В клетке с Птицей

      Лина смотрит на Серёжу, уплетающего приготовленный на скорую руку то ли завтрак, то ли уже обед, как счастливая мать, которой удалось, наконец, накормить ребёнка-малоежку. В первые дни на одной глюкозе сидел, сейчас же аппетитом хотя бы немного на мужика стал похож, а не на девочку-ромашку, сидящую на дефиците калорий. Ну прямо хоть видео снимай, да отправляй Волкову: пусть смахнёт скупую мужскую слезу умиления, а то ему, с его любовью к готовке, вообще обидно должно было быть.       Уедет он, как же! Можно подумать Лина сейчас его отпустит! Чтобы они там с Волче весь прогресс похерили? Только же что-то налаживаться начало! А ведь при Олеге Серёга опять за таблетки схватится, и к гадалке не ходи. Сегодня и так чуть не схватился, да ещё поверх алкоголя! Мозгов вообще нет, даром что гений! Да и как-то веселее с ним. С ними. С Птицей так вообще обхохочешься.       С другой стороны, сама же сказала — никто не умер, а что до того что нахамил… Так не хрустальная. Родной брат в белой горячке тоже пару раз шлюхой подзаборной окрестил, ничего, не рассыпалась же. Хотя было гадко, что тогда, что сейчас, чего уж скрывать.       Сергей, меж тем, довольно отодвигает пустую тарелку и берётся за кружку с чаем. Лина, глядя на него, добродушно ухмыляется:       — Нет, не быть тебе Халком, Разумовский! — она качает головой, ловит его вопросительный взгляд. — Розовеешь, хорошеешь!       — Соколова, я ведь так и покраснеть могу! — Серёжа невинно хлопает ресницами.       — От скромности-то? Не бойся, тебе не грозит!       Смеются оба.       Разумовский трёт воспалённые с недосыпа глаза, потягивается, выразительно зевает в кулак.       — Может пойдёшь поспишь? — предлагает Лина.       Сергей неуверенно кивает и просит:       — Отведёшь меня в клетку?       Лина вздыхает и мягко качает головой:       — Нет. В комнату отведу.       Серёжа хмурится, нервно ломает пальцы, сомневается.       — А если он опять вылезет и сбежит? — спрашивает он.       — Вряд ли, — задумывается Лина. — Он ведь сейчас добровольно ушёл, сам. А ещё он же всё-таки вернулся. В дом, Серёж. Я не думаю, что он также вернулся бы в клетку, в тюрьму, — и, вспомнив разговор с Птицей, после небольшой паузы осторожно спрашивает, — Ты ведь был там?       Разумовский немного напрягается.       Маньяк, убийца, террорист, психопат, сиделец… Зэк, конечно, не самый страшный пункт этого списка, но всё же… Иногда просто устаёшь разочаровывать людей.       — В тюрьме? Дважды. В России и в Италии. Это общеизвестный факт.       Последняя фраза даже получается с какой-то немного извиняющейся интонацией.       — И как? — довольно спокойно интересуется Лина.       В её взгляде только интерес, без удивления или осуждения.       Серёжа облегчённо выдыхает и даже слегка усмехается:       — Поверь, в твоей клетке гораздо лучше!       — Верю, — соглашается Лина. — Расскажешь, как-нибудь, как там было?       — Да как… Сначала наша была, — решает не откладывать на потом Разумовский. — В первый же день избили до полусмерти. Потом держали на транквилизаторах, психотропных, ещё на наркоте какой-то. Наши это хорошо умеют. Немного отпускали только перед встречами с психиатром, чтобы хоть на вопросы отвечать мог. Странно, что наркоманом законченным оттуда не вышел. Честно говоря, я из-за этого далеко не всё помню. Видимо дрался. Постоянно находил у себя синяки, ссадины, руки сбиты были… — он напряжённо жмурится, потирает лоб. — Не помню. Может ещё о стены бился. Помню беседы с доктором, какие-то моменты в камере, Птицу… Являлся пару раз, в самом начале, злой как чёрт… Ещё прогулки помню. Дворик такой небольшой, и небо сверху синее-синее… А на заборе из-под колючки какие-то цветочки пробивались, представляешь? — Серёжа едва заметно нервно улыбается. — Воробьи порой залетали… Жизнь! — выдыхает он почти шёпотом. — Даже как Олег меня вытаскивал толком не помню.       Он задумчиво качает головой и затихает.       — А в Италии? — подталкивает его дальше Лина.       — А в Италии всё заново: транки, психотропка… Только тогда мне уже жить ни хрена не хотелось, так что сплошной туман. Там Птица рулил, когда было чем, — Серёжа глубоко вздыхает и поднимает лицо куда-то к потолку, смотрит вверх отсутствующим взглядом, шепчет. — Как же мне тогда сдохнуть-то хотелось!       — А сейчас? — еле слышно спрашивает Лина.       — Иногда, — тихо отвечает он, продолжая рассматривать потолок. Он опускает голову, ловит на себе обеспокоенный взгляд. — Не бойся, Гайка, — он ободряюще улыбается, — не здесь, я обещал.       Разумовский допивает уже остывший чай и, всё же, уходит спать. Не в клетку. В комнату.       Птица не объявляется.       Ни за пару часов дневного сна, в который провалился Сергей, ни потом, до самого утра, пропустив вечернее время, ставшее уже почти привычным для его прихода. Сергей ворчит, что на его месте он бы тоже пока не высовывался, но для этого нужно иметь совесть хоть в каком-нибудь количестве, а её у пернатого явно нет вовсе. Но сама по себе эта неопределённость немного нервирует, заставляя Разумовского чаще прислушиваться к себе, а Лину осторожно высматривать золотые лучики в голубых глазах.       Первый раз альтер-эго даёт о себе знать на следующий день, во время очередного дружеского спарринга. Серёжа весёлый, разгорячённый шутливым боем, с липнущими к мокрому лбу рыжими прядками, вдруг останавливается и резко выбрасывает вперёд правую руку. Лина налетает на этот жест как на невидимую стену, слишком уж очевидно считывается в нём «Стой! Не подходи!». Стоит. Не подходит. Внимательно наблюдает со стороны.       Разумовский тяжело дышит, смахивает волосы с лица, напряжённо сводит брови к переносице. Разрумянившееся лицо из беззаботно весёлого становится твёрдым, решительным, видно, как на пока ещё впалых щеках еле заметно играют напряжённые мышцы. Взгляд внутрь себя холодный, острый.       — Вон пошёл! Сейчас моё время! — то ли шипит, то ли выдыхает он через стиснутые зубы.       Лина в очередной раз удивляется тому, каким жёстким может быть этот, столь трепетно оберегаемый Олегом парень.       Птица не выходит. То ли отступает, то ли и не планировал пока перехватывать контроль, но в течение дня ещё несколько раз напоминает Разумовскому о себе.       Серёжа злится, мается разрываемый разочарованием от последней выходки Птицы и почти забытым и желанным ощущением его присутствия где-то рядом.       В какой-то момент он не выдерживает, раздражённо захлопывает крышку ноутбука, шумно и резко выдыхает:       — Раз уж ты всё равно здесь, может хоть извинишься?       Лина вздрагивает от громкого голоса и ледяного тона, и не сразу понимает, что Сергей обращается не к ней.       — Даже не передо мной! — продолжает Разумовский поднимаясь с места. — Перед ней!       Он быстро подходит к Лине, мягко, но уверенно разворачивает к себе лицом.       — Ну же! Это ведь только благодаря ей ты здесь!       Лина удивлённо разглядывает напряжённое лицо Сергея, безуспешно пытается разглядеть Птицу в его глазах. Так непривычно наблюдать за этим его диалогом с самим собой. Разумовский несколько мгновений пристально вглядывается ей в глаза, в ожидании ответа, но ничего не происходит. Его губы устало складываются в презрительную гримасу:       — Ну и кто из нас тряпка? — с горечью выплёвывает он, и отпускает плечо Лины.       Птица появляется через несколько часов.       Тихо отрывает дверь своей комнаты, почти неслышно спускается вниз, на первый этаж, к сидящей за столом Лине.       Она только бросает на него короткий беглый взгляд, и тут же возвращается к разложенным перед ней распечаткам и рукописям. Работает не торопясь, заказ не срочный, но и на Птицу не отвлекается. Было бы ещё на кого!       Птица отодвигает стул, молча садится напротив неё, кладёт подбородок на сложенные на столе руки. Смотрит из-под приподнятых бровей, из-за чего приобретает странное сходство с лежащим на коврике золотистым ретривером. Так и сидят в тишине, нарушаемой лишь шелестом листов, да нарочито громким сопением Птицы.       — Я выйду?       Его негромкий голос неожиданно прерывает общее молчание.       — Что? — Лина отрывает взгляд от листа бумаги и в первый раз внимательно смотрит на него.       — Я говорю, можно я на улицу выйду? — не поднимая головы, повторяет Птица.       — О как! — Лина даже не пытается скрыть сарказм в своём голосе. — Ты стал спрашивать разрешения?       — Не спрошу — ты ж опять баньши включишь, — Птица умудряется философски пожать плечами даже в полулежачем состоянии. — Ну так я пойду?       Лина откидывается на спинку стула и скрещивает на груди руки, принимая максимально закрытую позу.       — Зачем?       Тон у неё почти как у следователя на допросе, но Птица то ли привык к подобному, то ли умышленно игнорирует, и лишь вальяжно поясняет:       — Свежий воздух, знаешь ли, полезен для Сережиного здоровья.       — Серёжа вполне хорошо выгуливает ваше тело, за здоровье можешь не переживать.       Посчитав тему закрытой Лина снова утыкается в работу и даже успевает сделать пару пометок, как со стороны напротив доносится печальный вздох и тихий, непривычно мягкий, голос тянет:       — А там соснами пахнет…       Лина снова отрывается от рукописи и поднимает глаза на Птицу.       Тот так и лежит на столе, изображая собаку, которую не выпускают гулять. Повернул голову чуть на бок, щекой упирается, наблюдает за своей соседкой с тоской и надеждой.       Да твою же-ж мать!       Ну ведь наверняка просто на жалость давит! И взгляд янтарных глаз напортив совершенно щенячий. Как пить дать манипуляция!       Лина раздражённо бросает на стол ручку.       — С порога ни ногой! — малодушно сдаётся она.       Птица вздрагивает, подозрительно поднимает бровь, словно сам не верит, что уломал и быстро, пока она не передумала, выскальзывает за дверь.       Лина возвращается к работе, пробегает глазами ещё несколько абзацев, минут пять тщетно пытается сосредоточиться, не переставая коситься на входную дверь и, наконец, признаёт всю тщетность своих стараний: рабочий настрой сбит окончательно и бесповоротно! Она разочарованно откладывает ручку, собирает все листы в одну не слишком ровную стопку, встаёт из-за стола и идёт вслед за Птицей.       Птица сидит на пороге, прямо на низких ступеньках, расслабленно ссутулившись и облокотившись на оказавшиеся довольно высоко задранными колени. Указание «с порога ни ногой» выполняет буквально, с каким-то внутренним язвительным превосходством.       Он практически не соврал ей: здесь действительно до опьяняющего одурения пахнет соснами. Смолой и хвоей. Не резким концентратом химического парфюма, а разлитым в воздухе живым ароматом почти вековых деревьев. Конечно не так, чтобы он на самом деле страдал без этого запаха, мучился от его нехватки, но всё равно приятно, вольно и спокойно. Давно он себя так хорошо не чувствовал. Как-то по-настоящему хорошо, искренне.       За спиной еле слышно скрипит открывающаяся дверь и Лина осторожно уточняет: «Можно?».       Птица смотрит на неё снизу верх слегка удивлённо, однако немного отодвигается в сторону, освобождая место. Лина садится рядом, поднимает голову к верхушкам деревьев, вслушивается в шёпот ветра.       Так и сидят в тишине, даже не смотрят друг на друга. Сидеть с Птицей это совсем не так, как сидеть с Серёжей. С Серёжей комфортно, спокойно, Птица же, хоть и сидит расслабленно, всё равно воздух вокруг него плотный, наэлектризованный, словно защитный кокон вокруг себя сплёл. Так и хочется пальцем ткнуть, проверить, заискрит или нет? Молчат дальше. О чём им говорить?       — Я знаю, что между вами ничего не было.       Голос Птицы будничный, безэмоциональный, фраза брошена так, словно они только что обсуждали это, и он просто продолжает разговор.       Лина недовольно косится на него. Птица на неё не смотрит, всё также глядит вперёд.       — Не твоё дело, — довольно жёстко обрывает она.       — Ну да, — коротко усмехается Птица, — не моё тело — не моё дело.       Снова молчит, смотрит на свои руки, потирает пальцы, мнётся, наконец, с трудом выдавливает:       — Я не всегда выбираю, когда мне проснуться.       Лина хмурится, борется внутри себя, переваривает услышанное.       — Если это были извинения, то они приняты.       Выходит несколько холодно, но, тем не менее, Птица еле заметно кивает — услышал, понял.       — Почему не разбудил? — спрашивает всё ещё недоверчиво, но уже гораздо мягче.       Птица, наконец, поворачивается к ней, смотрит, непонимающе приподняв бровь:       — Ты мне не мешала, — он пожимает плечами, словно сообщает что-то совершенно очевидное.       Лине почему-то становится смешно, и она осторожно прячет ухмылку в кулак. Сейчас Птицу ни обижать, ни злить не хочется, старался как-никак, сидит теперь нахохлившись, поэтому она снова возвращает своему лицу серьёзное выражение, поглядывает заинтересованно. Спросить или нет? Сам же предлагал.       — Расскажешь про тюрьму? — напоминает она через пару минут о его обещании.       Птица смотрит вопросительно, слегка нахмурившись, словно не понимая, к чему этот вопрос.       — Помнишь, ты хотел рассказать? — напоминает она. — Передумал?       — Аааа, — негромко тянет Птица, вспоминая их разговор и по его лицу видно, что да, передумал. Но после небольшой паузы он, всё же, спрашивает, — А Серёжа что тебе рассказал?       Лина охотно цепляется за эту ниточку разговора:       — Не так много, — честно признаётся она. — Говорит, вас держали на препаратах, а они память отшибают. Он не всё помнит. Но помнит тебя.       Птица нервно хмыкает, словно говоря «кто бы сомневался».       — А я всё помню, — неторопливо начинает он решившись. — Каждый укол. Минимум трижды в день, кроме дней прихода психиатра. Максимум… — Птица на секунду задумывается. — Я помню семь.       Птица еле заметно косится на маленький кармашек пояса Лины, тот самый, где лежит шприц с транквилизатором. Смотрит почти безразлично, слегка задумчиво, но почему-то сразу становится стыдно.       Он рассказывает спокойно, немного отрешённо, словно эти воспоминания его совсем не беспокоят, но напряжённые нервные пальцы неосознанно стискивают короткий рукав футболки и пытаются натянуть его как можно ниже, прикрыть исколотые вены, и Лина понимает — не врёт.       Хочется взять его за руку, развернуть её тыльной стороной, показать «Смотри! Чисто! Ничего нет!». Так можно было бы поступить с Серёжей, но не с ним. Лина сцепляет руки в замок, чтобы не дёрнуться случайно.       Натянутый до предела рукав выскальзывает из судорожно сжатых пальцев, и Птица снисходительно качает головой:       — Нет, у Серёжи нет провалов в памяти, в те моменты его там просто не было.       — Били? — осторожно спрашивает она, вспоминая про синяки и сбитые руки.       Птица снова кивает, даже не столько ей, сколько нахлынувшим воспоминаниям:       — И здесь и там. Хотя итальянцы в этом плане осторожнее: после пары трупов стали держать дистанцию. А наши отбитые напрочь, пока голову не оторвёшь… — он ловит напряжённый взгляд Лины и недобро ухмыляется своим мыслям. — Это закон жизни: меня убивали, и я убивал в ответ. Как видишь, мне повезло больше, чем им. В чём-то за это стоит благодарить врачей: все эти уколы, таблетки, они ломают тело, но крышу сносят напрочь! Ты вообще не задумываешься кто перед тобой, насколько он, возможно сильнее. Ты ни о чём не думаешь, кроме выживания и мести. И, ты знаешь, это работает!       Она поёживается, слегка сводит брови к переносице: у Птицы в голосе хрипловатые подсевшие нотки и никакого намёка на позёрство. Нет ни бахвальства, ни гордости за собственную крутизну, которые она, честно говоря, ожидала услышать. В этих воспоминаниях для него нет ровным счётом ничего приятного.       — Ну и зачем тебе было заменять его, особенно в такие моменты? — не понимает Лина. — Мог ведь спрятаться и вылезать только на прогулках, а вся жесть бы Серёже доставалась.       — Чтобы выжить! — буднично поясняет Птица. — Тряпка бы сам не справился.       — Серёжа не тряпка, — возражает Лина.       — Тряпка! — раздражённо отмахивается он. — Был и есть. Ты не видела его тогда. Напуганный, слабый, жалкий, раздавленный. Особенно в Венеции. Он ведь просто сдался. Идеальный мальчик для битья. Нужно было оставить его и сдохнуть обоим? — Птица смотрит язвительно, явно не ожидая ответа на свой вопрос. — Нет уж!       Птица замолкает, еле заметно вздыхает и продолжает уже спокойнее и тише:       — Таким как он вообще нельзя в тюрьму. У этого идиота тогда ещё и волосы длинные были. Вот такие, — он проводит большим пальцем себе по плечу, обозначая, какой длины были волосы Разумовского. — Нужно же было обрезать перед зоной, да хоть ножом канцелярским в последний момент отхватить! Понимать же надо куда идёшь! Рыжик длинноволосый и в таком месте. Представляешь?       Птица вроде бы ругается, а звучит непривычно мягко, сочувственно.       — На лысо, на хрен, надо было побрить! — выдыхает он под конец с горечью.       Лина внимательно окидывает Птицу долгим оценивающим взглядом: тонкие приятные черты, чётко очерченные скулы, выразительные глаза, тёмные ресницы, густые яркие волосы. Привлекательный. С отросшими локонами, с обрезанными, да, пожалуй, даже бритый, всё равно слишком заметный.       — Не помогло бы, — заключает она. — Ты симпатичный.       Она намеренно не употребляет куда более уместное здесь слово «красивый», чтобы избежать малейшей двусмысленности, но Птица воспринимает её слова по-своему.       — Серёга-то? Да, красивый парень, — легко соглашается он. — Хотя, лучше бы уродом был, мне меньше рук пришлось бы переломать. А так ведь в первый же день избили. Хорошо хоть лишь этим ограничились. А то, знаешь ли, — усмехается Птица, — Серёжа в этом плане несколько старомоден.       — Ориентация традиционная? — она понимающе кивает.       Птица смешливо фыркает:       — Ориентация «по любви».       — И у тебя такая же? — зачем-то в шутку уточняет позабавленная такой формулировкой Лина.       — У меня никакой.       Пояснений не следует. Видимо Птица мыслит какими-то своими, абсолютно очевидными для него, и практически непонятными обычному человеку категориями.       Он замолкает, уходит в себя, сидит непривычно задумчивый, опустив голову, скрыв лицо за нависшей длинной чёлкой.       Их странный разговор прерывается, так и оставшись каким-то незавершённым, словно есть ещё много чего, о чём Птица умолчал, возможно, как раз самого важного, но зато это первый раз за более чем десять дней, когда они просто сидят и разговаривают. Спокойно и довольно долго, почти как нормальные люди. Даже если таким образом Птица просто заглаживает вину, это всё равно можно считать значительным прогрессом.