Соблюдайте хоть что-нибудь

      Прежде чем почесать нос, Антон трет растопыренную ладонь о диван, зеленый или, — как с пеной у рта доказывает девушка под форменным козырьком, — салатовый. Ох уж эти романтические уик-энды в мебельных гипермаркетах!…       Кровь везде: на линолеуме в коридоре, на плитке в ванной, на футболке и на руках Димы, который носится по квартире, словно у него в заднице ракета. Бывший не допускает и доли сомнения в собственной, пусть и косвенной, вине. Конечно, прекращение отношений по причине выползшей из могилы гетеросексуальности желания прыгать, прошибая головой потолок, в комплект ментальных радостей не добавляет, но вскрывать из-за расставания вены — это чересчур.       Для безопасности, чтобы на самом деле не сдохнуть, резать надо поперек. Антон поступает наоборот, так как до мушек в глазах и подгибающихся коленок боится вида крови: не глядя хлещет лезвием от локтя до запястья — своеобразная русская горка, травмирующая в детстве копчик об облупившуюся краску и звонкий металл.       Дима вызывает «Скорую» и собирает документы, не замечая безнадежно испорченной обивки дивана. Антон на ощупь ищет мокрое лезвие, с трудом держась по эту сторону реальности. Сейчас так просто в психиатрическую больницу не попасть: на принудительное лечение отправляют только по решению суда, поэтому даже полумертвый самоубийца должен промямлить согласие на госпитализацию и расписаться в куче бумаг. Если поперек распорота левая рука, попытка суицида достойна премии «Оскар» в номинации «Лучший сценарий».       Еще один поцелуй фортуны — не задающие вопросов медицинские работники. Самый старший из них, хмуря кустистые брови, велит заворачивать на проспект так громко, что голову Антона прижимает звуковой волной к затемненному стеклу. В нем отражается мертвец, и Антон достает языком до испачканной кровью перегородки между ноздрями, чтобы проверить: тело заперто в окне «Скорой» или душа.       Соблазн бежать от ворот психиатрической больницы до двери приемного отделения с криком «Бинго!» имеет эпический масштаб. Повестка еще не пришла, а план по освобождению от армии реализован почти наполовину. Антона тащат под ручки, а он опускает лицо, трансформируя улыбку в гримасу боли.       В отделе охраны прилипают к задней стороне шеи взгляды. Избранные пенсионеры круглого стола сканируют ими новоприбывшего, будто проверяют на подлинность купюру. Засаленные карты угрожающе раскрываются веером, принтер выплевывает документы на будущее, где Антону помогут физически оправиться.       Самая неприятная жертва — звонок родственникам. Родительская любовь безусловна при множестве «если». После знакомства с Димой папины теплые чувства растворяются в небе парой шариков, наполненных гелием; а мамины остаются, посылая пощечинами воздушные поцелуи. Антон не распространяется о истинных и ложных мотивах своего поступка: косит от армии или убивается по бывшему — для родителей сын-гомик падает одинаково низко.       Телефон выдают раз в неделю и пользование им осуществляется под наблюдением медицинского персонала. Во второй раз Антон звонит Диме, просит привезти плеер с наушниками и побольше еды. Худеть на овсянке, похожей на слитую из бетономешалки воду, для образа депрессивного пациента неплохо, но утомительно дневными пробежками до туалета.       Отделение, в которое переводят Антона, встает на полчаса раньше и пьет перед сном сладкий кефир. Персонал здесь разговорчивый — подвешенные языки девушек через дверь сестринской сообщают, что больничные свидания не с родственниками организовываются исключительно по личной просьбе.       В полосатой пижаме, негласном дресс-коде пациентов, Антону тесно. Тапки настолько маленькие, что при ходьбе половина пятки шлепает по полу.       Пациентам можно бродить по отделению и смотреть на плакаты в комнате отдыха — мир никогда не сжимался настолько сильно. Наворачивать круги по палате учитывалось бы как вариант досуга, если бы не сосед, целыми днями горланящий тюремный фольклор на подоконнике. Что интересного он находит в половине кирпичной стены и куске цветущего больничного сада, Антон разгадать и не силится.       Он вообще избегает умственной и физической деятельности, завоевывая сердца и воспаленные глаза медсестер. Одна из них в качестве высшего проявления любви не контролирует прием Антоном лекарств, но злоупотребляет досмотрами вялого пациента. Старшая медсестра прилагает к кефиру «любимчиков» масляные булочки с чесноком.       И это единственная ассоциация с лечащим врачом — Дмитрий Темурович такой же блестящий и пышный выпускник университета, новоявленный специалист, ежесекундно поправляющий под белым халатом двубортный пиджак. В его кабинете Антон слушает вполуха, смотрит вполглаза и дышит вполноса. Лучшая защита от разоблачения симуляции — молчание.       Симптомы тоски по лету объявляются с первым августовским дождем, когда прогулка попросту отменяется. После тихого часа, проведенного в запертой палате с соседом, распевающим про паровоз, который категорически не реагирует на «постой», Антон лаконично, прикрыв глаза, выпрашивает поход на снятие швов в другое отделение. Свободных санитаров для проводов не находится, и старшая медсестра, после беглого досмотра и долгих напутствий, открывает тяжелую черную дверь.       Дмитрий Темурович любит поговорить в депрессивную пустоту пациента: этот феномен, когда после пересечения порога все вылетает из головы, имеет свое название и не делит людей на здоровых и «особенных». Психиатр никогда не скажет о пациенте «сумасшедший», «чокнутый», «ненормальный», «с приветом» и так далее. И над психически больным человеком нельзя смеяться — только вместе с ним.       Антон будет и дальше перебирать в воспоминаниях слова пропахших хлоркой белых халатов, пока не доберется до объяснения маршрута медсестрой. На стене напротив, ужасно сбивая с хода размышлений, скачет мультяшное существо, коричневое, с пятнистым розовым бантом на макушке.       Выжатое таблетками восприятие принимает за рисунок еще одну фигуру, распластавшуюся по стене. В частности, из-за разноцветной пижамы и подтянутых белой повязкой волос. Мужчина, взглядом напоминающий изобретателя машины времени, оглядывается и барабанит ладонями по сыпучей на вид краске.       Антон отшатывается, замечая, что держит сложенные руки у лица, почти зарывшись в аромат хозяйственного мыла — жидкое здесь под запретом.       — Что делаешь?       Незнакомец выпрямляет ноги, но все равно смотрит на Антона снизу вверх. Не в глаза — чуть ниже, впившись в основание шеи, в воротник полосатой пижамы.       — Обогащаю стену кислородом.       Закрадывается слишком здравая для этого заведения мысль: проскользнуть мимо, пока мужчина держит за грудки эту безумную идею.       — Зачем? — ноги выезжают из тапок, как автомобили из гаража на возвышенности, и Антон делает шаг вперед.       — А как, по-твоему, дышат стены? — незнакомец разводит руки в стороны и покрывает изображение дороги с облаками быстрыми ударами.       — Действительно, — бормочет Антон, размышляя о привлекательности двери в конце коридора. Если она ведет хоть на какую-нибудь лестницу, вопрос можно оставить риторическим.       Мужчина поворачивается на пятках, — носки неопределенного цвета крутятся беззвучными пятнами, — строго вопрошает:       — Тебе известно, что пациентам нельзя выходить из отделения в одиночестве?       — Но меня… — начинает оправдательную цепочку Антон.       — Так чего же мы ждем? Бежим! — незнакомец хватает раненую руку за запястье, в районе последнего шва, и заворачивает в коридор, изрисованный джунглями.       В таком случае Антон — змея или шипящая от боли лиана.