Меченый

      Было уже давно за полдень. Дият упрямо продирался через лесную чащу, таща за собой лошадь, ставшую упрямой подобно ослу. Она храпела и упиралась, а лекарь мог только покрикивать на неё, в глубине души понимая, что злиться тут можно только на себя.       Куда он зашёл? Куда завёл себя и Карса? Совесть иногда поднимала голову, а потом мужчина снова заталкивал её подальше, чуть только припомнив, что пришлось бы вытерпеть, чтобы заполучить проводника. Извиниться перед уродливым отшельником… Это было выше его сил.       Карс молчал всю дорогу. Дият знал, что парнишка его осуждает. Тот изначально был более расположен к лесному дикарю и, наверное, больше господина понимал, что его помощь была им нужна не только в ночлеге и пропитании. Сейчас Карс хотел вернуться, но не знал, куда. Он был привязан к хозяину и не имел права голоса, а потому тащился следом.       Смеркалось. Путникам хотелось есть и пить. Если воду они взяли с собой, то подкрепиться кроме куска хлеба, предусмотрительно припрятанного Карсом, было нечем. Ещё один укол совести был подавлен в душе Дията. Взять съестные припасы без позволения он не догадался, а попросить не позволила бы гордость.       — Давайте сделаем привал, господин, — хриплым от долго молчания голосом попросил Карс. Дият поджал губы и оглянулся на мальчишку, прихлопнув на лбу комара.       Карс явно устал. Ему нужен был отдых, и к тому же юный бета понимал, что прежде чем присесть, ему нужно будет сначала прислуживать господину.       — Хорошо.       Они привязали лошадей и кинули на землю мешки с дорожными вещами. У Карса было огниво — он принялся за костёр. Для похлёбки сорвал по пути несколько грибов, да оставшийся хлеб покрошил туда же. Таков был ужин. Для Дията этого было слишком мало. Не к месту он вспомнил о вчерашней сытной каше и соленьях в избушке омеги. Рот наполнился слюной, и альфа не придумал ничего лучше, чем просто завернуться в плащ и устроиться на ночлег.       — Ты сторожишь первый. Разбуди меня через пару-тройку свечей.       — Да, господин.

***

      Дият проснулся в ночи от отчаянного ржания лошади и топота копыт. Лишь потом он услышал волчий рык и полный боли вскрик Карса. Мужчина вскочил на ноги моментально. Страх придал бодрости, но дальше тело предательски отказывалось слушаться.       Дрожащей рукой Дият выхватил кинжал с ремня и весь напружинился, но он даже не знал, куда смотреть и кого спасать — коней, себя или Карса.       Двое волков уже повалили на бок лошадь и раздирали её живьём, один накинулся на лошадку Карса, а та, привязанная к дереву, рвалась в сторону и не могла никуда деться. Она лишь лягала копытами, вставала на дыбы и вскидывала зад, а скинуть вцепившегося в неё зубами волка никак не могла.       Ещё один хищник накинулся на Карса. Тот кричал, упирался в мохнатую шею пальцами, чтобы отодвинуть от своего лица зубастую пасть, но его руки дрожали, а надежда на спасение таяла на глазах.       Дият кинулся к нему. Он всадил волку кинжал в бок. Зверь заскулил и перекинулся на этот раз на мужчину. Его зубы почти сомкнулись у Дията на руке, когда из зарослей выскочил ещё один зверь. И ещё…       Обеих лошадей уже разодрали. Карс, бедный мальчик, вскоре тоже булькнул разодранным горлом и затих навсегда.       — Карс! — заорал Дият, отчаянно размахивая ножом. От паники у него хлынули слёзы из глаз. Он сам, своими руками погубил своего юного верного помощника, своих коней, и сейчас отправится вслед за ними.       В неровном свете костра Дият еле успевал следить за передвижениями волков. Он понимал, что отбиться от целой стаи у него не выйдет. Выход один — бежать.       И он побежал. По меньшей мере, два зверя кинулись за ним. Их дыхание порой буквально чувствовалось всей кожей. Дият не видел дороги. Он спотыкался, падал, вставал и бежал вновь, пока не зацепился ногой за корень дерева так, что пролетел через заросли столько, сколько могла бы покрыть одним прыжком хорошая резвая лошадь.       Пара мгновений темноты в глазах от резкого удара о землю стоили мужчине очень дорого. На его ноге сомкнулись острые звериные клыки.       Он взвыл от боли и принялся отпинываться второй, здоровой ногой. Каким-то чудом освободившись, дополз да ближайшей ели и, продравшись через колючие лапы, стал карабкаться наверх. В больную ногу снова впились клыки. Волк дёргал Дията вниз, сдирал клоки кожи и мяса вместе с сапогом.       Лекарь упрямо держался за ветви и в один момент почувствовал, что волк буквально висит на изодранной, изгрызенной ноге. Сознание ускользало с каждым ударом сердца. Одним коротким рывком Дият скинул волка с ноги, подтянулся на толстую еловую ветвь и так потерял сознание.       На мох с его изувеченной ноги капала кровь…

***

      Лирон, лесной травник, рано поутру решил пройтись по окрестностям в поисках следов вчерашних путников. Он был обижен, но если выбирать между гордостью и спасением жизней, то он всегда выбирал второе. В конце концов, вельможа не поведал Лирону ничего нового. Так и есть — омега с ущербным лицом никому не нужен.       Идти по следу оказалось не так уж и сложно. Продираясь сквозь заросли и таща за собой лошадей, Дият много наследил. Поломанные кусты, клоки конской гривы на ветках, отпечатки копыт на раскисшей от влаги почве и сорванные ими же куски мха.       Солнце поднималось выше. От влажной почвы пошёл пар испаряющейся росы. Тогда-то Лирон и почувствовал запах мертвичины.       А вскоре и увидел его источник — двух обглоданных лошадей и то, что осталось от славного мальчика Карса.       Лирон сел на мох и заплакал.       Он не был слишком чувствительным, но такую картину видел впервые, и она вызвала у него приступ такой тоски, что он прорыдал полсвечи, прежде чем подняться на ноги и осмотреть окрестности уже в поисках самого альфы.       Дията, белого от потери крови и вместе с тем пылающего болезненным румянцем, травник на волокуше из еловых ветвей притащил к себе в избушку. Он не хотел его лечить, но таково было его предназначение.       Он убегал от своих односельчан, испугавшись суеверия о Меченом. Человек, мол, с чёрной меткой, принесёт всем вокруг только мор и несчастья. Родители никогда не обижали Лирона, но он всегда чувствовал их неприязнь и стыд. Им было стыдно, что они произвели на свет такое дитя. Лирон видел, как папа отводит глаза, а альфа-отец отворачивается, будто ему невыносимо даже само существование сына. Братья предпочитали Лирону друг друга. В их играх уродливому омеге никогда не было ни места, ни роли.       Когда же в родном селе заболела сначала скотина, а потом и первый человек, люди с вилами и факелами пришли к их дому.       Лирона, тогда ещё юного, готовы были убить на месте, и всё же его бегство из села стало для них облегчением.       «Беги» — стучал в голове голос. — «Беги. Беги. Беги».       Лирон бежал.       «Беги. Не оборачивайся назад.»       И он бежал, и не оборачивался, а остановился лишь тогда, когда горящие лёгкие просто отказались принимать в себя воздух, а ноги подогнулись. Омега упал на четвереньки и уткнулся лбом во влажный и пахнущий свежестью леса мох.       «Подними голову. Встань. Тут же, где стоишь, избу сруби. Здесь же будешь людей лечить и судьбу свою ждать. Да смотри: ослушаешься — смерть».       С тех пор Меченый жил тут, в чаще леса, куда с трудом забредали путники. Но если забредали, значит, так было суждено. К нему приходили больные и умирающие. Детей, на которых поставили крест все лекари, отчаянные родители приносили лесному травнику на руках, будь то младенец или десятилетний отрок. Он лечил их всех. Кормил. Ухаживал. А потом провожал — здоровых. Всех. В его избушке ещё никто не умирал и никогда не умрёт — это Лирон знал так же твёрдо, как своё имя. Вместе с предсказанием в его голову неведомый дух заложил и знания, и силу лечить своим словом и прикосновением. То было колдовство, которое до того дня было Лирону недоступно.       Он знал — Альфу он тоже вылечит. Тот уйдёт от него на своих ногах, лишь бы только ушёл и больше не появлялся. Будь проклят этот вельможа. Будь проклята его гордыня. Лучше бы его тело, а не Карса, валялось в лесу, как объедок с волчьего стола. Никогда прежде Лирон не ощущал своё предназначение таким тяжким бременем, как сейчас.