во рту, и текстура венок на языке, и разгорячённость собственных губ, так правильно обхвативших солоноватую головку. Он берёт чуть глубже и тихо стонет одновременно с Арсением, который возвращает руку ему на голову. Управлять он даже не пытается — просто ненавязчиво придерживает за волосы, будто поддерживает. Странно, наверное, расценивать этот жест именно так, но Антон хуйдожник — он так чувствует. Чувствует и лёгкую пульсацию, и жар члена на языке, и подступающий рвотный рефлекс, когда забывается и берёт слишком глубоко. Слюны выделяется до необычного много, и жадные хлюпы звучат едва ли реже поскуливаний разной высоты — от обоих участников процесса. Антон честно не думал, что ему так понравится — стало бы стыдно, если бы не было так хорошо. Он тянется к собственным — коротким до неприличия, как охарактеризовал их сегодня заглядевшийся Арсений, — шортам, гладит себя сквозь ткань и сжимает стояк, с неохотой выпустив чужой изо рта, чтобы отдышаться и дать челюсти немного отдохнуть. Слюни размазались, кажется, и по щекам, и по всему подбородку. От слюны блестит и налитая кровью головка, и Антон медленно надрачивает, размазывая влагу по всей длине. Арсений слабо дёргает бёдрами навстречу ещё пару раз, а затем за обхватившую его член руку тянет Антона наверх, чтобы с отчаянным мычанием впиться ему в губы и сжать ягодицы, своим пахом вжимаясь в его. — Пойдём, — подрагивающим, как огонь свечи при сквозняке, голосом выговаривает он где-то в перерыве и ведёт Антона в спальню. Уже на подходе к кровати, когда Антон в очередной раз тянется к мягким губам, Арсений вдруг выскальзывает у него из рук и через одно шуршащее «Тих-тих-тих» оказывается уже у подоконника с утыканной гвоздикой половинкой лимона в руке — неожиданно эффективное средство от задолбавших уже Антона комаров. И как только заметил, что она вот-вот укатится? — Странно, — хмурится он, укладывая лимон обратно на специально выделенное блюдечко, — тут ни ветерка, ничего… — Иди сюда уже, — Антон, уже упавший на кровать, хрипит в ответ с нетерпеливой мягкостью в голосе и приглашающе хлопает рядом с собой. Арсений вздыхает, обеспокоенно поджав губы, но в итоге окончательно переводит взгляд на рассевшегося Антона и возвращается к нему. Наклоняется, нежно приникает к пухлым губам и встречает его язык своим, постепенно — поясница, локти, лопатки — прижимая к постели. Антон скорее ждал, что тот привычно сядет ему на колени, но сложившийся в данный момент расклад его устраивает более чем. Особенно когда Арсений, наставив то мокрых, то «зубастых» следов по всему его телу, рукой пролезает под шорты — оставляет этот элемент неизвестности, из-под которого давно уже выглядывает другой, вполне себе известный твёрдый элемент, ещё на какое-то время; дразнится, недодаёт прямых касаний, параллельно еле заметно елозя бёдрами по постели, прежде чем, наконец, отправить ненужный кусок ткани куда подальше. Антон пальцами теряется в шелковистых волосах, а глазами в заметном на чужих щеках румянце, пока Арсений языком играется с набухшей головкой, периодически целуя и её тоже. — Хочешь сегодня испробовать смазку? — тихонько намекает он ему в губы, снова нависнув сверху. — Пока только пальцы, не более, — шёпотом в ухо. Внизу живота всё скручивает. Антон кивает на прерывистом выдохе, завороженно разглядывая расплывшиеся на всю радужку зрачки, выжидавшие его реакции. Арсений просит перевернуться и за талию бережно тянет на себя, установив в коленно-локтевую, — живот скручивает ещё раз. Режим отжима со скоростью в тысяча двести оборотов где-то внизу не выключается и когда Арсений влажно целует плечи, загривок и лопатки — успокаивает. Не оставляет без внимания и ягодицы; Антон закусывает губу и подаётся задницей назад, неожиданно — почему-то — для себя проезжаясь бёдрами по стояку. Это — довольно ожидаемо — вызывает внутри новый бунт: вертолёты теперь долетают и до головы. Тёплые, сухие ещё пальцы самыми подушечками гладят промежность и едва-едва задевают чувствительный вход, после сразу возвращаясь к более привычным местам. Через пару таких заходов оказывается, что это даже расслабляет, и Антон чуть было не начинает возмущаться, когда касания вдруг прекращаются, но вовремя понимает, что Арсений просто потянулся к бутыльку на табуретке у изголовья. Он чмокает повернувшего голову Антона в уголок губ по пути обратно и с невозмутимым видом щёлкает крышкой, выдавливая густую жижу себе на пальцы — из образа самого спокойствия выбиваются только стоящий член, приоткрытый рот, растрёпанная причёска да часто вздымающаяся грудь. Красивый до одури. Антон вздрагивает, когда чувствует холодные капли меж ягодиц. Арсений, видимо, понимает, в чём дело, потому что ничего не спрашивает — только распределяет быстро нагревающуюся смазку и легонько кусает за бедро, пока Антон лицом утыкается в подушки. — Антон, — тот расставляет колени чуть шире, пытаясь устроиться поудобнее, — только не бойся, хорошо? Обязательно говори, если вдруг будет неприятно — я остановлюсь сразу. И попытайся расслабиться? Антон оборачивается, всё-таки вынырнув из подушек, и прохрипывает ответное «Хорошо». Расслабиться выходит далеко не сразу: Арсению приходится поуговаривать ещё немного, параллельно то наглаживая спину и вытягиваясь за поцелуями, то возвращаясь к медленному надрачиванию члена в качестве отвлечения, но это работает, и Антон протяжно мычит в наволочки, когда наконец чувствует в себе один палец. Ощущения странные — не больно точно, и не слишком пока приятно, но одновременно хочется больше, о чём он и говорит без слов, не совсем осознанно принимаясь насаживаться на только задвигавшийся указательный палец. Другую руку Арсений укладывает ему на талию, придерживая, пока начинает активнее двигаться внутри, и довольно шуршит, когда Антон громко стонет, дёрнувшись и сжав простыни. — Пизде-ец, — приглушённо выдыхает Антон с перерывом ещё на один стон: по простате попадают во второй раз. — Это ты ещё себя не видел, — сквозь собственные пыхчения доносится низкий Арсов голос, и он сжимает ягодицу свободной рукой, когда снова тянется за мокрым поцелуем да укусом в шею — на обратном пути. Ещё через несколько толчков он подключает второй палец — Антон закусывает губу, выгибается навстречу приятному чувству хоть какой-то наполненности и совершенно не понимает, куда себя девать, каждый раз, как Арсений безошибочно попадает куда надо. Получается только бессвязно стонать, то срываясь чуть ли не на крики, то часто поскуливая, пока своя рука надрачивает член, чужая сжимает бок, а пальцы втрахивают в постель. Сквозь свои стоны слышатся и Арсовы мычания: особенно когда тот ускоряется, переместив другую руку на покрывшуюся испариной ягодицу. Антон не знает, что сводит с ума сильнее: это, пальцы внутри, или твёрдый член, притирающийся к бедру. Лицо горит вместе с шеей и плечами, мысли путаются, изредка срываясь с языка, движения собственной руки на собственном же стояке становятся всё беспорядочнее, то ускоряясь до невозможности вместе с заданным Арсением темпом, то практически останавливаясь без сил. Колени ноют, поясница устала от постоянных попыток изогнуться и насадиться ещё больше, на наволочке виднеется пятно слюны, а с члена наверняка накапало и на простыни — но об этом всём волноваться будут потом. Сейчас думать получается только о том, как же хорошо ему делает Арсений: снова хочется засыпать его признаниями в любви и вернуть хотя бы треть этого удовольствия, но выходит только из раза в раз повторять его имя, теряя его где-то во влажном постельном белье. От, бесспорно, яркого оргазма перед глазами не искрит, но дрожь в ногах всё не унимается, пока Антон не опускается на кровать полностью, дождавшись прерывистого стона Арсения и ощущения тёплой вязкости на пояснице. От прилива, по ощущениям, всего квартета гормонов счастья вдруг хочется смеяться. Так Антон и поступает — Арсений, вытерев с него сперму, а с пальцев смазку уголком простыни, ложится рядом и затыкает его с таким же подуставшим смешком. Целуются лениво, но по каждому касанию — губ, переплетённых ног, рук, гуляющих по телам, плечам, лицам и волосам — понятно, что чувств в этом едва ли не больше, чем в тех страстных поцелуях, с которых всё началось. Судя по укусу и сразу засаднившей нижней губе, Арсения тоже нехило распирает. — Тебе понравилось, — констатирует он, с улыбкой оторвавшись от губ. — Мне понравилось, — Антон ведёт плечом и подтверждает, хотя тут и без этого было, наверное, очевидно. Господи, бедные берегини… Арсений говорил, что им до подобного нет никакого дела, и они могут максимум озаботиться тем, чтобы не мешать, а подглядывать или подслушивать даже и мысли не возникнет, но всё же… — Это я так решил компенсировать тот факт, что отсосать тебе нормально не могу, — Арсений вдруг признаётся, хихикнув. — А, ебать, у тебя по этому поводу комплексы? — Антон охуевше вскидывает брови. — С ума сошёл? — Ну не прям комплексы, — тот бубнит, опустив взгляд на только что сцепившиеся ладони. — Но мне обидно, что из-за клыков не получится так, как ты мне делал, да. Антон фыркает. Хочется сказать, что такого удовольствия, какое он испытывает с Арсением абсолютно каждый раз, он не испытывал ещё никогда, и что «возвращать услугу» ему совсем не нужно, потому что доставлять удовольствие Антону нравится не меньше, чем его получать, и что клычки эти он любит до ужаса, и что он не ожидал, что минет Арсению понравится, и вообще- Но — на фоне нескольких беспокойных ночей — глаза уже закрываются, мысли превращаются в сонную кашу, постоянно отвлекаясь на приятную тяжесть чужой ноги, тепло чужой груди и нежные поглаживания в районе нижней части живота, поэтому заплетающийся язык произносит только: — Вот ты дурачок, конечно.

***

Антону некомфортно. Даже в физическом плане; ходится немного… странно. Ни в коем случае не больно, но как-то непривычно, хотя уже целый день прошёл. Мясо и корм для Ясуни, однако, сами себя не купят, поэтому остаётся лишь собраться и чапать до магазина, надеясь, что со стороны никаких изменений в походке не видно, и Антону это всё кажется только потому, что он-то знает, в чём дело и что изменилось. Да и голову проветрить надо, поэтому одинокая пешая прогулка сейчас то что доктор прописал; хорошо, что Арсений сегодня оказывается не в настроении осторожничать и идти с ним в это «минут-на-сорок» путешествие. Так и думал, что не надо было ему про сон с Лихом рассказывать: и без того ведь очевидно было, что ничего хорошего он по этому поводу не скажет. Так ещё и парень этот пропавший так из головы и не выходит, а Арсений на все вопросы и предположения отвечает спокойным «Да всё с ним в порядке, наверняка нашёлся уже» и всё пытается тему перевести. Ну не может же он что-то правда знать? Бредовые подозрения червяками копошатся в голове, но это, скорее всего, в Антоне просто говорит тревога. Оно и неудивительно: спится из-за сумбурных неприятных снов в последнее время плоховато, что днём, что ночью. Кажется, напряжение просто дошло до определённой отметки, и что-то с этим точно надо делать. Только что? Уехать в лес? В деревню, подальше от всех людей? Устроить диджитал детокс? Как будто бы сейчас он живёт не так, ага. Денег — бюджет как-то очень быстро стал семейным — в кошельке не обнаруживается, поэтому, узнав, где можно их раздобыть, чтобы не заходить за своими в обвешанный оберегами от всяких воров и нечистой силы дедушкин дом, приходится топать в некогда спальную каморку Арсения. Там на полке стоит миленький сундучок, как у домовёнка Кузи из мультика — только не со сказками, а с мелочью да скучными купюрами. Точно, кстати; советские мультики — ещё один культурный пласт, с которым хотелось бы Арсения познакомить: ему наверняка понравится. Придётся нагло воспользоваться чьими-нибудь интернетами. Снова. Взгляд цепляется за переливающиеся даже в тусклом свете камешки на шкатулке, которую Арсений почему-то решил оставить здесь, когда «переезжал». Антон её помнит: видел и в тот самый вечер, когда они впервые спали в одной кровати, и все те разы, когда Арсений при нём доставал из неё разные украшения — случалось у него иногда настроение увешать пару пальцев то крупными и грубоватыми, то изящными и тонкими, но в любом случае очень красивыми кольцами. Отсюда же он достал подаренную Антону цепочку взамен его, забытой в так и не распакованной до конца сумке, и сюда же убирал свою печатку, когда они вместе выбирались в люди. Разве не удобней было бы поставить её в спальне? Хотя, зная Арсения, Антон бы не удивился, выяснив, что это он специально, чтобы лишний раз подвигаться — даже если несколько метров сложно назвать достойной пробежкой. Шкатулка примагничивает взгляд — Антон так и смотрит неотрывно, параллельно доставая деньги из сундучка. Отрывается только на выходе из комнатушки и… И тут же со вздохом возвращается, поджав губы и матюкнувшись себе под нос. Внутри всё зудит любопытством, хотя в шкатулке, Антон уверен почти на все сто, ничего сверхъестественного не обнаружится. Чувство вины и неправильности происходящего тоже где-то там, капризно топает ножками, но, во-первых, что такого в украшениях, а во-вторых, Арсений-то всё равно не узнает — вряд ли к крышечке привязана тонкая нить, активирующая сигнализацию. Никаких сирен действительно не звучит, и даже вселенское зло из-под открытой крышки не вылетает — только показывается куча украшений, блестящих чистотой несмотря на явно далеко запенсионный возраст некоторых экземпляров. Про это кольцо Арсений рассказывал: получил в подарок от жены какого-то золотых и серебряных дел мастера, а вот эта подвеска досталась ему после нескольких совместных дней — и ночей — с местным пастушком — его, кажется, потом пришлось спасать от порки за кражу, — а этот широкий браслет с камнями он сам себе умыкнул на память… Столько осязаемых воспоминаний о временах и людях, которых больше нет… и жутко, и по-своему чарующе. Антон смешливо хмыкает себе под нос, разглядывая надпись «Спаси и сохрани» на внутренней стороне отполированного кольца, а потом взглядом цепляется за показавшееся дно шкатулки. На дне лежит чёрно-белая фотография: какой-то подстриженный под нолик худющий парень с широкой улыбкой и кучей татуировок на шее и даже на лице стоит с кем-то в обнимку — часть карточки с этим кем-то отсутствует, так что его рука просто резко заканчивается при столкновении с чужим плечом. В животе ощутимо ёкает. Несложно догадаться, чья это фотография. Вместе со снова проклюнувшимся сочувствием ощущается и укольчик ревности, и вина за этот самый укольчик — ну бред ведь полный, какая ещё ревность? Вообще не надо было сюда лезть. В дополнение к этому набору, от которого Антону сразу выть хочется, мозг услужливо подбрасывает слова Арсения о том, что все связанные с Эдом вещи он сжёг, и вот только осуждения за подобные недоговорки ему сейчас и не хватало. Утаил и утаил, это всё-таки правда очень личное… Антон про себя называет себя же мудаком, аккуратно укладывает фотографию на дно и виновато закрывает разворошенными украшениями, уповая на то, что Арсений всё-таки не настолько маньяк, чтобы запомнить их изначальное расположение и заметить некоторые сдвиги. По фазе, блять. Закрывается шкатулка, за ней дверь, а потом ещё одна — Антон выходит, наконец, на улицу. Проветриться, как он хотел изначально, не выходит ни разу: мыслей, которые срочно надо подумать, становится только больше. Жара тоже давит на голову — вместе с лесом словно кончается и нормальный воздух. Вот уж действительно переход из одного измерения в другое. В этом мире на столбах и заборах по всему «центру» деревни висят одинаковые листовки с тёмным квадратиком фотографии сбоку, а у магазина с продавщицей мило чирикает тучный потный полицейский. Только при виде этой парочки Антон возвращается из собственной головы в реальность и решается оторвать взгляд от дороги под ногами, чтобы взглянуть на одну из листовок поближе. Блядство, да что ж такое? Грызущие все последние дни опасения подтверждаются: с мелкой фотографии — с ними сегодня не везёт категорически — под надписью «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК» на него смотрит знакомый — хоть и трудноузнаваемый из-за дежурной улыбочки вместо оскала, прилизанной причёски и воротника белой рубашки — паренёк из мельницы. На фотокарточке он даже кажется симпатичным, хотя — возможно, просто из-за уже испорченного реальным впечатлением восприятия Антона — чувствуется какая-то угроза, словно там, за кадром, он прячет тот самый ножик, которым с такой решимостью размахивал у него перед лицом. Артур, значит. Антон вспоминает, что надо дышать. И рот закрыть желательно, и брови вернуть на место, и сердце как-то успокоить, а то подумают, что это он его убил. Сердце не успокаивается, лишь проваливается сквозь пятки и летит куда-то глубоко-глубоко под землю: а что, если так и есть? Ну то есть нет, Антон, естественно, уверен, что никого не убивал, но из-за его неосторожности этот Артур мог привлечь к себе опасное внимание. Маши, например, которая сосредоточенно кивнула прошептавшему что-то ей на ухо Арсению, прежде чем уйти в сторону Колосков после той их встречи… Мог ли этот неадекват нарваться на кого-то ещё? Может, Арс действительно не причём, а время «удочерения» Ясуни и пропажи Артура просто так удачно совпало? А тему Арсений переводил просто потому, что ему было неприятно об этом говорить? Больно много выходит совпадений на квадратный метр. Вспоминается Арсово искажённое лицо и опасно сверкающие острыми льдинками глаза, но за этим воспоминанием приходит и следующее — виноватое осознание и плещущееся в потеплевших глазах сочувствие к израненному животному. Нет, Арсений не стал бы… он бы точно не убил… Может, покалечил бы немного, но не настолько, и только если бы возникла соответствующая ситуация… Разве что это вышло как-то случайно? Что бы там ни было, делиться этим он, выходит, тоже не посчитал нужным, несмотря на все поводы и причины, почему Антону стоило бы знать, прямо у него перед носом. Неужели после всего, что произошло за эти до ужаса долгие полтора месяца, он не заслужил доверия? Особенно когда речь идёт о чём-то настолько серьёзном — о чём-то, что в первую очередь затронет самого Антона, если — дай бог живой — Артур решит рассказать в полиции об их стычке и связать всё именно с ней: Арсения-то он не вспомнит. На душе кошки скребут когтями по голой коже, гадят на любой свободный сантиметр и ставят вонючие метки: ситуация неприятная со всех сторон. Накрывшая отрешённость, судя по радушию обеспокоившейся его состоянием продавщицы у прилавка мясного магазина, отражается и на лице — приходится разжать челюсти, улыбнуться и свалить всё на жару. Путь до храма проходит незаметно, и даже мелькающие то тут, то там силуэты за деревьями вдалеке от тропинки больше не пугают — но чем ближе храм, тем сильнее глупая обида, которая точно не поспособствует адекватному разрешению вопроса. Антону сейчас, если честно, адекватности и не шибко-то хочется: хочется только выяснить, какого хуя происходит, и избавиться от скопившегося напряжения. Хочется услышать, что всё, на самом деле, в порядке, что никто ему не врал и никто ничего не скрывал, хочется, чтобы Арсений мягко объяснил ему, почему он дурак — можно прямо по пунктам, — и не обнял даже, а просто оставил в полном одиночестве на какое-то время, чтобы можно было всё это переварить и вернуть ускользающее чувство реальности происходящего. С каждым шагом реалистичность такого сценария кажется всё более сомнительной, и порог Антон переступает уже со скрипом не только старых досок, но и собственных внутренностей — от волнения и всё той же заранее разросшейся обиды. — Арсений? Он сидит в библиотеке, в том самом деревянном кресле, с которого рассказал столько всего и о своём мире, и о висящих позади оберегах, и, наконец, о себе самом. Может, и в этот раз оно честности поспособствует? — Да? — тот поднимает брови, оторвавшись от книги. — Что случилось с тем парнем с мельницы? — Антон спрашивает сходу, боком облокотившись о книжный стеллаж. — Ничего? — кресло не поспособствовало. — А к чему такие вопросы? — Ну, знаешь, это сложно не связывать, учитывая, что это он всё-таки пропал как раз после нашей встречи. Как я и говорил, — Антон на мгновенье сильно сжимает челюсть. — Я очень не хочу об этом думать, но мне просто надо убедиться, потому что, ну… объективно же подозрительно выглядит? — То есть ты спрашиваешь, не убивал ли я его? — Арсений в лице практически не меняется, но каким-то образом его досада становится очевиднее цвета его майки. — Настолько ты в меня не веришь? — Арс, пожалуйста, — раздражаться начинает и Антон: это он ему говорит про доверие? — Это простой вопрос, на который должно быть очень просто ответить. Я видел, как ты тогда разозлился — за это, честно, сложно тебя винить, — и как с Машей вы о чём-то договорились тоже видел, но просто проигнорировал, думал, ты сам скажешь, если это важно. Теперь, мне кажется, настало то самое время, когда это стало пиздецки важным, вне зависимости от того, чё там вообще было, а ты… Как я должен тебе доверять, если ты вечно недоговариваешь? Арсений молчит. — Я честно не думаю, что ты его убил. Я знаю… мне кажется, что я знаю, что ты на такое не способен. Но что-то же явно произошло? И это что-то меня точно касается, учитывая, что я единственный, кого он, блять, вспомнит, в случае чего. Мне надо знать, понимаешь? Что бы там ни было. Брови напротив на секунду дёргаются и на лице мелькает что-то вроде… сожаления? Никаких слов, однако, не следует: он просто опускает голову себе на руки и шумно выдыхает. — Арсений, — сердце стучит где-то в горле, и Антон делает глубокий вздох, решаясь. — Я, как хозяин этого храма, приказ-… прошу тебя выложить всё как есть, без вранья и… вот этого всего. Арсений резко поднимает голову, а дышать, кажется, перестаёт. У Арсения внутри что-то обрушивается — это читается по глазам, в которых от раздражения не осталось ничего, и по исчезнувшему изгибу бровей, принявших совсем безразличное положение. — Пожалуйста, — тихо добавляет Антон, будто это хоть сколько-нибудь исправит ситуацию. — Я только попросил Машу его припугнуть, чтобы больше даже близко к полю не подходил, — от деревянности в его голосе сердце снова проваливается куда-то к чёртикам, помешивающим вечнокипящее варево в своих котлах. — Она припугнула, он уполз в деревню и, видимо, пропал. Я и без твоей «просьбы» рассказать хотел, — деревянность трещит разочарованием. — А чего же раньше не сказал? — голос не повышается, а скорее — что ещё опасней — понижается; только потому, что непонимание сдавливает горло. — У тебя были все возможности, так какого ж хера ты молчал? — Я хотел понять, связано ли это вообще, — а вот у Арсения голос слегка повышается. — Хотел узнать, куда он делся, убедиться, чтобы тебе он не навредил. — Вот ни одному из этих действий не помешала бы моя осведомлённость. — Да я боялся, — Арсений встаёт и обводит руками комнату, — вот этого! Боялся, что ты не будешь мне доверять, что психанёшь, потому что я пообещал этого идиота не трогать, что не поверишь мне, в конце-концов! Арсений бегает большими, потемневшими глазами с одного Антонова глаза на другой, а потом поворачивается и срывает один из оберегов — со знаком Гамаюн. — Соврать и так бы не вышло, — уже совсем тихо выговаривает он и опускает потухший взгляд. — Я правда виноват, я понимаю, но я не думал, что в итоге дойдёт… до такого. — Арсений, — гласные звенят виной, пришедшей на смену туману внутренней паники, — прости, ну правда, — Антон делает робкий шажок навстречу, но ближе подойти не решается. — Я запаниковал. Ну чел, которого мы оба, можно сказать, знаем, пропал, а вокруг куча опасных существ и целый полубог, непривыкший что-то вообще рассказывать, вот я и… — Я понимаю твои опасения, — спокойно признаётся доскам у себя под ногами Арсений, — но мне надо немного отойти, ладно? Проветриться. Ты тоже остынешь, потом и поговорим. Антон молча наблюдает, как Арсений проплывает мимо него к выходу, и жмурится, поджав губы, когда легонько хлопает входная дверь. Накосячил. Оба накосячили, раз уж на то пошло. Остывать получается плохо — злость на Арсения просто меняет направление и оборачивается против своего хозяина. «Строил из себя всего такого достойного, уважающего личное пространство», — всё мысленно твердит Антон сам себе, меряя весь храм шагами, а наружу вырываются только маты: — Блять, — «нахер влез в чужую шкатулку?». — Сука, — «ещё и не признался, ссыкун». — Бля-я-я, — «фактически заставил его говорить, хотя обещал этим не пользоваться; как там назвал это своё право когда-то? Сказал, что это бесчеловечно?». — Пиздец, — «с другой стороны, тут и ситуация как бы пиздец…». — Ёбаный блять, — «но это же всё равно неправильно». — А как правильно? — тихо спрашивает он у собственных стоп, резко остановившись. — Ну вот, сука, как? Ответа, как ни странно, не следует. Он возвращается в библиотеку, перебирает все обереги, виновато повесив тот, что с Гамаюн, на место, потерянно поглаживает пальцем контур сложновырезанного Боговника, — авось поможет, — взглядом гипнотизирует пустое кресло и всё-таки постепенно успокаивается. Не так, как было бы уместно успокоиться в данной ситуации, а так, как успокаиваются ответственные люди после проваленного важного экзамена — с сильным привкусом обречённости, которую останется только принять и периодически корить себя до конца жизни. Антон падает в кресло, накрывает лицо руками и громко стонет, уложив затылок на спинку. Сейчас бы вернуться буквально на день назад, когда он не думал вообще ни о чём, кроме тепла Арсения рядом и Ясуни, решившей помять ему задницу сквозь тонкую простынь. Почему-то тогда было так спокойно… пока он не уснул. А если бы не этот сон, в котором не было ни света, ни воздуха, то и не случилось бы никакого встревоженного разговора сегодня с утра, а ни случись этот разговор, не произошло бы и проигрыша собственному любопытству, а если бы не увиденная фотография, то и на факт пропажи этого Артура Антон, вероятно, среагировал бы не так остро… Оба думали, что им не доверяют, и оба боялись получить тому подтверждение, а в итоге, скрывая поводы не доверять друг другу ещё больше, именно к этому результату и пришли. Всё-таки полтора месяца — очень маленький срок. Сейчас бы отрубиться и не думать вообще ни о чём, пока не вернётся Арсений… Он, однако, не возвращается ни через час, ни через полтора; переутомлённый мозг не выдерживает, и Антон действительно отрубается — прямо там, в кресле, откинув голову на ребро спинки.

***

Жарко и до тошноты тревожно — к горлу подступает паника. Антон раз за разом выкрикивает имя, хрипит и закашливается, но никто не отзывается. Всё кажется, что вот он, здесь, точно должен быть прямо за поворотом, но нет. Арсения нигде нет. Воздуха катастрофически не хватает, всё вокруг шипит и дымится, забивая глаза и лёгкие, а от яркого огня болит голова. От него не скрыться. Никому. И ничего с этим не сделаешь. Ничего не исправишь, никого не спасёшь, не найдёшь своего драгоценного Арсения, и даже не сгоришь сам: огонь жжётся, но Антона не сжигает, будто издевается, дразнится, отбирая всё вокруг и оставляя его в полном одиночестве среди обугленных обломков прежнего мира. Вскоре в огне тонет и собственный голос. Не остаётся вообще ничего, кроме этого явно живого, всепожирающего монстра, и заходящегося в бешеном темпе сердца — голова пульсирует с ним в унисон. Антон падает на колени и проваливается в темноту, словно земля под ним — всего-навсего текстуры в видеоигре. Он падает и думает, что, наверное, Арсений тоже так летел, тоже прошёл через этот скачок адреналина, и панически разболевшиеся от резкой встряски внутренности, и сдавленное горло, не оставившее возможности прокричаться… А Антона не было рядом. Он не смог помочь, не смог остановить, не смог пролететь этот путь вместе с ним — и на фоне этого собственное одиночество кажется проблемой ничтожной. Антон сталкивается с дном — таким же кроваво-алым, как вмиг воспылавшее небо над головой. Жарко и до тошноты тревожно, к горлу подступает паника, и Антон хватает ртом воздух, крепко ухватившись за ножку кресла, как за гарант возвращения в реальность. Только через пару минут он замечает, что сидит на полу, всё тело ноет после сна в неудобном положении, а вокруг стемнело: солнце уже зашло, и некому было зажечь свечи. Значит, Арсений до сих пор не вернулся. Угомонившееся было беспокойство тут же набирает обороты — выступает испариной на лбу и участившимся дыханием, хотя, если подумать рационально, чего Антон так боится? Что может случиться с могущественным полубогом, пережившим чёрт знает сколько эпох? Антон никогда так не нервничал, как в последнее время, никогда не страдал от кошмаров и излишней тревожности — как-то везло по жизни, а тут… Рационал в нём давно уже исстрадался и сейчас, кажется, умирает в муках, пока Антон выбегает из храма. Чёрт знает, куда собрался, но где угодно снаружи сейчас лучше, чем в пропитанных тьмой незажжённых свечей стенах, словно одичавших без своего хранителя. На улице хотя бы подышать можно. Или, по крайней мере, Антон так думает, пока не делает первый глубокий вдох: этот запах гари ему всё ещё мерещится после яркого сна, или огонь и в самом деле пробрался за ним в эту реальность? За кронами деревьев ничерта не видно, но ноги как-то сами несут в сторону пшеничного поля — сами же и ускоряются буквально через пару метров. Краем глаза Антон замечает яркое даже в вечерней синеве пятно букетика; не у статуэтки, как обычно, а просто на земле, будто Соня забыла, куда клала цветы буквально пару дней назад, и решила просто оставить их где-то неподалёку, запомнив лишь примерное расположение деревянного дома. Бежится легко, и из леса Антон, можно сказать, вылетает — пошутил бы, что на жопной тяге, но тут, где деревья перестают мешаться, получается разглядеть происходящее, и сразу становится не до шуток. Дым стеной тянется до самого неба: поле горит. Поодаль виднеются человеческие силуэты, носящиеся туда-сюда, и слышатся их перекрикивания — туда Антон и устремляется, пару раз споткнувшись. Среди толпы, часть которой стоит вдалеке и причитает, другая пытается давать друг другу советы, а третья беспомощно ходит взад-вперёд с пустыми уже вёдрами, держась на безопасном расстоянии от огня, обнаруживаются и знакомые лица. От Макара отделяется его сын, ответственно кивает, зовёт с собой ещё одну девочку и бежит, похоже, в сторону реки, бренча вёдрами. Как при пожаре таких масштабов могут помочь жалкие ведёрки воды — непонятно; видимо поэтому и Макар пожимает плечами, повернувшись к кому-то ещё. Антон подбегает к нему и замирает вместе с обрадовавшимся сердцем, потому что этим самым кем-то оказывается не кто иной, как… — Арс! — вылетает само по себе, и тот переводит взгляд обернувшемуся Илье за спину, приветственно кивнув. — Макар, привет, — прокашливается Антон, пожимая ему руку. — Чё тут случилось? Илья быстро переводит взгляд с Арсения на Антона, видимо удивляясь, что они знакомы, но шустро переключается на тему поважнее: — Да долбоёб какой-то, говорят, сигарету зажжённую сюда бросил, — хмуро объясняет он. — Кто-то даже не верит и предполагает, что там прям спичка была, — добавляет Арсений. — Короче, долбоёб. Уже, я не знаю, треть урожая сгорела, наверное… — Пиздец, — заключает Антон. — А кто-то видел, как это случилось? Кто это был? — Никто не видел, — от Арсения веет грозным холодком — мурашки по спине, на контрасте с жаром и слепящей гарью, ощущаются того сильнее. Интересно, а Макар тоже это чувствует? — Найти бы его… — Долбоёб, — в очередной раз выдыхает Илья. — Найдём обязательно, никуда не денется. Уж усилиями двух-то деревень… — И что с этим, — Антон с опаской кивает в сторону огненного забора, — делать теперь? Пожарников вызвали? — Да, но они пока приедут… — Макар печально машет рукой. — Но решение едет в любом случае! Матвиеныч предложил отрезать горящую часть поля от пока ещё целой, где-то, говорит, такое видел. Побежали с местным косарём за комбайном, вот прям щас должны будут подъехать уже. — Блять, гений, — улыбается Антон, шокированно мотая головой. — Это же должно сработать? — Точно должно, — Арсений кивает. — Хоть какую-то часть урожая это спасёт. — Нихера се, «какую-то»! Да тут половина- Группка незнакомых мужчин неподалёку подзывает Макара, и тот, не договорив, коротко извиняется и отходит к ним. — Ты правда не знаешь, кто это был? — улучив момент, Антон неловко подходит к Арсению поближе. — Знаю, — просто кивает тот. — Это наш «пропавший» нашёлся. — Серьёзно?! — у Антона глаза вот-вот вылезут из орбит. — А ты сам его видел? — Нет, конечно! Если бы я застал момент поджога, то пожара бы тут не было, — цокает тот, но быстро смягчается и поясняет: — Это мне Маша сказать успела. Я ей, знаешь, в таких вопросах и в такой ситуации верю безоговорочно. — Блять, Маша! — на Антона накатывает осознание. Арсений рассказывал ему о прямой связи нечисти с их местами силы, а по совместительству и обитания: полуденниц и их полей, домовых да берегинь и их домов, водяных с русалками и их вод, банников и бань, леших и лесов, и далее по списку. Если поле в таком состоянии, то что сейчас происходит с Машей? — Как она? Где она? — Антон прикладывает руку ко лбу. — Когда я её нашёл, была уже совсем без сил, — опускает взгляд в землю Арсений. — Но она справится. Я передал её вилам, девочки ей помогут обязательно. — Какой же пиздец, господи… — Я честно пытался это остановить, — Арсений глаз всё ещё не поднимает, но по сорвавшемуся на мгновенье голосу всё ясно и так, — но огня уже было слишком много. Получилось только его немного задержать, и то только поначалу… — Арсений, — Антон обхватывает его за плечи, и тот всё-таки с явной болью заглядывает ему в глаза, — ты ни в чём не виноват, слышишь? Если уж на то пошло, это вообще всё из-за меня. — Это ещё почему? — Не надо было его тогда провоцировать. — Это ему не надо было тогда размахивать своим идиотским ножиком и мучить кошку, — с досадой сверкает глазами Арсений. — А мне не стоило ещё сильнее давить на его и без того поломанную психику. Он укладывает руку поверх Антоновой на собственном плече и тихонько сжимает. — Ты как? Антон прыскает от внезапности вопроса и, едва потерянно открыв рот, с испугом оборачивается на рёв. Комбайн! — Ну слава Белбогу, — с облегчением выдыхает Арсений. За ведущим за собой лысую полосу комбайном к ним приближается и перевозбуждённый Макар — с немым вопросом бросает взгляд на всё ещё, оказывается, сцепленные на Арсовом плече руки, и их приходится опустить на место. — Короче, — задыхается тот, — во-первых, там вроде как пожарные уже возле Колосков, а во-вторых, — видно, от переполняющего торжества, Илья говорит всё громче, — есть запись! — Какая запись? — тупит Антон, сдвинув брови. Перегрузившийся, походу, мозг всё ещё работает немного заторможенно. — Порно, блин! — Илья шлёпает руками по собственным бёдрам, как разочаровавшаяся в своих детях мать. — Дебила этого, который поджог устроил! Антон быстро переглядывается с Арсением. — И кто это? — прокашлявшись, спрашивает Арсений. — Не поверите, — слегка маниакально улыбается Макар, а Арсений еле слышно хмыкает. — Пропавшего этого пацана видели на плакатах? — Про которого ещё Серёжа говорил на шашлыках? — решает уточнить Антон — в угоду реалистичности своей реакции на такую неожиданность. — Он самый! Не зря, короче, Серёга — Горох который — говорил, что у него с башкой проблемы… — Но это же теперь, получается, есть доказательства? — с надеждой интересуется Арсений, и Макар пафосно кивает, чуть не поклонившись. — Именно так. Мужики вот хотят всеми Колосками собраться и пойти его бате-генералу засаду устроить, чтобы в этот раз точно наказали по всем законам, а то, походу, заебала уже всех эта семейка. — Ну тут такая ситуация, что, мне кажется, хер он отвертится теперь, — Антон перекрикивает шум, завороженно наблюдая за проезжающей мимо махиной. — Да точно, — Макар радостно хлопает обоих по плечам, чуть не снеся Антона с ног.

***

— …Можно? Робкий Антонов вопрос разрезает тяжёлую тишину. Час уже, кажется, предрассветный, а птицы до сих пор молчат, словно тоже чувствуют масштаб произошедшего. Вернулись они только недавно, дождавшись, пока пожарные точно устранят опасность дальнейшего распространения. Что иронично, эта злосчастная мельница, каким-то чудом, пострадать не успела: огонь отделили очень вовремя. Арсений, не сказав ни слова, ополоснул в умывальнике лицо и ушёл в трапезную, к алтарю, оставив Антона взволнованно переглядываться с берегинями. Одна из девушек улыбнулась ему с явным сопереживанием и, оставив ладонью дорожку тёплой щекотки на его щеке, ободряюще кивнула Арсению вслед. Сейчас, когда Антон заглядывает в дверь из каморки, тот сидит на собственных пятках, глядя куда-то сквозь подсохшие уже цветы в стаканчике. На вопрос, однако, голову поворачивает, и даже доброжелательно дёргает уголком губ, столкнувшись взглядом с Антоном, прежде чем кивнуть. Тот внутренне выдыхает и, отчего-то стараясь шагать как можно тише, усаживается рядом. — Надо было подушки принести, я как-то не догадался, — смущённо признаётся он, обхватив свои колени руками. — Ты как? — В порядке, — Арсений пожимает плечами. — А ты мне, кстати, так на этот вопрос и не ответил. — Да и ты, знаешь ли, не особо прям распространился, — бубнит Антон себе под нос, и Арсений тихо смеётся, опустив взгляд. — Так я же «полубог, непривыкший что-то вообще рассказывать», — от смешливой цитаты её автор поджимает губы и виновато вздыхает. — Прости. — Да за что? Это правда, — теперь Арсений разглядывает не пол, а Антона — кажется, даже немного улыбается одними глазами. — Я как идиот себя вёл, боялся чего-то… И рассказывать, вот, тоже боялся. — Да и я не лучше, — машет рукой Антон, выразительно нахмурившись. — Не отличился ни умом, ни сообразительностью. — И то правда, — соглашается Арсений и шуршит своим смехом, когда Антон с возмущённым «Эй!» толкает его плечом. На самом деле он прав, конечно, что не стал отрицать очевидное, но серьёзность разговора хочется скрасить хоть так. — Прости, — теперь еле слышно извиняется Арсений. — И не говори, что не за что, — предупреждающе поднимает указательный палец, как только Антон открывает рот, чтобы ответить. — Мне просто… сложно. — Сложно… открываться? — осторожно предполагает Антон, и Арсений морщится. — Звучит, как будто я Эдвард этот идиотский, а на деле в условно вечной жизни всё вот вообще не так, как там показали… не так показательно драматично. И совсем не красиво. — Но про проблемы с открытием же всё равно правда? — Антон запинается и опережает Арсения со сравнением: — Как у банки солёных огурцов, да. — Наверное, да, — хмыкает он. — Я каждый раз боюсь, что тебе это всё очень не понравится, и думаю, что лучше не надо, лучше просто промолчать. Хотя мог бы уже, дурак старый, усвоить, что ложь белой ниткой шита, всё равно рано или поздно все всё узнают, и будет ещё хуже, чем если бы я сам сразу всё вывалил. Я отвык, наверное, от долгосрочных отношений в принципе, а тут ты… — Я да-а, — печально вздыхает Антон, поджав губы. — Вот мозгом вроде понимаю, что у тебя полное право есть на хранение своих секретов, если тебе не хочется пока ими делиться, а- — А не обижаться всё равно не получается, да? — понимающе заканчивает Арсений за него. — И это нормально, — он продолжает, увидев честный кивок, — ты заслужил большего, чем… ну, ложью это назвать сложно, так что «отсутствие честности», давай так это обозначим. Антон прыскает, и вдруг признаётся: — А я сегодня в твою шкатулку влез, — даётся на удивление просто, а Арсений реагирует на удивление спокойно: только голову поворачивает и бровями дёргает. — Знаю, что не должен был, но не удержался… — Ты ж моя Пандора, — рука, внезапно, не залепляет подзатыльник, а лишь ласково ерошит светлые волосы. — Вот опять та же фигня: я не знал, как тебе правильней про снимок сказать, чтобы это не выглядело подозрительно, а из-за этого в итоге вышло ещё подозрительней. Извини? — И ты извини, что влез в твои вещи, по сути. Я не знаю, зачем я вообще это сделал, у меня в последнее время вообще состояние странное какое-то… — Вот мы и вернулись к интересующему меня вопросу, — Арсений меняет положение, садится на одно бедро и опирается рукой об пол с той же стороны, тем самым развернувшись к Антону всем телом. — На тебе лица не было, что в библиотеке сегодня, что в поле. Это всё Лихо, да? Антон задумывается, несколько долгих секунд разглядывая глазами потолок и кусая собственную нижнюю губу. — Нет, знаешь, началось, наверное, ещё раньше, вот когда мы с лешими встречались в последний раз, но после мельницы и того сна стало сильно хуже, да. Фигня всякая постоянно снится, внутри часто неспокойно как-то, а сегодня это всё прям ебать на новый уровень вышло. — Ты что-то увидел, да? Пока меня не было? — взгляд синих глаз в предрассветной темноте пронзает насквозь. — Мне приснилось, что всё горит, — Антон и сам только сейчас окончательно связывает у себя в голове два этих события. — Я даже не сразу сообразил, мне запах гари мерещится, или он реальный… а потом почему-то очевидным показалось, что горит именно поле, я хер знает. А, ещё я букетик Сонин видел, пока туда бежал, но он почему-то не у нас на пороге был, хоть и недалеко… — Чего-то испугалась и уронила? — Да нет, не похоже. Он аккуратненько так, — Антон показывает руками, — лежал на прогалинке, не развалился даже. — Значит, не смогла нас найти, — сосредоточенно кивает Арсений. — Именно в тот день, когда с утра мы немного поконфликтовали, а потом вообще… Антон хмурится, силясь понять, к чему он ведёт: — Подожди, ты думаешь, видимость зависит от наших отношений? — Ну в этом как будто бы есть логика, согласись? — Арсений сверкает глазами. — Чем крепче наша с тобой связь, как человека с хранителем, тем крепче связь между твоим миром и моим? — Охуеть. — Действительно. Оба молчат ещё какое-то время, переваривая, пока Антон не сворачивается клубочком на полу — устал. Арсений сразу подползает ближе, чтобы аккуратно переложить его голову себе на колени. — Арс? — шепчет он, открыв глаза. — М? — Я вот думаю, может, не стоило тебя останавливать… Ну, тогда, на мельнице? Тогда и пожара бы не было, и Маша бы не пострадала, и- — Стоило. Арсений прерывает его так твёрдо, что Антон не на шутку напрягается. Тот делает паузу, чтобы, видимо, собраться с мыслями, прежде чем пояснить уже куда мягче и куда более опасливо: — Точно стоило. У меня бывали уже… — он снова прерывается, чтобы сглотнуть и набраться решимости, — …целые периоды, когда некому было меня остановить. А сам я, очевидно, с собой не справлялся. Антон молчит, только переворачивается на спину и смотрит внимательно, всем своим видом стараясь показать, что он просто слушает — не пугается и никуда не уходит. — Я же говорил, что у меня все стадии принятия как-то... растянулись соответственно моей продолжительности жизни? Знай я тогда о такой классификации, может, смог бы это как-то отследить и проконтролировать, но я, к сожалению, не знал. А стадии шли, и в какой-то момент наступила вторая… — Гнев, — еле слышно догадывается Антон, и Арсений понуро кивает. — Я был в таком отвратительном состоянии, что вообще не соображал, что делаю. Хотя нет, это неправда: я понимал, что я делаю, эту ответственность ни на кого не переложишь, но не понимал, насколько это ужасно. Просто отказывался признавать. — Ты… убивал? Арсений снова, помедлив, кивает, высматривая на Антоновом лице реакцию. — И не только плохих людей или хороших, а в принципе любых, кто моему Величеству чем-то не угодил. В какой-то момент люди вообще перестали в лес заходить, Ягу вспомнили, свалили на неё всё: мол, путник или воин иной в лес зайдёт, да так и не выйдет. Подумали, почему-то, что это Баба Яга обозлилась. А эти воины или путники просто дрова рубили, например, а мне казалось, что жалкие людишки вообще не заслуживают до этих мест хоть пальцем дотрагиваться, вот им и прилетало… Постоянно. Одно время народ из соседних деревень обзавёлся идеей фикс, что злую силу отсюда изгонять надо. Огнём. В итоге, ясное дело, изогнались из леса только они сами. Тоже огнём. Несколько поколений понадобилось, чтобы люди снова сюда ходить стали — я к тому моменту уже сдался и к другой стратегии поведения перешёл. — Какой? — К безвылазным самокопаниям, — Арсений ухмыляется. — Чувство вины всё-таки меня нагнало. Разумеется. — А потом? — А потом всё постепенно пришло в норму. Ну, насколько это вообще можно считать нормой. И я вообще никого не трогал, если дело не доходило до самозащиты — и то, всегда убегал или просто отпугивал. — Пока вот этого всего с Эдом не случилось, да? — Антон сопереживающе выгибает брови. — Ага. Опять сорвался в это бессознательное состояние — больше в это болото возвращаться не хочется. Поэтому спасибо, что вовремя успокоил, и даже не вздумай сомневаться, — он несильно щёлкает Антона по тут же сморщившемуся носу. — А с этим Артуром мы разберёмся уж как-нибудь. — Если люди не разберутся раньше нас, — усмехается Антон, вспомнив так решительно настроенных мужиков. — Было бы замечательно, на самом деле, — Арсений отвечает встревоженностью, повернув голову куда-то в сторону двери. — У нас тут и без этого дела будут. — Ты тоже чувствуешь, да? — Арсений удивлённо возвращается глазами к нему. — Что в лесу что-то нагнетается? Это не просто я с ума схожу, значит? — Точно не ты, Шаст, — он улыбается в ответ, привычно нежным движением убрав прядку с Антонова лба. — Но мы обязательно справимся.