Безусловная связь

                    Мир был спасён, люди не скрывали радости. Обнимались, поздравляли друг друга, всё ещё не веря, что чудом избежали смерти. Что несколько демонов из Парадиза и их соплеменников-титанов остановили Дрожь Земли. Они окружили их, поздравляя, каждый пытался коснуться, лично сказать, что благодарен. Их буквально готовы были носить на руках, только самих героев мало трогала чужая радость. Выжатые досуха, они смотрели пустыми глазами, не находя в себе ни одной эмоции. Позже придёт и осознание, и, может даже, гордость. Позже будет праздник, который уже обещали марлийцы и элдийцы. Те же, кого прежде звали демонами, стали изгоями на родине и героями в чужой стране. Предателями, пусть и поступили правильно. По собственной совести. Как и те, кого они убили дома. Кто дал право решать, как лучше? Эрен сказал, что иначе им никогда не стать свободными от вечного перерождения титанов, от страха, живущего по другую сторону океана. Поверили. А на душе всё равно было паршиво и пусто.       — Где капитан Леви? — первым спохватился Конни. Переглянулся с Жаном, и они одновременно побледнели. Бросились назад, к выжженной пустыне, расталкивая толпу.       — Как мы вообще могли про него забыть? — в отчаянии крикнул Жан, замечая вдалеке Армина и Микасу, сидевших на земле и отчаянно рыдающих. Метнулся было к ним, но повернулся на короткий крик Конни.       Капитан сидел, привалившись к камню, руки свисали вдоль тела, под ногами натекла лужа крови, лицо посерело.       — Он… он что? — губы Конни задрожали. Жан мотнул головой, пошёл быстро, сбиваясь на бег, рухнул на колени, касаясь шеи.       — Ещё дышит, — выдохнул облегчённо. Привстал, вытягивая шею. — Быстро найди Пик или Энни, они должны знать, есть ли здесь врач. Держитесь, капитан. Вы столько раз нас вытаскивали, пришла наша очередь.       Он посмотрел на продолжавших рыдать Микасу и Армина. Шум весёлой толпы перекрывал другие звуки, но Жан отлично видел, как дрожат их плечи, укрытые общим горем. Злость заклокотала в горле: они все жалели Эрена, это так. Но причин ненавидеть было достаточно. Ублюдок. Переложил на них всю тяжесть чужих смертей и свалил на другую сторону. Удобно устроился. И как бы ни была велика скорбь, стоило прежде всего позаботиться о живых, а потом оплакивать мёртвых. К тому же, этот список велик у каждого из них. Хотелось окликнуть Микасу, но Жан не стал. Раз для неё потеря Эрена важнее жизни капитана, не ему судить.       Вскоре вернулись Конни, Пик и низкорослый круглый мужчина в очках, представившийся доктором Рихтером.       — Боюсь, я ничем не смогу помочь, — печально сказал он после беглого осмотра. — Он слишком слаб, потерял много крови. И это без учёта внутренних повреждений, которых явно немало. Простите, но нам остаётся только ждать.       — Ждать? — Жан вскочил на ноги, возвышаясь над доктором, и схватил его за грудки. — Этот человек убил Зика Йегера и остановил Дрожь Земли! А до этого годами убивал титанов, которых нам посылали марлийские ублюдки! Он пережил столько ранений, сколько ты не видел за всю свою жизнь! Он — Леви Аккерман, а значит, выживет!       — Жан! — Пик схватила его за руку, заставляя отпустить Рихтера. — Успокойся. Это лучший врач из всех, кто остался в живых. Если он говорит, что капитан Леви умирает, значит… — Она вздохнула: — Мне очень жаль.       — Нихрена! — оскалился Жан.       — Сделайте всё, что можете. — Конни серьёзно посмотрел на доктора. — По крайней мере, у него будет шанс. Мы не можем просто взять и оставить его умирать.       Доктор Рихтер вздохнул — насмотрелся на таких: отчаянно верящих в чудо. Хотя чудом было уже то, что капитан ещё дышит. Даже на Марли о нём легенды ходили, и, что таить, было интересно посмотреть на сильнейшего воина человечества. Правда, Рихтер не думал, что тот окажется таким маленьким, хрупким. Даже изящным. Как подросток лет тринадцати, не больше. И всё же он до сих пор дышал.       — Хорошо, — наконец сказал он. — Пик, распорядись, чтобы нашли носилки. Отнесём его в форт, уверен, там найдут кабинет, который мы сможем отвести под палату герою. Я постараюсь найти все имеющиеся здесь лекарства, хотя боюсь, этого будет недостаточно. Но обещаю, что сделаю всё от меня зависящее.       — Спасибо, — одновременно ответили Жан и Конни, опуская головы. Пряча слёзы. Ещё остались, надо же, а ведь думали, что больше не смогут и капли пролить.       Толпа расступалась перед носилками, люди замолкали при их появлении, только в спину потом летел почтительный шёпот. Люди так легко избавились от ненависти, — подумалось Жану. Ещё сутки назад их бы просто забили камнями, а сейчас готовы отдать последнее ради спасения жизни чужака.       Микаса и Армин появились, когда доктор в окружении других уцелевших врачей заперся в форте. Жан сидел прямо на земле, подпирая стену. Конни — на ступеньке, низко опустив голову. От усталости и скопившегося напряжения не хотелось даже языком шевелить. И внутри было пусто. Вроде бы всё сделали правильно, все смерти на Парадизе, друзья, которых пришлось убить — всё не напрасно. А перед глазами всё равно вставал Флок. Ребята из преобразованного Разведкорпуса. Гражданские и военные, погибшие при захвате порта. Стоили они кучки выживших здесь людей?       — Мы слышали о капитане, как он? — Армин с трудом держался на ногах, его трясло. Только глаза смотрели ясно, словно его одного не придавило грузом содеянного.       — Пока не знаем, — откликнулся Конни. — С ним врачи. — Он посмотрел на Микасу, державшую в руках какой-то свёрток, закутанный в плащ с крыльями.       — Это голова Эрена, — в ответ на вопрос глухо сказала она. Жан вскинул голову, прищурился. Промолчал.       — Я должна отвезти его останки на Парадиз и похоронить, — безжизненно проговорила Микаса, пряча взгляд.       — Ну конечно, — ехидно бросил Жан. — Воздать все почести последнему герою, да? Когда ты наконец его отпустишь?       — Я уже отпустила. — Микаса холодно посмотрела на него. — Это необходимо прежде всего нам.       — Какое мне дело, где его похоронят, — буркнул Конни. Вздохнул и вдруг попросил: — Покажи.       Он был их другом. Он защищал их. И как бы ни пытались вычеркнуть годы, проведённые вместе, не получалось. Если им так тяжело, каково Армину и Микасе? Эрен был их семьёй.       — Если Микаса вернётся с останками Эрена, мы тоже получим шанс на помилование, — сказал Армин. — Как только прилетит первый дирижабль Азумабито, она отправится на Парадиз вести переговоры с Хисторией.       — Вернуться, — горько скривился Жан. — Даже после прощения нам не будут там рады.       — А я бы хотел вернуться, — тихо сказал Конни. — Хотел бы увидеть маму.       — Увидишь. — Армин смотрел и говорил твёрдо, уверенно. Не сомневаясь, что так и будет. А если не будет — он сделает всё, чтобы сбылось.       — Командор, — хмыкнул Жан, шутливо склонив голову. — Мы теперь твои единственные солдаты.       — Самые лучшие, — слабо улыбнулся Армин.       — Как там капитан Леви? — к ним подошли Энни и Райнер.       Микаса поёжилась. Это она должна была интересоваться, как он. Обивать порог, ругаться с врачами, переживать в конце концов! Не могла. Внутри не осталось ничего: ни любви, ни ненависти. Всё закончилось в одну секунду, раз — и пустота. Раньше, чем пришлось убить Эрена. Раньше, чем она услышала правду. Гораздо раньше. Может, когда убивала титанов без передышки. Может, ещё раньше, когда убивала людей. Тогда ещё оставалась способность чувствовать. По инерции. Колоссальное напряжение, нарастающее весь последний месяц, наконец схлынуло и забрало с собой всё, как отлив, обнажающий дно. Хотелось верить, что это временно, очень хотелось. Но сейчас Микасе было всё равно.       — Ждём, — коротко ответил Конни. Стиснул зубы — до сих пор не мог себя простить. Из-за него капитан чуть не погиб. Из-за него потерял столько крови. Да, всё равно попал бы на больничную койку, но шансов было бы гораздо больше.       Вечерело. За стенами форта начали разбивать палатки в уцелевшем редком пролеске. Затрещали костры, запахло едой, извлечённой из солдатских кладовых. Снова можно было услышать детский смех и усталые, но счастливые голоса взрослых. Люди уже строили планы на будущее. Планы на жизнь в новом мире, без ненависти и гетто. Мир без стен — знали бы они, сколь многое их связывает с демонами Парадиза.       Они сидели в стороне, молчаливые. Смотрели на пламя и тщетно пытались согреться. Завтра будет новый день, и станет легче, обязательно станет. А в эту ночь они не могли уснуть, сказывалась усталость. И мысли, которые стали возвращаться в головы.       — Я проверю, как там капитан. — Конни поднялся, но Микаса ухватила его за руку, поднялась следом.       — Я сама схожу.       Должна же сделать хоть что-то, дать понять, что ей не всё равно. Уже у дверей кабинета, за которыми лежал Леви, Микасу накрыло — ложь. Всё это ложь, кого она обманывает? Она просто боялась узнать, что он уже умер. Боялась похоронить вторую половину сердца, даром, что первая уже не бьётся. Прошедшая войну без единой царапины, не считая исполосованной ранами души, не могла толкнуть дверь и войти. Умереть именно сейчас, окончательно. Глубоко вздохнула, вошла.       Мебель, стоявшая здесь, была сдвинута к стенам. У окна стояла обычная солдатская кровать, над изголовьем висели бутылки с лекарством, на тумбочке горела масляная лампа, в стекло с тихим шорохом бились ночные мотыльки. Сидевшая на стуле девушка тут же подскочила, протирая заспанные глаза.       — Виктория, — представилась она. — Вы… Я вас знаю, вы сражались с огромным титаном, да?       — Как он? — Микаса не могла заставить себя посмотреть. Не могла, и всё тут.       — Жив, — коротко ответила Виктория, зачем-то поправив одеяло. — Он такой сильный. Не представляю, кто бы ещё смог выжить после таких ран.       Микаса машинально кивнула, заставляя себя сделать шаг. Опустить глаза на перебинтованное тело, не обращать внимание на проступившие пятна крови. Не чувствовать запах больницы и смерти, который невозможно перекрыть дымом костров, сочившимся сквозь неплотно прикрытое окно. Комок в горле разросся до размеров мяча. Микаса проглотила его, подошла ближе и осторожно взяла Леви за уцелевшую руку, покрытую мелкими ссадинами и пятнами йода. Горячая, просто кипяток.       Память вышвырнула в похожую ночь. Когда он добровольно сгорал, позволяя ей стать свободной. Теперь они обрели эту свободу, разве не так?       — Он так и не приходил в сознание? — собственный голос звучал слишком жалко.       — Нет. Доктор Рихтер говорит, что это к лучшему. Так будет проще восстанавливаться. К тому же, — Виктория вздохнула, — у нас слишком мало обезболивающих и совсем нет анестезии.       — Привезут, — ровно ответила Микаса. Раз прикипев взглядом к его лицу, уже не могла оторваться. Пыталась расслышать дыхание, ровное, до боли знакомое, но видела лишь как едва-едва поднимается его грудь. Микаса пыталась найти в себе потребность быть с ним. Не находила. Наверное, просто надо поспать. Помыться бы тоже не мешало. Она оглянулась, замечая сваленную на один из столов кучу, которая раньше была одеждой Леви. Отпустила его руку и подошла к ней: разрезанные окровавленные штаны и рубашка. Груда ремней, УПМ, сиротливо валяющийся на полу. Подобрав его, Микаса прижала устройство к груди: пустое, без единого лезвия. Бережно собрала его, перетянула ремнём и в последний раз посмотрела на Леви.       — Пожалуйста, дайте нам знать, если что-то изменится. — Последнее слово произнесла еле слышным шепотом. Развернулась и стремительно вышла. Мимо рядов палаток, мимо деревьев, к пустыне, оставленной ногами титанов. Последних, что они видели. Последних, что видел Леви. И долго сидела на земле, прижимая к себе УПМ. Молчала, просто смотрела на залитую лунным светом равнину, пока глаза наконец не закрылись.                     Пыль забилась в нос, защекотала, и Леви чихнул. Поморщился — внутренности полыхнули пожаром. Сколько дней он лежит здесь, не знал: они слились в один. Жар слишком долго не спадал, погружая в чёрные провалы беспамятства снова и снова. Леви выныривал из них, вглядываясь в смутные, расплывчатые силуэты. Иногда слышал знакомые голоса, но они таяли в окружавшем его тумане. Боль постепенно стихала, судя по разговорам, смысл которых он мог порой уловить, кто-то привёз лекарства. От них он не плавал — летал над лесом, слишком ярким, глазам больно. После этих снов не хотелось просыпаться.       Кто-то постоянно был рядом. Кормил, мыл, менял повязки и подносил судно. Но Леви не знал, кто именно. Связь молчала. Не знай он, что Микаса жива, подумал бы о худшем. Леви разлепил глаз, покрытый соляной коркой, тут же зажмурился — слишком яркий свет. Осторожно вздохнул — рёбра почти не болели, хотя простое движение потревожило что-то внутри. Пошевелил сначала одной рукой, потом другой, поднёс к лицу — не приснилось, пальцы за это время не отросли. Шевеление рядом заставило повернуть голову. Незнакомая широколицая девушка светло улыбнулась.       — Вы пришли в себя!       Где я? Сколько прошло времени? Где ребята? — вопросы застряли в горле, сухие губы едва пошевелились.       — Не напрягайтесь! Я сейчас позову врача. Хотите пить? — в отличие от него, вопросы незнакомки сыпались горохом, раздражающе дребезжали. Умелым, привычным жестом она просунула руку под его голову и поднесла к губам бутылку с узким горлышком. Ещё бы соску надели, — подумалось раздраженно. Но Леви не сопротивлялся, пил долго, жадно, громко глотая. Потом откинулся на подушку, тяжело дыша — устал. Девушка вышла, вернулась с плотным коренастым мужчиной, который даже не пытался скрыть самодовольства.       — Признаться, я до последнего не верил, что вы придёте в себя. Но видимо, легенды о крови Аккерманов совсем не легенды.       Кровь Аккерманов. Ханджи тоже когда-то восторгалась ею.       — Подозреваю, что у вас множество вопросов, но я смогу ответить только за то, за что нёс личную ответственность. У вас лопнула селезёнка, пришлось удалить. Повезло, что прошло мало времени, иначе не избежать нам перитонита. Больше внутренних повреждений не нашли, тут вам повезло. Были сломаны три ребра и ключица. Через несколько дней мы уже снимем повязки, хотя не удивлюсь, если всё уже срослось. Но лучше не рисковать. Раны на лице и руке уже затянулись, но это, я думаю, вы и без меня поняли.       Нет, не понял. Даже внимания не обратил на то, что лицо ничем не замотано. Осторожно открыл второй глаз: мутное цветное марево.       — У нас не осталось специалистов по зрению, — виновато вздохнул доктор. — Но вам попытаются помочь на Хизуру, ваши друзья уже договорились. Пока же не рекомендую напрягать этот глаз.       Он замолчал, разом став серьёзным, и под ложечкой тоскливо засосало. Леви смотрел, не отрываясь, ожидая окончательного приговора.       — Ваша нога… Мышцы и сухожилия были распороты, кость чудом уцелела, но… Нам пришлось удалить часть мышц, они не срастались. Не сделай мы этого, вы остались бы без ноги.       — Что… что это значит? — пришлось шептать — голос ещё не слушался.       — Я не думаю, что вам когда-нибудь удастся окончательно избавиться от боли. Со временем вы обязательно встанете на ноги, но хромота останется навсегда.       — Ясно.       Леви прикрыл глаза, выдохнул. Небольшая цена за свободу, верно? Один целый глаз, одна целая рука, одна целая нога — человек наполовину. Расплата за жизни, которые не сберёг.       В коридоре послышался топот, дверь распахнулась. Жан, Армин и Конни влетели, обгоняя и пихая друг друга. При их виде ему и самому стало жарко, в груди стеснилось что-то жгучее, огромное.       — Капитан, вы очнулись! — закричал Конни. И заплакал.       — Уже не капитан, — тихо проговорил Леви, чувствуя непривычное смущение. — Не подходи ко мне, соплями измажешь.       — Капитан, — выдохнул Армин, и его глаза так же подозрительно заблестели. — Вы вернулись к нам.       — Как будто кто-то дал бы мне уйти, — хмыкнул Леви уголком рта. Добавил серьёзно: — Спасибо. Всем вам. Что остались живы.       Посмотрел на каждого: целые, невредимые. Перевёл взгляд на оставшуюся открытой дверь.       — Микаса на Парадизе, капитан, — смущённо сказал Армин. Жан скривился, отвернулся. Конни шумно втянул носом воздух. — Она полетела с Азумабито договариваться о нашем помиловании.       — И похоронить останки Эрена. — Жан бросил взгляд на укоризненно посмотревшего Армина. — А что? Он бы всё равно узнал.       Леви не стал это комментировать. Наверное, правильное решение. Для их будущего уж точно. А он, хотя и оставался в настоящем, но уже стремительно превращался в прошлое. И это тоже правильно.       Больше о Микасе никто не говорил. Ребята рассказали, что прошёл уже месяц после Дрожи Земли. Что Хизуру оказывают гуманитарную помощь, без них пришлось бы совсем туго. Что уцелевшие люди вернулись на побережье, там есть доступ к пресной воде рядом с рекой, впадающей в океан. Что там уже вовсю идут строительные работы. Здесь остались только кучка бывших военных, лечащие Леви врачи, Жан, Конни и Армин. А ещё Энни. При звуке её имени Армин резко покраснел и нервно пригладил волосы.       Вскоре Леви начало клонить в сон, пришла Виктория и попросила уйти. Пообещав, что вернутся завтра, ребята вышли, оставляя в блаженной тишине. Правда, ненадолго. Виктория не затыкалась. Трещала, трещала, трещала о том, как восхищается им. Какой он сильный, выносливый, смелый. От последнего заявления Леви даже иронично хмыкнул, но быстро понял свой промах: заметив, что он слушает, она заговорила с большим восторгом. Давно ему не выказывали симпатию так открыто. Безумно раздражало. Раньше Леви заткнул бы её, послав далеко и надолго, теперь не мог. Не потому что устал или не хватало сил, просто потому что она оказалась единственной, кто был рядом всё это время. Единственная благодарность, которую он мог выразить: слушать. К тому же звук её голоса отлично усыплял.       Очнувшись, Леви начал выздоравливать со скоростью, в очередной раз поразившей доктора Рихтера. Уже через неделю он смог самостоятельно встать и даже сделать пару шагов, тяжело опираясь на трость. Обезболивающие на Хидзуру и правда были лучшими — нога, туго перебинтованная, лишь слабо тянула. Правда, надеяться, что так будет всегда, не стоило. Леви прекрасно понимал, что никто не будет снабжать его наркотиками, да и самому не хотелось подсаживаться на них. И всё же доктор сказал, что без таблеток не обойтись. Так на тумбочке появился небольшой пузырёк, пока полный.       Ребята заходили каждый день. Поначалу смущаясь, теперь они запросто звали его по имени (после того, как Леви заявил, что будет считать каждое их «капитан» и когда встанет на ноги, измочалит тростью). Живые. Все они были живые. Крылатые. Ради них отдал свои крылья Леви, не жалко. С Жаном, Конни и Армином он возвращался в прежнюю жизнь. Рядом с ними можно было представить, что всё это — временно. Что он лежит где-то в столичном госпитале, Эрвин занят, решая какие-то вопросы по поставкам в Разведкорпус, а Ханджи как всегда возится со своими титанами. Оставаясь один, Леви сдувался, становился плоским. Раздавленным. До сих пор не мог понять, почему выжил. Почему именно он. Другие заслуживали жизни больше. Он ведь был готов умереть, не сомневался, что так и будет. Даже хотел умереть — это было бы правильно. Эти мысли всегда были разбавлены злостью, крепкой, сшибающей с ног. Не на тех, кто спас, на судьбу.       Несправедливо. Получив неограниченно время, Леви больше не мог прятаться от скорби. Забываться в делах, тренировках, сражениях — всё это стало враз недоступно. Ребята приспосабливались, он же с трудом мог представить, чем теперь заняться. Какое место он сможет занять в этом мире? Немощный калека, который умел только одно — убивать. Хотя нет, воровать тоже умел, но с таким набором увечий очень быстро он станет самым неудачливым вором в уцелевшем мире.       Ханджи наверняка сошлась бы с местными учёными. Сделала бы множество открытий, стала бы каким-нибудь научным магистром, или как они тут называются. Наверняка у неё была бы огромная лаборатория, наполненная всеми технологическими штуками Марли и Хизуру. У неё был бы свой отряд лаборантов, и она гоняла бы их за едой, зарывалась бы в исследования и конечно же забывала помыться.       Эрвин стал бы политиком. Ему всегда отлично удавались вдохновляющие речи. Возможно, создал бы свою партию, со временем даже мог бы возглавить правительство. Он вёл бы за собой людей, прилагал усилия, чтобы сделать их жизнь лучше. Зажигал своим огнём. Может, со временем женился бы, ему бы пошло быть отцом.       Мик остался бы в армии. Возможно, стал бы командиром, хотя до командующего навряд ли дослужился: ему никогда не нравился груз ответственности и необходимость отчитываться перед начальством. Наверняка за ним гонялись бы десятки разгневанных мужей и женихов, а девицы выстраивались бы в очередь.       Петра вышла бы замуж. Вернулась бы на Парадиз, обзавелась большим домом, который очень скоро стал бы тесен. Забрала бы к себе родителей, выращивала в саду розы и мило краснела бы при встрече.       Леви перебирал их всех, поимённо. Каждого, кто погиб за свободу, которая ему, как оказалось, не нужна. Перебирал и понимал, что для него нет будущего ни в возрожденной Марли, ни на Парадизе. Найти, конечно, найдётся, стоит только захотеть. Проблема была в том, что не хотел. Ни должности, ни почестей. Почему близкие получили возможность встретиться, а он остался здесь? Не заслужил?.. Но он и не пытался выслуживаться, никогда не рвался за славой, не выпячивал силу. Всё это просто было с ним, хотя никогда не давалось легко. Слишком много пришлось доказывать поначалу. В Подземном городе выгрызать право на самостоятельность, в Разведкорпусе заставить себя уважать и с собой считаться. Первые двадцать лет прошли в непрерывной борьбе: с миром, с людьми, с собой. А когда он наконец обрёл то, что можно назвать какой-никакой, но семьёй, титаны начали отнимать её. Одного за другим. Без остановки. И пришлось учиться новому: привыкать. Оставлять за спиной, без лишних сожалений. Учить, вкладывать часть души и отправлять на убой, снова и снова. Идти дальше, обещая, что когда-нибудь он подумает об этом. Лучше бы это «когда-нибудь» никогда не наступало.       Его окружали призраки. Стояли молча, смотрели с укоризной: почему ты выжил? Хотелось кричать, что сам не знает. Просить прощения, срывая голос.       Леви доводилось видеть списанных солдат, но он никогда не думал, что сам станет одним из них. Порой думалось: дайте хоть одного титана, а лучше десяток или сотню. Чтобы погибнуть там, так, как погибли другие.       Искренне радовало только одно: Эрен подарил свободу не только миру, но и Микасе. О ней он старался не думать: уже отпустил. Наблюдая за Жаном, Конни и Армином, понимал, что её место с ними — в новой, полной открытий жизни. Её жизнь только начиналась. Свободная от уз, связывающих с Эреном. Жизнь только для себя. Микаса заслужила это, кто он такой, чтобы надевать на её шею новое ярмо?       Она вернулась спустя две недели, к тому времени баночка на тумбочке опустела на треть: дозу обезболивающих постепенно снижали, и Леви в полной мере познал, что именно имел в виду доктор. Боль была с ним постоянно. Изнуряющая, она то тянула, то дёргала, заставляя привыкать. Привыкал. Будто у него есть выбор. Сегодня сняли последние бинты, и Леви наконец смог помыться. А ещё — увидеть себя, пусть зеркало было небольшим, ему хватило. Первое, о чём подумал: волосы слишком отросли, будут мешать и лезть в глаза. Второе — какая разница. Тело походило на лоскутное одеяло, сшитое неровными стежками. Бордовые полосы пересекали живот, полосовали руки, ноги. Правая икра и бедро выглядели так, словно их пожевал титан, что, собственно, было правдой. Обрубки на месте пальцев затянулись розовой гладкой кожей. Губа справа приподнялась, казалось, что он постоянно усмехается. Прежде Леви следил за внешностью и гордился этим. Что в Подземном городе, что в Разведкорпусе не позволял себе неряшливости, растрёпанных волос, нестриженных ногтей. Леви подозревал, что сейчас ногти ему постригла Виктория, но уточнять не стал. Одежда, найденная на складе форта, висела на нём мешком — навряд ли здесь мог найтись его размер. Да и в весе за прошедшие два месяца он потерял. Убогое зрелище.       Именно это он увидел в её глазах. Микаса остановилась на пороге, слегка приоткрыв рот. Взгляд пробежал от затянутого мутной дымкой глаза к губам, к обтянутым кожей ключицам, видневшимся в вороте широкой рубашки. К беспалой руке, лежащей на вытянутой на кровати ноге, которую он массировал до её прихода. Сейчас остановился. Молчал, давая в полной мере насладиться увиденным.       — Не думал, что ты вернёшься, — наконец сказал Леви, с трудом размыкая губы. Решил давно, да, но сердце привычно всколыхнулось. Именно сердце, не те незримые нити, которые, казалось, будут с ними навсегда.       — Я не могла. Ты же знаешь.       — Не знаю. — Леви смотрел в упор, не мигая. — У тебя не было причин возвращаться.       — Неправда. — Микаса знакомо поджала губы, подходя к нему. Протянула руку, чтобы заправить прядь за ухо, но он отпрянул.       — Только не говори о долге. Хватит, наслушался.       — При чём тут долг? — её голос ощутимо дрожал, хотя глаза оставались сухими. Рука тоже дрожала — Леви заметил — она сжала её в кулак, вытянула вдоль тела.       — Связи больше нет, Микаса. Не говори, что не почувствовала.       — Почувствовала. — Она отвернулась к окну, прикусила губу и некоторое время молчала, усиленно разглядывая пыльную раму. Повернулась и попыталась улыбнуться. — Я приехала к тебе.       — Да ну? — Леви приподнял бровь. — Освободилось место для новой больной привязанности? Даже пытаться не хочешь жить для себя?       — Зачем ты так? — Она искренне не понимала, он это видел. Душил в себе эгоиста, давил ногами, слушая его хрипы.       — Ты свободна, Микаса. И от Эрена, и от меня. Видишь, мне даже умирать не пришлось, чтобы разорвать нашу связь, твой недотитан всё сделал за нас.       — Почему ты считаешь, что я не могу хотеть просто быть с тобой?       — Потому что это неправда. — Он и сам восхищался тем, как спокойно звучит голос. — Кто я для тебя? Потребность? Больше нет. Необходимость? Тоже нет. Я для тебя никто. Опыт, если хочешь, и только.       — Неправда! — звонко перебила Микаса. — Неправда, ты это знаешь!       — Ты привыкла кого-то жалеть, — спокойно продолжил Леви, опуская глаза на ногу. Тихо усмехнулся: — А тут такой шанс стать полезной. Нужной. Так тоже привычней. Я так не хочу. И тебе не позволю.       — Хочешь опять всё решить за нас?       — Нет больше нас. — Он вскинул голову, жалея, что не может увидеть её обоими глазами. — Может, когда-то были, больше нет. Радуйся, идиотка, что смогла так легко от меня избавиться.       На неё было больно смотреть. Боль давила в груди, рвалась наружу, клокотала в горле. Беги, пока я ещё могу тебя отпустить. Пока ещё хочу это сделать. Такой подарок судьбы: юная, красивая, сильная. И вся для него одного, тут бы радоваться. Запереть её, приковать к себе, заставить быть рядом. А через месяц-другой стать ненавистным. Да, она сейчас искренна, а что потом? Когда реальность догонит, срывая самоотверженное желание помочь? Когда она поймёт, что это не временно — навсегда? Хуже жалости может быть только презрение, которое будет покрываться приторными улыбками и уверениями, что всё в порядке. Он больше не может ей дать ничего, в то время как она отдаст слишком много. Всю себя отдаст, наивная дурочка. Она всё молчала, к лучшему даже. Не хотелось грубить без надобности, хотя он мог. О, он мог подробно, в красках объяснить, куда ей следует пойти и где остаться, чтобы никогда не попадаться на глаза. Не хотел. Чтобы всё закончилось именно так — не хотел.       — Я приехала, чтобы забрать тебя на Хизуру, — тихо сказала Микаса. — Меня назначили их послом на Парадизе.       — Рад за тебя. — Леви едва заметно поморщился, устраивая ногу удобнее. И правда рад, теперь точно знает — не пропадёт.       — Тебе помогут с глазом. Я договорилась.       — Спасибо. — Леви хмыкнул. — Только не стоило. Бесполезно.       — Ты этого не знаешь. Там совсем другая медицина, не то, что у нас.       — Может, и пальцы новые пришьют, а? Или ногу заменят? Если думаешь, что я буду ходить со стеклянным протезом, лишь бы не смущать ничьи нежные чувства, то зря.       Микаса как-то разом сникла. Стекла ему под ноги, опустилась на колени, ловя ладонь. Леви не успел отдёрнуть, так и уставился на их руки.       — Поехали со мной. — Она подняла на него сухой, лихорадочный взгляд. — Я не хочу оставлять тебя.       — Не надо. — Он мягко освободился. — Просто уходи.       — Не могу. — Микаса настаивала, цеплялась за него, подогревая злость. — Не могу и не хочу.       — Хочешь! Что ж ты, блядь, тупая такая?! Теперь я понимаю, чем ты так бесила Эрена! От такой заботы бежать хочется! Что непонятного в слове: уходи?! Тебе понятней объяснить? Хорошо. Нахуй съебалась. Чтобы я тебя больше не видел. Теперь поняла?       Мгновение, проблеск в глазах, и Микаса подскочила, красная, обиженная. Леви тяжело дышал, глядя на неё, запоминая. Всё правильно, надо было с самого начала так. Резко. Чтобы сразу с мясом.       — Ты можешь обратиться за помощью к Хизуру в любое время, — деревянно произнесла она. Развернулась и стремительно вышла.       Леви знал, что поступил верно, но это не избавляло от пустоты, навсегда засевшей под рёбрами.