Чёрные яблоки

Скрип половиц резал ухо. Василиса каждый раз выныривала из своего внимательного поиска книг и оборачивалась через плечо. За огромными, тесно стоящими стеллажами кто-то бродил. Лёгкое, словно птичье биение сердца волновало тишину. Зато слабый — соль да горечь одуванчиковая — запах крови не волновал Василису. «Наверное, это та самая смотрительница, о которой рассказывал Димитрий», — подумала Василиса. Тут же её внимание привлёк потрёпанный огромный талмуд. Василиса обвела пальцем почерневшие от старости буквы. «Все виды проклятий и способы их снять». За спиной вновь что-то зашевелилось. Василиса быстро задвинула книгу обратно. — Я не собираюсь ничего красть! — громко объявила она. — Я просто ищу хоть что-нибудь про... Как бы так сказать, чтобы не слишком отсвечивать? — Про историю Малкиаты. Послышался шорох и несколько неторопливых шаркающих шагов. Из-за полок вышла старуха. В её лице было что-то странное: неприятное для Васи и завораживающее разом. Когда старуха подошла ближе, стало ясно, что дело в её глазах. Один зорко и цепко смеялся, золотисто-карий, как крепкий, настоявшийся дриом. А другой глядел в никуда, затянутый белым молоком слепоты. — Редкого рода любопытство, — проговорила ведьма и подняла тёмные, похожие на высохшие ветви, пальцы. С одной из полок нехотя сорвалась книга и подлетев к Василисе, застыла, плавно покачиваясь. Потом наклонилась и выплюнула какие-то пожелтевшие бумажки — заметки, что оставляли бывшие читатели. Василиса бережно взяла книгу. — Спасибо. — Составишь старой карге компанию? — прокряхтела та. — Мешать не буду, просто рядом посижу, я за своими делами, ты за своими... Причин отказывать старушке не нашлось. Да и Василиса неожиданно для себя их и не искала. Как странно. Словно и не она всю жизнь с неприязнью относилась к тем, чей возраст читается по морщинам. С бо́льшим терпением она относилась к крикливым младенцам, чем к сгустку прожитых лет, запертых в дряхлых телах. Старики ворчат, на всё жалуются... и часто, даже самые чистюли, дурно пахнут. Но вот так загадка — от Табильды не пахло ничем отталкивающим. — Что вы делаете? — спросила Василиса, откладывая книгу в сторону. Рассказ о том, как малкиатцы заселяли равнины и холмы мог подождать. Старуха сидела с какими-то странными бумажками, сортируя их по кучкам в совершенно таинственном порядке. — Определяю, как много книг сбежало в этом месяце. — Книги сбегают? — Ещё как, если их долго не читать. Что-то заставляло Василису прокручивать в голове одну и ту же мысль: где она могла видеть эту женщину до этого? — Как вас зовут? — Табильда. Нет. Ни о чём не говорящее имя. Совсем. Василиса вернулась к чтению и пролистала скучные главы, пока не нашла то, что зацепило её внимание. Елизар Фоциак стал последним королём Малкиаты. Его внешняя политика заключалась в попытке установить дружественные отношения с соседними государствами... Скука. Причины свержения Фоциака. Здесь Василиса даже задержала дыхание. Король-кровопийца! Как это удивительно и необычно. Но следом за приятным звоном удивления пришло противное волнение. Василиса не знала, кто её отец — это раз. Бабушка Света говорила, что он был кровопийцей, а её мать человеком — два. И три — на уроке ворожбы, когда им нужно было связаться с духами «предков»... Она его видела. Василиса пролистала книгу до конца и громко выдохнула. Но в учебнике нет ничего о том, что у Елизара Фоциака была дочь. — Я знала его, — проскрипел голос Табильды, вырывая из мыслей. Она кивнула в сторону книги. — Последнего короля Малкиаты. Василиса вскинула брови и села ровно. — Вы?! И... Каким он был? Вы общались с ним? Когда были молоды? Табильда тихо рассмеялась и махнула ладонью. Будто проснувшиеся птицы, бумажки поднялись в воздух. С тихим шорохом они разлетелись по библиотеке. — Это было зим двадцать тому назад. Кости ныли чуть меньше. А вот Елизар был... Не таким, как я думала сначала, узнав его суть. Василиса придвинулась ближе. — Вы шипсидка! Табильда шикнула на неё, но плечи её гордо выпрямились. — Ты наблюдательна. — Только иногда, — призналась Василиса со смешком. — В книге написано, что король бежал в Шипсию, когда там правила Агнесса Ужасная. Лицо ведьмы резко переменилось, и Вася даже подалась назад. — Ужасное прозвище! — Ха... В точку! — Гланцевские выродки его сочинили, а теперь всюду его и подхватили, — злость так и сыпалась искрами вместе со словами. — Не было в Асе ничего ужасного. Может, сгоряча и стряхнула с неба звёзд, но... Василиса видела, как зрячий взгляд Табильды заволокло дымом воспоминаний. И как назло шипсидка замолчала. — Вы её хорошо знали. Табильда тут же встрепенулась. — Ещё как! Лучше прочих. Василиса замялась. Вопросу, что уже пригрелся на языке, мешал невесть откуда взявшийся страх получить ответ. Страхам нужно смотреть в глаза. Брысь! Василиса сжала пальцы на коленях. — Скажите, Табильда... Это правда, что у неё была дочь? Ей совсем не понравился взгляд, которым её одарила Табильда. Зловещий, много чего помнящий взгляд. — Правда, — глухо каркнула ведьма. — Я вот этими руками, — она вытянула вперёд свои сухие страшные пальцы. Под бронзовой кожей струились зелёные вены. — Роды принимала. Странное дитё получилось. — Отчего ж странное? — Отец кровопийца, мать ведьма. Не должно было это чадо на свет появится, но у Шепсалы свои планы на всякую жизнь... Василиса поморщилась. Опять религиозные мотивчики. Сколько ж можно... Нигде от них продыху нет. — А дальнейшая судьба этого ребёнка неизвестна? Табильда почесала щёку. — Забрали Василису у меня, когда ей едва три месяца стукнуло. — Как вы сказали, её зовут? — голос взлетел вверх и на последнем слоге осипло сломался. Сердце затрясло. Казалось, этот постыдный звук стал слышен за много шагов во все стороны. Табильда улыбнулась. — Василиса. Красивое имя, правда? В перепонках ожили птицы и забили огромными крыльями. «Вот тебе и ответ, — жужжал голосок рассудка, — это ты ведь хотела, не так ли?». Фойцелис вскочила, чуть не опрокинув стул. — Как я могла забыть?! Я страшно опаздываю! — она схватила по дороге свою вязаную сумку и не забыла поблагодарить Табильду за разговор. Мысли постепенно перестали топорщиться, примерно к тому времени, как Василиса скатилась по обитой вечно кашляющим паласом лестнице. И словно укоряя за беготню, он закашлялся громче. На улице пахло кровью просыпающихся деревьев. На светлом небе барахталось пухлое вечернее солнце. Василиса чихнула несколько раз подряд и зареклась на него смотреть. Если бы не работа, Василиса бы уже бежала обратно. Табильда любила болтать и она явно знала больше, чем Мария или кто-нибудь из наставников. Наверняка она смогла бы рассказать и про Скверну нечто такое, что могло бы пролить свет на всю эту жуткую историю. Вот только осознание того, что Василиса, родившаяся где-то там в Шипсии, дочь Агнессы — это она — никак не укладывалось в голове. Таинственная женщина, что забрала её у бабушки Светы. Разве она не представилась... Она сказала: «Меня зовут Ася». У неё был грустный голос и пустое лицо, которое ничего не выражало. Если это была её мать, то почему она никак не намекнула? Почему вообще её не было в жизни той маленькой Васи? Обида закипела под рёбрами. Заклокотала в горле. «Твоя мама умерла при родах», — говорила тётя Мария. Неужели она врала? На ум пришли её добрые, часто слезящиеся от чувств глаза, и Василисе стало стыдно. Она прибавила шагу, увидев расположение стрелок на столбовых часах. «Фойцелис» очень созвучно с малкиатским Фоциак. Мария могла позаботиться об этом, чтобы утаить от всех правду. Как жаль, что в памяти лежит лишь тёмная и влажная после дождя ночь, и рисунки Илоны, которая принялась показывать их своей упавшей из ниоткуда на голову младшей сестре. Ася о чём-то долго говорила с Марией. Но доносившиеся из кухни голоса звучали подозрительно неразборчиво. Вот и всё, что хранилось в памяти... Василиса за своими размышлениями незаметно дошла до приютского дома. Матушка Зарина как обычно копалась в огороде, а вокруг неё прыгало несколько ребят в разноцветных курточках. — Привет! — нарочито бодро поздоровалась Вася. — А где остальные? Зарина выпрямилась, сжимая в руке какие-то коренья, выпачканные в земле. — Сегодня у нас важные гости. — Ого! — Василиса подняла на руки прильнувшего к ней Хавьера. Он всё ещё не умел разговаривать и лишь смеялся, когда ему что-то очень-очень нравилось. — И кто же нас сегодня посетил? — Царевна! — закричали остальные и побежали к распахнутым дверям. Зарина покачала головой и вернулась к своим грядкам. Царевна. Стыд окатил сердце. Василиса так ничего и не узнала про Скверну. Зато она выяснила, кто нужен охотникам. И судя по всему, им нужна она собственной персоной. Хавьер захныкал, с тоской провожая галдящих детей. Василиса спустила его на землю. — Только не упади. В прошлый раз он умудрился разбить себе лоб, споткнувшись о разбросанные по полу игрушки. Василисе не хотелось позориться вновь, бестолково пытаясь исцелить какую-то мелкую ссадину. Да ещё и при царевне... Глубоко вздохнув, Василиса вошла в дом.

•

Над арбузными корками вились мелкие мошки. Олег с неудовольствием отметил, что вновь провёл почти всю ночь в отрубе. Может, оно и к лучшему. Кто-то громко храпел рядом, кисть с мелко подрагивающими пальцами вывалилась из-за занавесей, что обрамляли чужое лежбище. В глотке заскребло. Жажда. «Выпей! Выпей!» — вразнобой скандировали железные голоса в голове, жерновами жуя мысли. Жажда горела оранжевым пламенем. Олег жалел себя и тосковал по тем дням, когда это слово не тащило за собой пагубной горечи и напоминало о воде. Сейчас жжение стихало, когда он вдыхал через ноздри солнечную пыль. Стихала боль, пульсирующая в конечностях и челюстях, и солнце не вызывало дикого ужаса. Жизнь превращалась не в хорошую, но терпимую штуку. Олег нашарил остатки пыльцы. Коробок лежал рядом с блюдом, на котором скучали арбузные корки, и забитой доверху пепельницей. Горячее тепло врезалось в носоглотку. Сколько сейчас? Судя по длинным крадующимся полосам света — за полдень. Мягкое тепло разлилось по черепной коробке. Лоскавиц отряхнул найденный на полу пиджак и нащупал в кармане часы. Он проспал рекордное количество часов за всё то время, что дурацкая болезнь терзала его. Иногда болезнь хотела, чтобы он убил кого-нибудь. Чтобы заглушить её звериный голос, Олег пичкал себя жжёным порошком, мешая его с микстурами, которые выдавал придворный лекарь. Больше ничего не давало желанного забвения. Владелец «Полумесяца» заискивающе улыбаясь, проводил его до дверей. Олег сунул ему горсть ампий и не дожидаясь восторженных завываний вернуться, выскочил на улицу. Тягучее солнце вызывало озноб. Олег старался держаться теней, и поэтому его дорога до дворца — ненавистное место, где все его либо жалеют, либо не выносят — растянулось. На этот раз порошок не глушил странные пугающие мысли. Когда на Олега налетел разносчик газет — он чуть было не накинулся на него, полный безрассудного чужеродного желания убить. Растерзать. Видимо, мальчишка прочёл это по его глазам: его пальцы задрожали, а потом он рванул со всей прытью прочь. Олега била мелкая дрожь, когда он доплёлся до одного из задних входов во дворец. Перед глазами висела мыльно-жёлтая пелена. Личные покои встретили прохладой светло-голубых стен. Олег бесцельно поблуждал вокруг колонн. С бессильным раздражением посмотрел на рояль — музыка никак к нему не шла в последние дни — и плюхнулся прямо на кровать, прихватив начатую недавно книгу. Но строчки расплывались перед глазами. Что же с ним такое? Болезнь с особенным старанием мучила его сегодня. Измывалась омерзительно и дотошно выкручивая суставы. Книга полетела на пол. В его комнате не было ни единого не зашторенного окна. Поэтому к вечеру покои превратились в сгусток темноты. К ней глаза Олега давно привыкли, и он даже чувствовал некоторое успокоение, когда наступал вечер. Обычно. Сегодня что-то грызло изнутри и вернулось сухое пламя жажды. Мучительно. Мучительно. Мучительно. Одно слово ковыряло мозг, пока Олег искал утешение в музыке. Он вспоминал равнодушные глаза матери. Вечную зимнюю скуку на челе отца и липкое сострадание речей сестры. Плевать на престол. Если Елена думает, что это будет до того занимательно, что её жизнь превратится в сказку — она глубоко заблуждается. Но как так случилось, что он стал головной болью и чем-то, не будь чего вовсе, всем было бы легче? Плевать! Музыка рассыпалась. Олег отдёрнул пальцы. Казалось, ещё немного, и клавиши бы повылетали как выбитые зубы. Ему следовало успокоиться. Раздались шаги — не шумные и торопливые как у Елены и не скользящие как у лекаря Ханзи, а тихие, выверенные — Олег понял, что это Илона. Потом он услышал свежий, как малина с куста, запах. Сегодня Олег чувствовал всё куда ярче. Даже её магия будто молнии под кожу, Илона ещё не вошла в комнату, а он уже ощущал её колдовство. Захрипели тяжёлые двери. Олег утопил взгляд в клавишах. С каждым приближающимся шагом Илоны, жар становился гуще. — Почему ты всё ещё здесь? — спросила она. От её одежды пахло дымом жжёных трав. Это помогало не думать о том соблазнительном тепле и сладком запахе, от которого сжималось горло. — А где я должен... — он осёкся. Точно. Илона говорила, что его двадцатилетие собрались отметить с размахом. Самое время. Кажется, Гланцея медленно загибается, а по их улицам шляются шипсиды, лишённые своих домов, до кучи — у него болезнь и лекари лишь руками разводят... А они собрались танцевать и веселиться! Олег развернулся. Илона смотрела на него как на обычного человека. Слегка устало. Но без жалости, без отвращения. — Ты не должен замыкаться в себе и прятаться, — произнесла она тихо и протянула руку. — Идём. — Я не в настроении. — Я тоже, — созналась Илона. — Но боюсь, так просто от нас не отстанут. Олег поднялся, проигнорировав протянутую ладонь. — Я ненавижу это всё, — бросил он, отправляясь в сторону купален. — Фарс! Громкое притворство! Шум воды действовал не успокаивающе. Вот он момент грёбаной истины: уже ничего не успокаивало. То ли болезнь наточила зубы, то ли его характер окончательно заплесневел. Всё то время, что он приводил себя в порядок, смывая с кожи запах притонов и лекарств, Илона спокойно выжидала. Олега иногда поражало, откуда в ней взялось столько выдержки. Он помнил её ещё девчонкой, что рисовала красками цветы и своих обожаемых бабочек, и ненавидела, когда мама заплетала ей косы. Она убегала в дебри садов и пряталась под кустами крыжовника. Выдержкой там не пахло. Стоило Олегу выйти из воды, как к нему тут же подлетели наперебой рубашки. Он выбрал первую попавшуюся. Всё это казалось неуместным. Даже одежда. Почему бы ему не пойти голым? Усмехнувшись этой чепуховой мысли, царевич на секунду задержался у зеркала. Глаза горели слишком ярко. Слухи пойдут. А не наплевать ли? Он болен! Илона провела над его волосами ладонью. Синие нити чар превратились в серебряный венец. — Можешь долго там и не задерживаться. Сказать пару слов, улыбнуться, поблагодарить... — А без этого никак? — Ты и сам знаешь ответ на этот вопрос. Благодатная тишина опустевших коридоров очень скоро окончилась плеском музыки и жужжанием болтовни. Олега повело, когда они вошли в зал, благо тело не выдало. Не пошатнулось. Паж в розовом бархате объявил: — Его высочество царевич Олег! Зал взорвался рукоплесканиями. Скрипки затараторили радостный мотив. Кто-то уже спешил к Олегу с кувшином вина. Молоденький дворовой. Взволнованный, раскрасневшийся, с бьющейся жилкой на шее. Олег с трудом улыбнулся, принимая чашу. — Кхм. Спасибо всем за.. Двенадцать. Да тут уже все пьяные в задницу. И никому нет дела до его речей. Мама сидит и выслушивает, как ей что-то нашёптывает Свеиш. Отец, кажется, спит, умудряясь при этом сохранять удивительно ровную осанку. Елена... А её здесь попросту нет. Вино выливается, когда Олег чуть крепче сжимает кубок. Вино пахнет кисло и прогоркло. Не то что казначей, что подходит с поздравлениями и натянутой проволокой улыбки. Олег даже встаёт ближе. За плечом казначея огромная луна пялится. Того гляди перешагнёт через раму гостеприимно распахнутого окна. И он не слышит какими словами сыплет казначей. Воздух горячий и его хочется выпить. Унять невыносимую жажду. Голос лекаря в голове сквозь облако свинцовых мыслей спрашивает: «Жажда? На что похожа эта жажда?» Олег смотрит на чужое горло и представляет... Нет, он слышит гул крови. И мысли пачкаются. Потом и вовсе превращаются в один единственный импульс. В шаг, который Олег делает к казначею. Удивлённый вздох крадёт витиеватую праздничную речь. Горячая и желанная влага на вкус как летний дождь где-то на морском берегу. Кровь. Становится темно. Так накатывает осознание содеянного. Мокрое тепло, в котором ещё выпачкан рот. И все смотрят. А потом темноту вспарывают крики, как клыки кожу. Становится слишком светло. И все смотрят. А луна смеётся. Олег отпускает казначея. Тот, словно опустошенный мешок, падает на пол. Но он жив! Ничего непонимающе глядит в потолок и глотает ртом воздух. Но жив. Олег отскакивает и запоздало вытирает губы. Во рту цветёт вкус чужой крови. И задняя мысль просит, требует ещё. Вернуться к казначею и осушить его. Олег её давит и вовсе сбегает, натыкаясь всюду на застывшие, наполненные ужасом взгляды. И в синих глазах Илоны — он отчётливо запоминает — горит потрясение.

•

Хоровод беспокойных мыслей топтался в голове. Это, ставшее уже почти родным, беспокойство, будило колдовство. Елена совсем не знала, что делать с этим. Радость свежего впечатления сжалась и засохла. Для таких как Илона, колдовать было также естественно, как дышать. Олег постоянно раньше говорил, что его подруга — девочка-ведьма. Сколько в его голосе звенело гордости! Представить, что кто-то будет гордиться, наблюдая за её потугами сотворить хоть что-то упорядоченное и толковое — Елена не могла. Приютские дети смотрели на неё широко распахнутыми глазами. Девочки вздыхали, касаясь воздушных рукавов её платья. Мальчишек притягивали кольца, которыми были унизаны пальцы. «Надо было одеться проще», — корила себя Елена, неловко улыбаясь. — Это правда, что в дворцовых садах никогда не вянут цветы? — спросила девочка с очень серьёзным взрослым лицом. Она выглядела старше всех. В её теле уже начинала проглядывать нескладность, что свойственна подросткам. Елена уже открыла рот, как её отвлёк вбежавший в комнату мальчик. Он запрыгнул на одну из кроватей и громко засмеялся, словно вспомнив очень удачную шутку. — Правда. И ответ выдала отнюдь не Елена. Василиса — какие же у неё тихие шаги! — улыбнулась девочке с серьёзным лицом и перевела взгляд на царевну. — Вижу, наши юные друзья в восторге от вашего общества. Елена зачем-то поднялась на ноги. Запоздало она поняла, что держит в руках чью-то куклу. Она аккуратно положила её на пустую кровать. — Не в таком как от вашего, тётя Вася, — Елена внимательно посмотрела на неё, отмечая, как взгляд серых глаз смягчился. — Мне успели поведать о тебе очень много интересного. В первое время это даже вызывало оторопь. Василиса в последнее время стала этаким стрекотом сверчка. Чуть забудешь, и вновь он даст о себе знать. — Тогда ты уже должна знать о том, как восхитительно я рассказываю сказки, — отозвалась Василиса, бодро проходя вглубь комнаты, и взмахивая ладонью. Послышались восхищённые детские вздохи и уже знакомый задорный смех. Сидевший на кровати мальчик повалился в густую зелёную траву. Елена замерла, заворожённо оглядываясь. Длинная общая спальня превратилась в бескрайний луг. Наводивший тоску белый потолок заменило глубокое ночное небо, в котором одна за другой зажигались крупные белые звёзды. Василиса блудным духом проскользнула мимо, и вот Елена оказалась на мягкой земле. Пахло свежей летней ночью. — Кто-нибудь слышал сказку про мальчика, улетевшего с птицами? — глаза Васи блестели ничем не хуже нарисованных волшебством звёзд. Елена даже не пыталась отвести взгляд. Вот она — настоящая ведьма. Ласковая улыбка таила в себе крупинки озорства, а смуглая кожа навевала мысли о предках родом из Шипсии. За Василисой было до того приятно наблюдать, что даже страшно. — Давным-давно, когда на небе теснилось шесть жёлтых, как сыр, лун, а солнце пело песни по утрам... Елена поддалась искушению забыть о том, кто она вообще такая, и зачем заявилась сегодня в сиротский дом. Казалось, что совсем не ради завтрашних статеек в «Хрониках Креца», не ради любви простого народа, о которой ей говорил Луи. Голос Василисы и наколдованная ночь — мир стал простым и лёгким, как ситец. Вот только почему-то хотелось разреветься. От постыдного желания спасло чьё-то вторжение. Колдовство развеялось, расслоившись как дым. — Илона? — вскочила Василиса, оборачиваясь к появившейся в комнате заклинательнице. — Что случилось? Елена с трудом поднялась на ноги. Мысли путались. Она посмотрела на Илону, и холодное предчувствие беды сжало сердце. — Я пришла за царевной, — не своим, слишком высоким голосом сказала Эвич. — У меня дурные вести. «Только бы не очередное видение!» — взмолилась про себя Елена, ступая следом за Илоной. Они вышли через заднюю дверь. Вечер принёс сизое покрывало тумана. — Какие вести? Что стряслось? — допытывалась Лоскавиц, теряя рассудок от беспокойства. Ладони закололо. С пальцев сыпались золотистые искры. Не с первого раза удалось надеть перчатки, чтобы скрыть эту досадную помеху. Илона молчала до тех пор, пока они не оказались на безлюдном участке улицы. Она резко повернулась к Елене и выдала: — Олег не был болен. Его прокляли. Елена глупо улыбнулась, пытаясь уловить суть сказанного. — Что? Что значит прокляли? Я не понимаю... — Теперь он дитя ночи. Кровопийца. Елена вздрогнула и зажала желание обхватить себя за плечи. — Да что ты такое несёшь... Ты с ума сошла? Разве Олег?... Ты сошла с ума. Вот только глаза Илоны смотрели со звонкой трезвостью. — Он напал на человека. На глазах почти у всего двора. Елена сделала шаг назад. Олег? Кровопийца? Напал на человека?! Нет. Это невозможно. Какой-то дурной сон. Чепуха! — Дура! — в сердцах воскликнула вдруг Илона. — Я такая дура. Всё ведь совпадало... — Но разве такое возможно? — ошеломлённо спросила Елена. И какая-то часть рассудка увещевала: нет! такого попросту быть не может. — Существуют древние проклятия, — хрипло прошептала Илона. — Так что возможно. Если это была очень сильная ведьма... Или колдун. Разум омертвело перегонял услышанное по кругу, пока не стало холодно. — Он убил его? — К счастью, нет, — Илона выдохнула. К ней, казалось, возвращалась рассудительность. А вот к Елене — нет. — Но я не смогла его найти, — досаду подчеркнула стайка бабочек, кривой дугой рассыпавшаяся над головой. Кому это было нужно: наградить таким жутким проклятием маленького мальчика? Елена поджала губы, чувствуя зуд ярости под кожей. Бессмысленной и бестолковой. Она разжала ладони. Заставила себя поверить, что не злится. — Как же всё это не вовремя, совсем некстати... — ворчала Илона, порывистым шагами меряя расстояние от увитого плющом столба до старой бочки, набитой мусором. Елена почувствовала ужасную усталость. Совсем недавно она сидела где-то в другом мире и слушала сказку про мальчика, который так хотел увидеть весь мир, что променял уличному торговцу руки взамен на пару крыльев... А теперь Елена растерянно смотрела на чернеющее небо и в низких облаках вместо зари она видела кровь. И жужжание колдовства где-то внутри вызывало теперь лишь раздражение.