Уроки орлиного языка

      Оба пиковых стояли у подъезда типичной ростовской пятиэтажки, в которой и располагалось их нынешнее жильё. На улице была середина мая. Потому и отсутствие какой-либо иной одежды, чем несколько увеличеная в размере версия той, в которой они появились впервые, не особо омрачало их пребывание здесь.       Прохладный ветер легко и приятно коснулся щёк, разрезая собой душноватый от тепла полулетний воздух. Вару заметил, как на губах Пика возникла улыбка, и ненамеренно улыбнулся этому сам.  — Скажи, ты вообще помнил до этого дня настоящий ветер? — усмехнувшись, негромко спросил тот.  — Да нет. Но свой делал, — оперся спиной о стену у подъезда Вару, по всей видимости, глядя куда-то вперёд и вдаль.  — И я делал. Мне кажется, ветер тем или иным образом у всех был. Как минимум из-за принципов работы искусственных светил. Но это так, мелочи. Не знаю, чувствуешь ли ты это же, но тут как будто и воздух как-то пахнет иначе. Или… Чёрт, понятия не имею, как это описать, но я просто чувствую, что здесь есть что-то, чего никак нельзя было воссоздать там.  — Ну конечно. Это называется «свобода», — фыркнул Вару в ответ, высказав очевиднейшую мысль, которую до смешного сложно пытался передать сейчас Пик.       Тот выдал сдержанный смешок и глянул в сторону, с улыбкой цокнув языком. Чуть качнул головой с какой-то неясной полутоской. Воздух между ними ещё несколько секунд оставался без слов, но вскоре Пик заговорил снова:  — Да, верно, именно она. И что с того? Я ждал её достаточно долго и называл по имени достаточно часто, чтобы теперь вообще не делать этого до конца жизни. Можно сказать, теперь мы свободны даже от этого. И, знаешь, мне ещё хочется, чтобы теперь пошёл дождь. Ещё лучше, если с громом. Дождь и гром ведь нужны в мире как раз для того, чтобы под них можно было громче и уместнее зачитывать хорошие стихи. По крайней мере, у себя я так пару раз делал даже специально. Я, кажется, смог даже действительно выучить что-то, пока мы были в пустоте. Помимо нашего освобождения я мог бы поблагодарить Фёдора ещё и за то, что он учился всё это время на лингвиста. Ведь, я так понимаю, именно поэтому он обращал на стихи достаточно внимания для того, чтобы мы могли учить их.  — Ну, если бы учился на филфаке каком-нибудь, мы бы ещё больше стихов знали. Это на случай, если тебе прям принципиально, — полузаинтересованно ответил наконец Вару.  — Ладно, здесь ты действительно прав, — признал Пик, кивнув и тут же поправив выбившуюся из-за уха прядь волос.  — Да и, скажу честно, я вот вообще не понимаю, почему тебе вдруг стал так нравиться Фёдор. Он же правда не делал ничего особенного, так почему ты изменил своё мнение?  — Знаешь ли, к обстоятельствам надо приспосабливаться. У нас есть выбор: либо сносное отношение к Фёдору и жизнь здесь, либо полное отрицание его попыток загладить свою вину и жизнь хрен знает где. Я выбираю первое. Фёдора как проблемы больше не существует. Существует только Фёдор как человек, готовый договариваться с нами и помогать нам при всех своих недостатках. И тебе стоило бы это понять, — резко окончил свою речь Пик.       Вару вздохнул и не ответил ничего. Ему захотелось было честно послать куда подальше вопрос их нынешнего отношения конкретно к Фёдору, прямо рассказать о ситуации с Феликсом и спросить, как с этим быть, без всяких аналогий. Тем не менее, говорить об этом было сейчас почему-то стыдно и как будто бы глупо. В какое сравнение идёт их отношение к одному и к другому? Вопросы, которые они сейчас обсуждали, были куда серьёзнее чьих угодно слёз, соплей и прочих телесных жидкостей.       Внезапно к Вару пришла мысль. Никаких противоречий тут нет. Нет глобальных отличий нынешнего отношения Пика к Фёдору и его, Вару, к Феликсу. Чем не выгодно ему их общение? Ну не убудет же с него, в конце концов. А поговорить с человеком, который готов перед тобой в случае чего извиниться, поплакаться и, может, даже тобой повосхищаться, никогда лишним не будет. В большинстве случаев даже наоборот.  — Ладно, ты прав, — неожиданно согласился Вару, снова взглянув на Пика и про себя усмехнувшись его удивлению, — Фёдор сейчас и так сделал для нас кучу всего, и продолжать ненавидеть его за то, как он там поступал в наши и свои четырнадцать, уже правда нет особого смысла. Это могло бы быть делом принципа, но, раз уж всё складывается именно так…       Вару поднял брови и пожал плечами, показывая, что договаривать не будет. Пик вновь посмотрел на него с неким недоумением, но всё же кивнул.       Вдруг от железной двери подъезда раздалось неприятное, но ожидаемое от таких дверей пиликанье. Пик шагнул от неё на шаг в сторону, и та тут же открылась.       Из-за двери, видимо, хотел было выйти Феликс, но, увидев, что пики стоят прямо перед ней, просто придержал дверь рукой и заметил неловко:  — А, так вы прям тут?  — Как видишь, да, — ответил Вару, отстраняясь от стены и переводя взгляд на него. —Ну, хорошо, — Феликс несколько замялся, услышав голос пятого, однако тут же продолжил, — Фёдор просто сказал позвать всех на ужин. Я уж подумал, что вы ушли куда-то и придётся искать или типа того. В общем, поднимайтесь обратно, там ждут.       Сказав это, Феликс будто бы снова замер в некой нерешительности, но после почти что улыбнулся обоим и, толкнув дверь от себя, быстрыми шагами направился к двери квартиры по лестнице.  — Ладно, давай правда пойдём, — обратился Пик к Вару, поймав правой рукой тяжёлую подъездную дверь, — в конце концов, мы не в каком-нибудь мифологическом мире мёртвых, чтобы избегать приёмов пищи.  — И даже не в какой-нибудь подозрительной параллельной реальности, к слову. А потому — воистину, пойдём, — ответил тот, заходя в подъезд.       Пик последовал за ним и первым оказался у полуоткрытой входной двери квартиры. Вошли они вместе.       Кухонный стол к их приходу оказался в наибольшей из комнат, которая, по всей видимости, должна была в дальнейшем достаться бубнам и Ромео. Стол был окружён теперь пятью стульями, два из которых стояли на его углах, и, помимо того, парой табуреток. Ещё двоим людям здесь место потребоваться, видимо, как посчитал расставлявший всë вышеназванное, не должно было.  — …ну, и да, ребят, я заказал на нас всех три пиццы. Пока все рассядемся за стол, еë, думаю, уже доставят. Давайте сейчас правда займëм места, достанем сок и подождëм вместе, — ещë говорил Фëдор остальным с интонацией, похожей на интонацию воспитателя детского сада, когда пиковые зашли, и неловко улыбнулся, заметив их.       Другие клоны шумно рассаживались по местам. Феликс обсуждал что-то с Фëдором стоя и, видимо, не планировал в ближайшие пару минут садиться. Вару, поняв это, не особо заметно отодвинулся от Пика так, чтобы между ними оказалось ещë одно место, на которое бы, скорее всего, никто не решился сейчас сесть. Пик приподнял брови, но не стал возражать.       Вару в то же время наблюдал за тем, как отреагируют другие. Через полминуты оказались заняты и все остальные места. Фëдор вышел забрать пиццу, Феликс замешкался, подумав было пойти с ним, Габриэль попытался занять место, но, поняв, каким рассерженно-пренебрежительным выражением лица встречает это действие Вару, тактично отошëл и встал у стены разглядывать рукав своей рубашки.       Феликс оглянулся наконец на стол и заметил единственное свободное место. Он задержал взгляд на сидящем рядом с ним Вару, будто бы увлечëнно разглядывающим скудный пейзаж за окном, состоящий из площадки и нескольких пятиэтажек, похожих на ту, в которой они находились в этот момент. Червовый перевëл взгляд на Пика, сидящего с другой стороны и с каким-то молчаливым несогласием слушавший совершенно живой разговор, который вëлся преимущественно сидящими за тем же столом Куромаку и Данте.       Пожав плечами, Феликс нерешительно подошëл к столу. Вару поднял брови и, видимо, перевëл на него взгляд, после чего снова придвинулся к Пику, как ни в чëм не бывало. Феликс посмотрел на него в ответ и осторожно опустился на табуретку. У него всегда вызывали непонимание, за ним тревогу, а впоследствие и неприязнь очки Вару, за которыми совершенно ничего в его взгляде нельзя было понять, которые закрывали чуть ли не треть его лица и оставляли окружающих только гадать по оставшейся части, что там чувствует обладатель подобных очков. Но сейчас почему-то они не вызывали особого отторжения. Может, просто из-за усталости, может, из-за их разговора, может, из-за первого и второго разом.  — …и, я повторяю, никак нельзя согласиться с тем, что абсолютно любое действие человека стоит называть проявлением гедонизма. Думай что хочешь, но звучишь ты именно так, — внезапно сильнее повысил голос Куромаку.  — Но разве есть у нас повод не считать любого человека в мире гедонистом, если люди хотят себе счастья и делают то, чего хотят, имея при этом, не спорю, совершенно разные потребности? — обычной плавной своей манерой речи отвечал ему Данте. — Есть всего только люди, потребности которых вредят обществу сильнее, а есть те, чьи меньше. Неужели не очевидно, что надо стремиться быть вторыми, что отсутствие вреда намного важнее любого его причинения во имя какой бы то ни было пользы?  — Нет, совершенно неочевидно. Должны присутствовать некоторые разумные пределы и в том, и в другом, и никогда не должен отрицаться частный вред ради общего блага. Если бы все лишь минимизировали свои потребности и тихо их удовлетворяли, человечество бы не достигло всего того, что есть у нас сейчас, — договорив, Куромаку перевëл взгляд на Феликса, уверенный, что тот сейчас включится в разговор и подтвердит его слова. Феликс же только потупился и воздержался от каких-либо утверждений.  — И не причинило бы себе и природе всего того вреда, с последствиями которого мы сталкиваемся на данный момент, как сталкивались и всю его историю, — спокойно парировал Данте и тоже перевëл взгляд на Феликса, ожидая, что уж тему экологии и пацифизма тот точно поддержит.       Негласно оба ожидая слов Феликса, и Куромаку, и Данте ничего не говорили сами. Заметив через несколько секунд их молчание и вдруг осознав, что фактически и является его причиной, Феликс неловко встрепенулся и положил кисти рук на стол, потому как точно так же внезапно вспомнил, что этого требуют правила этикета. Он огляделся, мало что замечая, и сказал:  — Мне кажется, Фëдор как-то запаздывает с пиццей. Должен был уже давно прийти же, разве нет?       Куромаку почти что вслух возмущëнно шикнул на Феликса. Данте слегка улыбнулся, подняв густые брови и придав им чуть обеспокоенное выражение. Ромео, как ни странно, слушавший их разговор, отреагировал почти так же, сдержанно хихикнув и чуть подавшись вправо, к Данте, чтобы тоже взглянуть на Феликса более прямо. Пик, явно тоже продолжавший следить за беседой, всë ещë отчасти осуждающе усмехнулся.  — Нет, а правда, где он? Может, что-то случилось даже, — задумчиво проговорил Зонтик, повернувшись к Феликсу.  — Если сдохнет, некому будет делать нам паспорта. Надеюсь, он только покалечился, — внезапно присоединился к разговору Вару, впрочем, не поднимая от рук и стола своего лица, оказавшегося там по причине, на взгляд его обладателя, надуманности, переусложнëнности и бессмысленности разговора, ранее происходившего за этим столом.  — Нет, не надо так говорить. Наверное, просто доставщик немного задержался. У людей ведь бывают трудные дни, — возразил Зонтик неожиданно для Вару спокойно и чëтко.  — Лан, тут согласен, трудовые будни — они такие, — согласился тот, произнеся словосочетание «трудовые будни» монотонно, без заметной паузы между двух слов. Впрочем, этого, к некоторому огорчению Вару, почему-то никто не заметил.       Вдруг раздался звук проворачивающегося в замке ключа и в квартиру вошëл Фëдор с тремя коробками пиццы, удерживаемыми в руках. Вид у него был несколько смятëнный.  — Ребят, извините, у них доставка немного запоздала, но еда на месте, — неловко произнëс он из прихожей. — Вы ведь уже и так помыли руки, да?       Все закивали. Фëдор, уже успевший разуться, выдохнул и пронëс коробки в комнату. Оставив же их на столе, видимо, ушëл мыть руки и сам.  — Возвращаясь к теме нашего предыдущего разговора, — уже тише вновь начал Куромаку, подаваясь корпусом к Данте и глядя, как открывают и расставляют на столе коробки с пиццей Зонтик и Феликс, — абсолютно нерационально определять полезность чего-либо, исходя только из его вреда и не учитывая никакой его пользы.  — И какую же пользу ты подразумеваешь? — приподнял в ответ густые брови бубновый, — Человек меняет под себя ход вещей, независимо от того, какими принципами в этом руководствуется. Человек мнит себя хозяином и правителем всего, что знает. И, более того…  — О, приятного аппетита, ребята! — прервал его негромкую речь зашедший в комнату Фëдор.       Раздалось нестройное «Спасибо!», у кого-то дежурное, у кого-то вовсе произносимое с набитым ртом. Сам Фëдор приблизился к столу и взял кусок пиццы из одной из открытых коробок вслед за уже сделашими это же Зонтиком, Феликсом и Вару. Ромео взял ещë один, уже вслед за ним.  — Так, постойте, — внезапно произнëс Фëдор, не успев поднести кусок ко рту, — вы, получается, вообще едите пиццу впервые в жизни?  — Ну… да? — обернулся к нему Феликс с отражением того же удивления на лице.  — Мы, получается, суммарно в реальном мире пробыли меньше суток каждый, и до сих пор большую часть этого времени просидели в школе вместо одного долбаëба, — дополнил замечание Фëдора Вару.  — Вару! — с беззлобным возмущением произнëс Зонтик, услышав это.       Тот же хотел было съязвить в ответ на это восклицание, но поймал на себе осуждающий взгляд Пика. С досадой вздохнув, Вару не сказал ничего, а только с видом не понятого гения достал из коробки уже второй кусок пиццы и, не глядя ни на что другое, начал демонстративно отрешëнно есть его.  — Ладно, всë-таки он, кажется, в целом и прав. Вы действительно не так много времени провели здесь, так что неудивительно. И ещë, почему Габриэль сидит в стороне? — добавил Фëдор, переведя взгляд на того, устроившегося на матрасе и, кажется, с настоящим интересом рассматривавшего узор на обоях.  — Ему не хватило места, — ответил Зонтик, пожав плечами и чуть потупив взгляд.  — Блин, а ведь тут правда нет больше стульев… Может, хотя бы просто поделиться с ним едой? И да, почему остальные ещë не притронулись к пицце? Всë окей?  — Более чем, — сдержанно ответил Куромаку, не сводя с Фëдора скептичного и явно недовольного взгляда. Видимо, кому-то очень хотелось продолжить дискуссию о более высоких материях.  — Габриэль? — в этот же момент окликнул бубнового Зонтик и, когда тот перевëл на него взгляд, продолжил. — Может, подойдëшь попробовать пиццу?       Габриэль действительно встал с матраса и приблизился к столу. Выбрав один из кусков пиццы, он осторожно надкусил его, после чего с задумчивым видом прожевал, видимо, желая распробовать вкус. Кивнул чему-то, пожал плечами и отошëл обратно к матрасу с этим же куском. — Ладно, ребят... Думаю, я вам тут особо не нужен. Пойду, мне надо наладить кое-какие дела, — с этими словами Фëдор вышел из комнаты, неловко помахав рукой оставшимся в ней.       Увидев это, Куромаку наконец с облегчением вздохнул и повернулся к Данте, уже успевшему достать последний кусок пиццы из первой коробки и наблюдавшему, как еë, опустевшую, торопливо убирает в сторону Зонтик, а Ромео открывает вторую. — Итак, на чëм мы остановились? — с вызовом проговорил треф. — На том, что любое вмешательство в природу, — ответил Данте, не отрываясь от еды, — есть ни что иное, как откровенное причинение ей вреда, а потому лучшее решение — отказаться от любых переусложнëнных действий, любого ненужного гедонизма своего больного сознания, от всего... что не ведëт к быстрому и естественному увеличению гармонии в мире. — Прежде всего, я не могу с этим согласиться, — произнëс Пик раньше, чем успел сформулировать свою мысль Куромаку, — ведь человек и сам является в той или иной мере частью природы. Неужели мы обязаны ограничивать самих себя, когда этого не делает никто другой и ничто другое? Разве такое положение вещей может быть близко к истине, к справедливости? — Ну, если кто-то из присутствующих мыслит себя на одном уровне с амëбой, поглощающей другую амëбу, — ответил Данте, медленно откладывая надкушенный кусок пиццы обратно в коробку, — то для него проблема ограничения своих потребностей действительно неактуальна. Если же вдруг кто-то хочет поставить себя выше, то пусть несëт и ответственность за наличие у себя сознания, пусть пересматривает свои потребности и то, какие из них приносят больше пользы ему, чем вреда окружающим. К тому же, я не знаю ни одного живого существа, которое нанесло бы всей остальной природе столько же вреда, сколько и человек. — Что насчëт растений? — внезапно раздался голос Вару со стороны. — когда эти зелëные мрази изобрели фотосинтез и начали выделять кучу кислорода, это уничтожило почти всю тогдашнюю фауну, для которой кислород был ядом. Стапятисотюродный стопятьсот раз "пра"-дед этой непонятной зелени в пицце убил бы нашего, если бы конкретно у нас вообще был стапятисотюродный стопятьсот раз "пра"-дед. Что скажешь на это?       Данте выглядел бы в этот момент оскорблëнным, если бы вообще мог так выглядеть. После паузы в несколько секунд он задал вопрос: — Кхм, Куромаку, насколько правдиво то, что он только что сказал? — Нормальная наука называет это кислородной катастрофой, вместо растений там были цианобактерии, вместо фотосинтеза они изобрели конкретно кислородный фотосинтез, и всë это произошло два с половиной миллиарда лет назад. А так — как ни странно, правдиво.       Вару довольно усмехнулся. То, с каким видом Куромаку действительно подтверил его слова, забавляло. — Даже если так, — снова начал Данте — подобный аргумент равносилен сравнению самих себя с... — Цианобактериями, — критично вставил Куромаку, заметив, как замешкался бубновый. — Да. Разве ты не считаешь себя выше и сильнее них? — И эта хрень, по-твоему, обязывает меня уступать им что угодно? — ответил ему Вару. — Мне кажется, это работает немного не так. — Не что угодно, но как раз так работает гуманность.       Пиковый хотел было возразить ещë что-то, но, вдруг взглянув вправо, заметил, что Феликс и Зонтик уже успели куда-то уйти. Он тут же встал с места и деловито сгрëб со стола вторую коробку пиццы с парой кусков и несколькими корочками, оставленными им же ранее. — Ну, значит, какая-то хуëвая у тебя гуманность, — нервно кинул Вару в ответ, прежде чем удалиться для перемещения захваченного трофея в комнату пиковых и прояснения ситуации с Феликсом и Зонтиком.       Данте вздохнул, проводив его недовольным взглядом. Дискуссия между оставшимися еë участниками возобновилась, однако с несколько меньшим интересом. Через некоторое время таковой угас и вовсе, и они, так и не придя ни к чему новому, разошлись по своим комнатам.