Солнце северной столицы

Колян жил на огромной мансарде в каком-то мажористом доме, и на все вопросы о том, откуда у него на это хватало бабла, загадочно молчал и хитро улыбался. Дома у него творился полнейший хаос, но не такой неприятный, как бывало у Юры. Это даже можно было творческим беспорядком назвать: кучи бумажек, книжек, красок, кисточек. Не квартира, а собирательный образ творческой личности. У Юры срач царил просто потому что, а тут — как будто так и должно быть, как будто вся комната постоянно в процессе создания чего-то нового, и нет времени на уборку. Это наводило на Юру тоску. Хотелось бы и ему вот так чем-нибудь гореть. Когда-то в детстве Юра почти год ходил на фигурное катание, и кажется, у него даже хорошо получалось. Но вскоре отец ушел, и денег не хватало порой даже на еду, какие уж тут занятия. А потом уже поздно было — возвращаться. В школе же хотелось только одного: чтобы никто его не трогал. Юра делал минимум, который от него требовался, вел себя тихо, чтобы дедушку не беспокоить, но о будущем мало раздумывал. Одноклассники бегали по репетиторам, и кажется, все вокруг знали, что делать дальше. Юра чувствовал себя потерянным и иногда даже немного завидовал тем ребятам с суровыми родителями, которые просто ставили свою кровиночку перед фактом: поступаешь вот туда и точка. На Юру некому было давить. Дедушка даже на поступлении не настаивал. Говорил, это Юркина жизнь и никто, кроме него, не может такие серьезные решения принимать. Юра был благодарен, но ситуацию это мало проясняло. Даже пробовал маме звонить. Та была не в настроении на разговор, и, казалось, Юра отвлекал ее от чего-то более важного. Поэтому ничего, кроме дежурных «у тебя все получится», Юра от нее не получил. Поступать куда-нибудь, лишь бы поступить, Юра тоже не видел смысла. Так и родилась идея сменить обстановку и поискать себя — уж в любимом городе что-нибудь точно придумается. — А может, не всем дано чем-то великим заниматься. Может, так и надо, чтобы были люди без призвания. Нужно ведь кому-то дворы мести, унитазы чинить и сигареты продавать. Юрин собеседник — парнишка несколькими годами старше, чье имя Юра забыл в ту же минуту, как услышал, — смотрел мутным взглядом куда-то сквозь него, хлебал пиво из банки и кивал невпопад. Из динамиков Дима Билан запел о том, что все невозможное — возможно. Кто-то танцевал, кто-то курил в окно, а по углам зажимались парочки. Было много новых лиц, которых Юра не видел раньше: наверное, не из их обычной компании, просто Колины друзья, которые тоже хотели его проводить. Мила ушла почти сразу после того, как ей кто-то позвонил. Юре хотелось уйти, но дома даже Вити не было: опять к своему ненаглядному Юри ускакал. В последние дни одиночество ощущалось особенно остро. Можно было позвонить Отабеку, но Юра сам себе пообещал не делать глупостей, а вся эта история была одной сплошной глупостью. И все равно не мог отделаться от мысли, что Отабек бы ему сейчас что-нибудь умное ответил или просто поддержал как-нибудь. Юра разблокировал телефон, долго смотрел на время и палочки, которые показывали уровень заряда. Зашел в контакты: Витя, деда, Мила, я. Переименовал «я» в «Бека» — теперь тот стоял на первом месте по алфавиту. Покачал головой, сам себя осуждая, и убрал обратно в чехол. — Юрка, ты чего какой кислый? — На подлокотник кресла, в котором он сидел полвечера, опустился Никита — близкий друг Коляна. Он обычно играл на гитаре и был ответственным за общую атмосферу на их тусах. Юра неоднозначно махнул рукой, в которую тут же оказался всунут одноразовый стаканчик, наполненный какой-то жидкостью кислотно-зеленого цвета. — Это че? — Настроение поднять. Да не бойся, не отравишься. Тут все такое пойло хлебают, пока живы. Юра огляделся и, действительно, увидел у многих стаканчики с похожей жидкостью. Настороженно сделал маленький глоток. Как и ожидалось: та еще дрянь, но Юра в принципе сомневался, что существует вкусный алкоголь, и считал, что люди, которые с экспертными еблами что-то там про полутона и нотки затирают — просто пиздят. Никита подмигнул и тут же испарился в толпе. Юра залпом выпил стакан и почувствовал, как в груди потеплело, но этого было мало. Захотелось еще. Спустя три стакана Юра все еще чувствовал себя отвратительно трезвым, но потом случилось то, что случается всегда — все выпитое ударило в голову одновременно, и весь мир поплыл. Что происходило дальше, Юра помнит фрагментарно. Кажется, он выпил еще, с кем-то танцевал, потом кто-то полез к нему целоваться, но Юра его (или это была она?) оттолкнул и ушел из комнаты. Еще он помнит, как блевал на толчке и долго полоскал рот водой из-под крана, пытаясь перебить отвратительный привкус рвоты. Это была самая грустная и дурацкая пьянка в его жизни. Одни начали расходиться по домам, другие — ютились по углам, расстелив свои куртки прямо на полу. Юра, все еще чертовски пьяный, но уже более-менее в состоянии держать свое тело в вертикальном состоянии, вышел во двор. Было тихо, и на небе снова виднелись звезды. Юре никогда еще не было так одиноко. В кармане звенели монеты, которые Юра приберег на дорогу домой, но метро уже было закрыто. Придется идти домой пешком: не очень далеко, но прохладно и стремно. Но и оставаться здесь не хотелось. Юра сел на скамейку и глубоко вдохнул ночной воздух. В голову пришла дурацкая идея позвонить Отабеку — он не слышал его голоса всего один день, а казалось, что прошла вечность. Юре захотелось напомнить самому себе, что ему все это не приснилось, и Бек правда был. Пусть ненадолго и пусть он скоро навсегда исчезнет — главное, что сейчас — есть. Юра не посмотрел на время. Понимал, что была уже глубокая ночь и скорее всего он его разбудит, но чувствовал, что Отабек поймет. — Юра… — послышался заспанный голос Отабека, который тут сменился на режим «взволнованный»: — Что случилось? Ты в порядке? — Все супер. Сижу на звезды смотрю. В Москве их никогда не видно. — Ты какой-то расстроенный. У тебя правда все нормально? — Да, Бека. Я просто выпил. Очень много выпил. Алкоголь — это дерпе… Дерсе… Де-пре-ссант. О как! Слышал такое? — Слышал. Зачем тогда пьешь? — Не знаю. Вкус нравится. — Никому не нравится вкус алкоголя, это большая всемирная ложь. — Ха! Я тоже так всем говорю, со мной никто не соглашается. — Ты где сейчас? — Я в Пииитере. Прикинь, да? До сих пор иногда не верится. Всю жизнь мечтал. — Ох, Юра… — Голос у тебя прикольный. Тебе бы диджеем на радио быть. — Что, правда? — Ага, я бы каждый день тебя слушал. — Ты и так меня каждый день слушаешь. — Сегодня не слушал и думал, что у меня крыша поедет. А скоро ты мне телефон отдашь, и все совсем закончится. Знаешь, мне иногда хочется, чтобы ты никогда его не отдавал. Жалко, конечно, немного, но с другой стороны — хуй с ним, телефоном больше, телефоном меньше. Я каждый день только твоего звонка жду. Даже в телефоне тебя... себя сегодня переименовал на Беку. Мне кажется, я с ума схожу, и я несу какую-то хуйню. — Юр, а ты сейчас сильно пьян? — А что, не слышно? — Ты вполне связно говоришь. — Бека, да я в говно. — Я специально тебе телефон не отдаю. Мне тоже не хочется, чтобы это... заканчивалось. — Так не заканчивай. Давай увидимся, хоть завтра! Я приеду, куда скажешь. Только не… — Юра, я… Я сам не понимаю, что творю. Прости меня. Мне надо идти. — Бека? Но в трубке больше никто не ответил. Раздались гудки. — Хочешь — солнце вместо лампы? — прошептал Юра в пустоту. Юра с трудом помнил, как добрался до дома, но помнил, что чертова дверь никак не хотела поддаваться. Со злости Юра пнул ее несколько раз и разбудил Виктора. Тот осуждающе покачал головой, закинул руку Юры через плечо, открыл дверь в его комнату и посадил полубессознательное тело на стул. Затем расстелил диван, стянул с Юры кеды и куртку. Пересадил на диван — Юра тут же упал лицом в подушку. Виктор уже хотел было уйти к себе, когда услышал что-то отдаленно похожее на всхлипывание. — Юрец, ты чего? — Я ничего, пиздуй отсюда, — рявкнул Юра. И всхлипнул еще раз. — Ну, радость моя, что стряслось? Кто тебя обидел? Виктор присел на колени возле дивана и с удивлением уставился на беззвучно рыдающего Юру. Уникальное зрелище. — Я блядь влюбился, какого хуя, и этот мудак тоже хорош. Вить, ты прикинь, он мне специально телефон не отдает, и хули это вообще значит? Он же блядь женится на следующей неделе, что с ним не так, что со мной не так, почему все так? И говорил что-то еще и еще, но уже на каком-то мало понятном — даже для Виктора с его высшим лингвистическим образованием — языке. И продолжал рыдать. Виктор не прерывал, ждал, пока поток иссякнет, а слезы — выплакаются. Через несколько минут Юра начал затихать. Виктор положил руку ему на голову и стал потихоньку поглаживать. Как дикого кота, который в любой момент укусить может. Но обессиленный Юра не кусался и как будто даже сам к руке льнул, а вскоре и вовсе заснул.

***

С трудом разлепив веки, Юра посмотрел на часы: было одиннадцать утра. Окинул взглядом остальную часть комнаты и увидел на столе двухлитровую «Бонакву» и две таблетки, предположительно — анальгина. Если бы у Юры были силы, он бы обязательно этому улыбнулся. Воспоминания о прошлой ночи были обрывистыми и туманными — как фильм, который много лет назад посмотрел. Юра хорошо помнил начало вечера, когда сидел в одиночестве на кресле и смотрел на веселящихся людей, и помнил, как подошел Никита со своим ядерным напитком. Кажется, Юра кому-то звонил? Нащупав валявшийся рядом телефон, Юра залез в список вызовов. Последним был Отабек, но без даты сложно сказать, действительно ли он звонил ему ночью или ему это приснилось. Самого разговора он не помнил. Пока Юра пытался прийти в себя, заглянул Виктор и спросил про самочувствие. Юра показал большой палец, но Витя как будто бы остался не очень удовлетворенным этим ответом и несколько раз переспросил, не хочет ли он поговорить. И вообще смотрел на Юру как-то странно, то ли с жалостью, то ли с грустью, как на бездомного промокшего под дождем котенка. Юра решил, что это ему любовные эндорфины в голову ударили, и он теперь гиперчувствительным стал. Ну подумаешь, отходняк. Как будто ему впервой. — Доброго дня, дорогие слушатели! С вами диджей Алтын. В северной столице суббота, двенадцать часов дня. Хотя, для кого-то возможно все еще утро. Погода теплая и ясная, а если кто-то из вас не спал ночью, то вы наверняка заметили, каким звездным сегодня было небо. Меня почему-то греет мысль о том, что мы все — такие абсолютно разные — можем в одно и то же время закинуть голову наверх и увидеть одно и то же небо, одни и те же звезды, и одну и ту же луну. И самое прекрасное, что это можно сделать в любое время. Так что если вдруг в эту минуту вы чувствуете себя одиноким, выгляните в окно и подумайте о том, что кто-то еще прямо сейчас видит то же самое. Или оставайтесь на волнах радио «Питер ФМ» — ведь как минимум несколько сотен, а может быть, и тысяч человек прямо сейчас будут слушать песню «Вне зоны доступа» группы Город 312. Юра улыбнулся и сделал погромче. Жаль, он не услышал этой мысли вчера. Может быть, было бы не так паршиво со своим одиночеством. Подумалось, что Бека бы мог сказать ему что-нибудь похожее — очень в его стиле. К вечеру Юра немного пришел в себя, но у него и не было другого выхода: общага сама себя не помоет. В последние пару дней на улице было тепло и сухо, поэтому полы были не такими грязными. Хоть в чем-то Вселенная решила смилостивиться над Юрой. По дороге домой Юра смотрел на предзакатное небо — розовато-фиолетовое — и думал, смотрит ли на него сейчас Отабек. Они не говорили уже два дня, и Юра ловил себя на том, что каждая вторая мысль была как-то с ним связана: а что бы Бека на это сказал? а ему бы понравилось? а что он сейчас делал? Но Отабек не звонил. Юра прождал до двух ночи, пока не уснул с телефоном в руке. Все воскресенье тоже прошло в ожидании звонка. Полдня Юра сидел в комнате и гипнотизировал трубку, и даже на работе не удалось отвлечься: как активно ни протирай полы, в голове все равно остается слишком много места для посторонних мыслей. Потом Юра попытался позвонить сам: в первый раз шли гудки, и никто не брал трубку. Во второй раз — спустя всего пару минут — телефон оказался вне зоны доступа. Юра запустил многострадальную нокию в стену. И конечно же, на шум тут же возник Виктор. — Юрец, ты как? — Я лучше всех, — натянуто улыбнулся Юра и показал большой палец. — Взрослым врать не хорошо. — Я не вру. — Я же вижу, что что-то не так. Ты можешь со мной поделиться. — Витя, блядь, ты меня заебал со своей заботой. Не надо мне твоего участия. Хватит делать вид, что тебе не похуй. Оставь меня в покое. — Юра, я… — Ты-ты. Вы все. Хватит, — Юрин голос с каждым словом становился все громче, пока не сорвался практически на крик. — Мне и одному отлично. Я ебал это все. Съеби отсюда нахуй! По лицу Виктора сложно было сказать, что он чувствовал, потому что оно не выражало никаких эмоций. Наверное, в школе натренировался, там таких вредных пиздюков, как Юра, по тридцать штук в каждом классе. И Юру это тоже взбесило: мог бы хоть в ответ нахуй послать. Но Виктор только поджал губы, медленно развернулся, вышел из комнаты и спокойно прикрыл за собой дверь. — Вот и пиздуй, — крикнул Юра ему вслед и сел на грязный пол, прижавшись спиной к двери. На следующее утро Юра поставил будильник на пять утра, чтобы наверняка не столкнуться с Виктором где-нибудь на кухне или у туалета. На улице как назло погоду переключили на отвратительную. Общественный транспорт еще толком не ходил, все магазины были закрыты, и Юра чувствовал себя словно нашкодивший школьник, который по углам от родителей тарится. Это было глупое ребяческое поведение, он и сам это понимал. И понимал, что та вчерашняя злость была вовсе не на Витю направлена: тот, кажется, вполне искренне за него волновался и хотел помочь, просто под горячую руку попал. Но почему-то страшно и стыдно было ему на глаза попадаться, и что-то объяснять. У Юры вообще со словами было не очень — это ж не Виктор со своим оконченным инязом, который на трех языках разглагольствовать умел. Тем не менее вечно бегать от Вити было просто физически невозможно да и бессмысленно. Уже следующим вечером Юра сам собирался пойти прощения просить, как в дверь постучали. — О, вспомнишь солнышко — вот и лучик, — недовольно пробурчал Юра, делая вид, что никуда идти не собирался и чисто случайно рядом с дверью оказался. — Спасибо хоть нецензурный вариант не вспомнил. Остыл? Юра сухо кивнул и жестом пригласил войти. — Тебе вот передать просили, — сказал Виктор. И протянул Юре его телефон — тот самый, самсунг-раскладушку, из-за которой за последние полторы недели столько всего произошло. Юра выпучил глаза, переводя взгляд то на Витю, то на телефон, как бы безмолвно вопрошая: а какого хуя тут происходит. — Витя, какого хуя тут происходит? — Присядь, успокойся. Виктор рассказал, что в воскресенье, практически сразу после их размолвки (на этих словах Витя выразительно посмотрел на Юру, и тот стыдливо перевел взгляд на стену) ему позвонил Отабек и спросил их адрес. Виктор ожидал, что Отабек сам приедет, но тот прислал какого-то своего знакомого. Знакомый не достучался до Юры, поэтому передал телефон через Виктора. Больше никаких звонков от Отабека не было. — Пиздец. А номер твой у него откуда? — Так ты же сам с моего телефона ему в первый раз звонил. Наверное, где-нибудь в списке вызовов сохранилось. Телефон был в отличном состоянии — ни царапинки и даже полностью заряженный. Может, у Бека тоже самсунг. Повезло. Юра сжал его в руке, пальцами надавливая на кнопки громкости сбоку — громче, тише, громче, тише. Вот и закончилась история. — Вить, ты прости меня. Я просто расстроен был. — Да я понимаю, чего уж тут. Первая любовь… — Че? Какая нахуй любовь? — Так ты мне сам сказал, что влюбился. — Не было такого. Ниче я такого не говорил! Когда это такое было? — затараторил Юра. — Когда с бухалова субботнего вернулся. — Че, правда? Пиздец, стрем… Вообще нихуя не помню. — Ничего, дело молодое. — Я просто пьяный и тупой был, — заключил Юра. — И ниче я не влюбился. Разве можно влюбиться только по голосу? — А почему бы и нет? Сколько книжек про любовь с первого взгляда написано — там люди вообще только в одну внешность влюблялись, даже ничего про объект страсти не зная. Почему не может любви с первого звука быть? А вы еще и общались. И судя по всему, не просто про погоду и природу. — Да не, и про погоду тоже бывало. Просто как-то… Знаешь, когда поговоришь с человеком и кажется, что тебя слышат и понимают. И неважно даже, о чем общаться. И хочется постоянно его голос слышать. — Ага, знаю. У меня с Юри так же. — Бляяя. Я че, правда влюбился? — Юра растерянно посмотрел на Виктора. Тот совсем не выглядел удивленным: как будто понял это гораздо раньше Юры. — Даже если и так, то что в этом плохого? — Что плохого? Да это ебаная катастрофа, вот что в этом плохого. В чем смысл кого-то любить, если все равно ничего не получится? Если все безнадежно? Это же как… — Как у нас с Юри. Юра очень хотел что-нибудь возразить, но ничего не придумывалось. У Виктора с Юри была, казалось бы, совершенно другая ситуация, но результат получался одинаковый: они не смогут быть вместе. Разные страны, разный менталитет, разная жизнь. Семья и бизнес, которые сковывали Юри с одной стороны; работа и Питер, которые не мог отпустить Виктор — с другой. — Тогда в чем смысл, Вить? — А зачем его везде искать? Просто живи и радуйся, что ты на такие чувства способен. Что у тебя оно в жизни было и есть — хоть и мимолетно. Я так всю жизнь пробегал, ждал чего-то особенного, чтобы раз и навсегда. Не хотел на мелочи распыляться. А теперь сижу и думаю иногда, сколько хорошего и интересного я упустил. Скольких людей потерял и не дал себе побыть с ними хотя бы чуть-чуть. Потом с годами не будешь сидеть и плакать о том, как тяжело было с ними прощаться, а будешь думать о том, как здорово, что они в твоей жизни были. Юра снова не знал, что ответить, потому что, несмотря на всю обиду к Отабеку, его дурацкой свадьбе и своим дурацким эмоциям, понимал, что Витя был прав. Юра за несколько дней столько всего перечувствовал, сколько, наверное, не чувствовал за последние много лет. Не позволял себе, отрицал, считал глупостью. Виктор больше ничего не говорил. Привычным жестом потрепал по взъерошенным волосам и оставил Юру одного, переваривать услышанное. Вернулся через час, одетый в неизменное пальто (Юра даже представить боялся, сколько месяцев ему приходилось с зарплаты откладывать, чтобы его купить). — Юрец, айда в кино? — На «Горбатую гору», надеюсь? — Тебе в жизни гейской драмы мало? — Да ладно, хуже уже не будет. — Боюсь на «Горбатую гору» мы опоздали. Как насчет тупого ужастика? — «Очень страшное кино», что ли? — «Очень страшное кино 4», вообще-то. — Я не видел первых трех. — Это необязательно! Пойдем, тебя срочно нужно выгулять.

***

— И еще раз привет, дорогие слушатели! С вами диджей Алтын. В северной столице пятница, семь часов вечера. Впереди — долгожданные выходные, и наверняка многие из вас слушают Питер ФМ по дороге домой. На улице гололед, так что будьте аккуратны — не сломайте себе что-нибудь. Было бы удобно, если бы на улицах тоже были такие таблички, как в офисах, вроде «Осторожно, мокрый пол», только «Осторожно, скользко!» Но представьте, если бы прогресс пошел еще дальше и такие таблички висели бы на людях. Например: «Осторожно, злой недоумок!», «Осторожно, бессмысленные отношения» или «Осторожно, легко влюбиться!» Как проще было бы существовать и не набивать ненужных шишек. А что вы об этом думаете? Какие таблички были бы полезны? Звоните или пишите нам на мыло по адресу Питер ФМ собака майл точка ру. А пока — «Танцы минус» с песней «Ю». — И у нас есть первый дозвонившийся. Представьтесь, пожалуйста. — Юра. — Здравствуйте, Юра. Какие у вас есть идеи? — Моя идея в том, что не нужны никакие таблички, потому что ошибаться — это нормально. Из ошибок рождаются идеи. Не бывает плохого опыта — бывает просто опыт. У меня как раз в жизни была недавно такая ошибка по имени Отабек. И мне сначала тоже казалось, что это проклятье какое-то или наваждение, и лучше бы его вообще никогда в моей жизни не существовало, и я очень много об этом думал. А потом понял, что он за то короткое время, что мы знакомы, открыл во мне то, что я всегда глубоко в себе прятал. Поэтому даже если бы на нем была табличка «Осторожно! Убьет!», я бы все равно полез. — Юра… Я надеюсь, он сейчас вас слышит. — Это было бы самым дурацким совпадением в моей жизни. Но в последнее время со мной много дурацких вещей случается, поэтому поставьте для него на всякий случай «Хочешь» Земфиры.

***

Последующие недели не были богатыми на события, но Юра этому даже радовался. Иногда Витя вытаскивал его куда-нибудь прогуляться, потому что — май, весна, тепло! И Юра всегда соглашался и почти не бурчал. Иногда он и сам после работы не спешил домой, бродил по окрестностям, и каждый раз открывал для себя что-нибудь новое. Фотографировал на телефон все подряд: несчастные полтора мегапикселя почти ни черта не передавали, кроме слегка размытых силуэтов, но Юре и этого было достаточно. Для воспоминаний — сойдет. Практически цифровой импрессионизм. По «Питер ФМ» часто крутили грустные песни: про расставания, сложные решения и разбитые сердца. Юру это слегка угнетало, но он не мог перестать слушать, особенно когда поймал себя на мысли, что голос диджея Алтына очень напоминает Отабека. Глупо — вот так держаться за человека, но Юра наконец смог хотя бы самому себе признаться, что скучает, что для него было большой победой. Учебный год подходил к концу, а это значило, что Юри скоро возвращался домой. Виктор мрачнел с каждым днем, хоть и старался этого не показывать. Для других он, наверное, выглядел как обычно, но Юра слишком хорошо его выучил. Видимо, даже такой умудренный жизнью Виктор не мог до конца справиться с нахлынувшими эмоциями. А может быть, следуя своей философии, просто не хотел, и плыл по течению. Хотя, судя по всему, это не просто течением было, а каким-то ебейшим водопадом. Поэтому Юра даже не удивился, когда однажды Виктор ворвался к нему в комнату поздно вечером и чуть ли не со слезами на глазах воскликнул: — Гори оно все огнем, я еду с ним. Юра не уточнил — с кем и куда, из контекста ситуации было очевидно. — Бля, а до утра не мог подождать или ты прям щас пешком до Японии пойдешь? Мне на смену завтра. — Прости, Юрец, просто… — Молодая любовь, понимаю. И че, ты уже точно решил? Уверен? — Я уверен только в том, что если я не попробую, то буду жалеть об этом до конца жизни. Юра с трудом подавил улыбку и нахмурился. — Хорошо, я вас благословляю. — Ох, Юрка… Скучать по тебе буду. — Такая же бадяга... А теперь пиздуй отсюда, я спать хочу, — что на языке Юры означало «если ты сейчас не уйдешь, я разревусь, и нам обоим станет очень неловко». Витя еще долго шарахался за стенкой, и в любой другой день Юра бы постучался к нему в комнату и покрыл трехэтажным матом за то, что тот не дает ему спать.

***

Иногда Юре снился Отабек — его голос и общее размытое очертание человека с темными волосами и глазами — и после этого он не мог уснуть до самого утра. В одну из таких ночей — на улице было светло почти как днем — Юра натянул узкачи (за такие в старших классах его однажды чуть не отпиздили за школой) и олимпийку и пошел гулять. Даже в такое время на улицах частенько встречались люди, но очевидно, что большинство из них были туристы: горящими глазами глядели по сторонам, фотографировали на мыльницу даже какие-то замухрышные здания, и болтали без умолку. Многие местные жалуются на белые ночи, потому что не могут заснуть. Юра думал, что, если бы жил здесь всю жизнь, наверное, жаловался бы тоже. Но это было только второе лето в Питере, и белая ночь все еще казалась чудом. Юра долго шел куда-то, не обращая внимания — куда. Он по-прежнему ужасно ориентировался на местности, не умел читать карты и легко мог заблудиться, если отходил от протоптанных районов дальше, чем на пару километров. Но в кармане джинсов лежало три жетона на метро: даже если заблудится, все равно сможет добраться до метро и вернуться. К утру — когда уже совсем рассвело — Юра дошел до набережной: на табличке какого-то длинного желтого дома прочитал «Набережная Макарова». Через дорогу виднелся Петровский стадион. Людей здесь было побольше, чем в других местах, и Юра вспомнил о разводе мостов — кажется, он опоздал буквально на час. Юра прошел вдоль улицы и облегченно выдохнул, наткнувшись на ступени, ведущие к реке. Присел — ноги гудели от долгой ночной прогулки. Мраморные ступени уже остыли от палящего дневного солнца, а утреннее солнце еще совсем почти не грело, и Юра, сняв с себя олимпийку, постелил себе, чтобы не застудить зад. Никого не было рядом — только редкие случайные прохожие, оставшиеся после наблюдения за Тучковым мостом, шли по домам. С реки дул прохладный ветерок. Юра поежился, обнял себя двумя руками и потер покрывшуюся мурашками кожу — но уходить пока не хотелось. Юра прикрыл глаза и глубоко вдохнул солоноватый воздух. Рядом раздалось шарканье шагов и чужой приятный голос спросил: — Не помешаю? Первым Юриным порывом было послать незнакомого человека, который нарушил его одинокую идиллию, нахуй. Но потом он открыл глаза и едва удержался от того, чтобы не рассмеяться. Его жизнь правда превратилась в череду совершенно дурацких совпадений. Перед ним стоял тот самый незнакомец — из перехода и метро — и кажется, на его лице тоже промелькнуло что-то вроде узнавания: он улыбнулся, и его суровое выражение лица тут же смягчилось. Он был в футболке с логотипом какой-то незнакомой Юре рок-группы, в черной клетчатой рубашке и светло-синих джинсах, в которых дырок было больше, чем джинсов. — Садитесь, — Юра приподнялся, развернул сложенную вдвое олимпийку на один слой и снова положил на ступеньки. — Забейте, она и так уже грязная — хуже не станет. Незнакомец, помявшись пару мгновений, присел рядом, стараясь из вежливости не касаться Юриного плеча. — На мосты смотрели? — поинтересовался незнакомец. — Нет, просто гулял, даже забыл, что в это время мосты разводят. Уже скоро год будет, как здесь живу, а развод мостов так ни разу и не видел. — Посмотрите как-нибудь. Красиво. Я всю жизнь тут живу, а все равно постоянно прихожу смотреть. — И сегодня тоже? — И сегодня. Соседи шумели, заснуть не мог, так всю ночь и прошатался. Я не очень далеко живу, на Чкаловской. — О, я помню, у нас как-то соседи снизу решили поэкспериментировать и какое-то индийское блюдо сготовить на ночь глядя. В итоге чуть весь этаж не спалили и вонища стояла — жуть. Я тогда тоже всю ночь непонятно где болтался. Так это еще и осенью было. — Значит у меня все не так уж и плохо, — незнакомец засмеялся, и Юра мог поклясться, что где-то уже этот смех слышал. — А сегодня вам почему не спится? — Я влюбился. Глупо и безнадежно. — Разве любовь бывает глупой? — Да у меня вся жизнь какая-то глупая. Значит, и любовь тоже. — Тогда вы не одиноки. Юра улыбнулся. Потом посмотрел на сосредоточенное лицо своего собеседника и сказал: — Странно… У вас голос такой, как будто я его много раз слышал. — Может, по радио? — Вы певец? — Юра тут же принялся мысленно вспоминать российских исполнителей с азиатской внешностью — на ум Мурат Насыров пришел, но Юра слышал, что он зимой умер. И в А-Студио сначала какой-то мужик пел, но он вроде тоже — того самого. Что ж у этих казахов так трагично-то все? — Да не дай боже, — парень усмехнулся. — Я диджей. — Диджей Алтын? — неуверенно спросил Юра и, получив положительный кивок в ответ, расплылся в улыбке. — Это же просто обалдеть! — Слушаете «Питер ФМ»? — Ага, последние пару месяцев постоянно. Раньше вообще русскую музыку не признавал. Слушал только старье всякое типа Скорпов и Дип Перпл. — Это хорошая музыка. — Согласен. Но иногда полезно что-нибудь новое для себя открыть. Вот вы мне и открыли много нового. Спасибо. — Рад слышать, — парень смущенно улыбнулся. — Что-то мы даже не представились друг другу. Меня Юрой зовут. А вас? Алтын — это ведь не имя? — Это фамилия. Зовут Отабек. Юра замер с протянутой рукой на полпути и широко раскрытыми глазами. Забегал взглядом по лицу и вдруг все кусочки паззла встали на место: и Чкаловская станция, и звонки сразу после эфиров, и голос, как в трубке, — ни с кем не спутаешь. Сердце застучало так, что почти перестало хватать воздуха. — Бека?