Соблюдайте хоть что-нибудь

      Если кто не знает, Дима — гребаный стратег. Он подкидывает ключи на ладони с таким видом, будто владеет шикарным пентхаусом.       Между тем, в собственности бывшего находится двухкомнатная квартира в многоэтажке, самая обыкновенная — но и Антон не эскорница из Арабских Эмиратов.       — Так, — подводит незамысловатый итог монолога Дима, — если тебе некуда съехать, живи у меня.       Воздух во дворе пьется стаканами со сколотыми краями. В таких на лестничных площадках месяцами копится пепел и чешуя жареных семечек. Сейчас Антон стряхивает серую крошку на асфальт, носком ботинка задвигая тлеющие листья под скамейку. Сигаретный дым пугает жирных голубей и первоклассниц, гипертрофированные банты которых наводят на мысль о семидневной дороге домой после школьной линейки.       Дима издевается: после родительского дома и общежития его квартира — единственное пристанище Антона.       — Смотри, — бывший водит пальцем по экрану, перемещая события в датах. Такие заполненные «Календари» бывают только у бизнесменов. — Они предлагают порепетировать новую программу в это воскресенье. Выступаете через субботу.       Антон сплевывает с видом позавтракавшего перед казнью. Дима отодвигается, чтобы следующий залп слюны не прилетел в начищенный ботинок.       — По-моему, это отлично, — выдыхается после глубокой, наполняющей сознанием себя свободным человеком затяжки.       Ключи бывший не дает, защищаясь отцеженными из беседы с Дмитрием Темуровичем словосочетаниями. Антон сверился бы с желтоватыми страницами, если бы не попался во время одного из последних досмотров: «Постановка диагноза в психиатрической практике» вываливается через штанину.       Никакой смех не умаляет ежедневные подъемы в семь утра. Желание выспаться после больничного режима топится в раковине, пока Антон пытается проткнуть зубной щеткой гортань. Одетый со всех иголочек Дима пьет кофе на кухне, наблюдая за самыми агрессивными приготовлением бутерброда и завариванием чая. В окно подбадривающе стучит проволока ветвей, осеннее солнце, подобно дольке лимона с сахаром, корчит лицо Антона в маску покоренного вкусом новой жизни.       Занятие на первую половину дня находится быстро, у автобусной остановки, одолжившей пепельницу общественной урны. Каждое утро, проводив исполненным самой теплой благодарностью взглядом автомобиль бывшего, Антон садится на первый попавшийся транспорт и едет до конечной. Город его первой и, судя по процентам на ипотеки, последней любви распахивает полы горьковатой дымки до предела, как эксбиционист.       Кондукторы нехотя отступают при демонстрации справки из психиатрической больницы — для бесплатного проезда нужны более весомые доказательства, документы, перечеркивающие половину человеческих возможностей, но завязывать конфликт с вероятным психом себе дороже.       Некоторые просят заплатить за гитару как за слишком весомый багаж. Антон бережно прислоняет инструмент в черном чехле к окну. Проносящийся за ним пейзаж зажимает на грифе аккорды незнакомой песни, вертящейся на языке.       Музыка — кусок глины, из которого слеплен настоящий Антон. Университет брошен из-за работы с группой, откуда спустя два года уходит вокалист, взбешенный маленьким гонораром за клубный концерт. Его мать выгоняет остальных участников со свинарника, получившего за долгие месяцы статус студии и общежития для избранных.       Родители настаивают на восстановлении в высшем учебном заведении. Ночью Антон, ломая зубы, хрустит гранитом науки, а днем играет в переходе до тех пор, пока в черном чехле не накопится мелочи на пачку сигарет и бутылку воды. По выходным, как святая традиция, пережившая группу — банка темного, как зимние сумерки, пива.       Дима встречает Антона в амплуа уличного музыканта, в преддверии экзаменов кочующего по друзьям и товарищам. У одногруппника дела складываются лучше: учеба, прибыльная подработка, комната в общежитии и океан дружеских чувств. Как позже оказывается, и Антон трактует собственное отношение к Диме неверно.       Окончание университета омрачается ссорой с родителями и неблагосклонными работодателями. Дима открывает свой бизнес — сеть ресторанов, до поры до времени саркастически выражаясь, — и покупает квартиру, пока Антон возвращается к акустическим концертам в переходах и обзванивает участников группы в надежде на воссоединение. Это событие может произойти когда угодно, поэтому приходится собственноручно покромсать лакомый для военкомата кусочек.       Сейчас главная жизненная цель так же пространна, как и маршруты пенсионерок, которые на дорожных неровностях качают коричневыми вязаными беретами. Диме удается затащить Антона в одно из своих заведений. Под слишком ярким светом нужно мурлыкать в стилизованный под какую-то эпоху микрофон старые песни, задыхаясь в классическом пиджаке. После расставания иной платы за проживание в двухкомнатной квартире Антон предложить не в силах.       С ним сборный музыкальный коллектив в шутку переименовывается в «Солянку» и чуть не заносится шутниками-официантами в меню отдельной позицией: на ударные забредает посидеть мужчина неопределенной национальности, на клавишных и, по совместительству, на подтанцовке неизменно торчит прыщавый рыжий юноша. Не считая Антона на «акустике», гитаристов двое, меняющих от выступления к выступлению лица и уровень заносчивости. Место второй вокалистки с недавнего времени занимает Полина — как шепчутся на кухне, причина Диминой гетеросексуальности.       Антон всегда поет тихо — звукооператор все равно бесится, будто забывает за два месяца лицо «Солянки». Партии старых песен, отвечая не выдающимся, но приятным данным голосовых связок, замедляются и понижаются. Так композиция приобретает новое звучание, и вокал не уничтожает горло.       Звукооператор, как и все сотрудники здесь, хочет не работать, а есть. Антон во время выступления нарочно смотрит с возвышения на гардину, закрепленную на противоположной стене. Внизу немолодые пары ужинают чем-то под соусами, сливками, ароматным паром и слезами официантов. Исключение — Эмиль, без стеснения отщипывающий от готовых порций «пробу на язычок».       Самое забавное, что ужинающего иногда в заведении Диму обслуживает именно он, покачивая упругими черными локонами, не зализанными назад, как у остальных официантов. Антон из рабочей солидарности сохраняет в секрете от бывшего и исчезнувшую с пломбира мяту, и испарившуюся половину супницы с морепродуктами, сгибаясь пополам от смеха всей «Солянкой».       На кухне музыкантам торчать запрещено, слушать истории официантов и поваров — аналогично. До выступления иного увлекательного времяпрепровождения не находится; все приходят очень рано, становятся в очередь для укладки волос и упаковки в костюм, из которого к концу выступления можно добывать соль и воду. Полине в ее блестящей полоске ткани легче, хотя при минусовой температуре она бегает на каблуках от каждого сквозняка.       Первое после больницы выступление вытягивается исключительно мужским составом. В самом начале Антон таскается с микрофонной стойкой по мини-сцене, как очень неуклюжий кавалер с сонной, но не перестающей вальсировать дамой, затем замечает Полину за столиком, накрытом к визиту владельца ресторана, предпочитающего исключительно девушек.       Те откровения Димы во время серьезного разговора на кухне неприятны, но не настолько, чтобы Антон покончил собой. Сердце не разрывается и не превращается в камень, мерзнут только пальцы, и то не от недостатка любви.       Подземный переход — единственное место, где слышно гитару и голос без усилителя. Когда температура опускается ниже нуля, по стенам сомнамбулой передвигается пар от человеческого дыхания и звук боязливо жмется к ногам. Антон играет по вечерам, подстелив под себя куртку в очевидном ожидании молочницы.       Проплывающие мимо силуэты сначала пугают, смущают до желания отправиться в уютное восвояси. В распавшейся группе Антон играет на ритм-гитаре, подпевая вокалисту, и не испытывает потребности во внимании. Музыкант без сцены — замыленная деталь городского пейзажа, как десятилетняя стройка или дырявая насквозь урна, в которую бросают мусор.       В черный чехол, правда, летят оставшиеся со сдачи монеты и мятые мелкие купюры. За обыкновенный час набирается на пачку классического «Винстона», но более прибыльны и интересны дни с «заказами».       — Сыграй песню для нашего поцелуя, — парень навеселе отпускает купюру и деньги падают мимо чехла.       Антон передвигает затекшие ноги, дотрагиваясь до постанывающих струн: греет пальцы. Он будет играть стоя в ноябре и в декабре, если морозы сговорятся зарядить ближе к предновогодней суете.       Самое главное — помнить припев и первые строки куплетов. Пальцы виснут на грифе, складываясь в аккорды, топчутся по ладам, намечая траекторию.       Девушка с огромными глазами упирается в плечо пьяного парня лбом, отчего сползают на кончик носа очки, фиолетовые, не ярко-желтые.       Если верить часам на экране мобильника, Антону пора уходить, пусть и не очень красиво. Парочка целуется с языком, перекатываясь по стене, разрисованной концептуальными граффити. Полы плащей переплетаются — один цвет, разные оттенки.       — Спасибо, что нашел меня.       Антон щурится: «И летает в облаках» пропевается с вопросительной интонацией.       Из мрака выступает Арсений, за ним показывается огромный фибровый чемодан. Кто-то протискивается позади, покачнув величие стилизованной под старину вещи.       — Ты мне сегодня приснился, — Арсений делает шаги, ставя ноги на одну невидимую линию.       Антон улыбается, пытаясь заглянуть в тающие наверху глаза, двигается, освобождая краешек придавленной лучшими побуждениями куртки.       От парочки летит, закручиваясь на грязной плитке, брелок без единого сердечка.       Арсений садится, прижимает вытянутый палец к корпусу гитары, совсем рядом с локтем Антона. Голова в капюшоне розового худи слегка раскачивается в такт энергичному бою.       Сутки тормозят поездом перед пропастью.       — Что в чемодане, тоже не скажешь? — Антон в который раз хватается за край металлической ручки, пока кассир поднимает складные флепы в металлическом шкафу.       — Зачем тебе эта информация? — увиливает Арсений. — Ты же его открывать не будешь!       — Ну, нормальные люди не ходят со старыми чемоданами просто так!       — Сумасшедшие, — Арсений выразительно косит глаза на прилавок, куда Антон в эмоциональном запале отправляет мелочи больше, чем требуется для оплаты пачки сигарет, — могут говорить и делать все, что им вздумается. В отличие от «нормальных людей», — с усмешкой передразнивает он.       Влажная простыня ночи убивает сизый дым и множит вопросы. Все, что удается выяснить Антону до конца встречи — пространное «там хранюсь настоящий я».       — У тебя типа раздвоение личности?       — А ты — кандидат на третью?       Отвечать вопросом на вопрос — уловка психиатров. С Арсением Димозавр беседует охотнее, но также безрезультатно.       На пути к условленной остановке Антону впихивают листовку, которая смешит его не больше, чем удивленная физиономия Димы, наблюдающего утром ускорение гигиенических процедур вдвое.       — Злоупотребления психиатрией? — декламирует Арсений, взобравшись на бетонный блок. Гитару Антона он держит наподобие транспаранта, чем крайне тревожит ее обладателя. — Если вам известно о случаях: летальных исходов в психбольнице, незаконной госпитализации, вымогательства взяток, незаконного лишения дееспособности, физического насилия, вреда от лечения и других нарушениях законодательства, звоните! Телефон горячей…       — Все, погнали! — Антон показывает на облезлый зеленый троллейбус, сбавляющий ход на проезжей части.       Именно он, как утверждает Арсений, доставит их к речке без названия — нежеланному ребенку-водоему. Люди на остановке медлят, не решаясь ехать одним маршрутом с возмутителями будничного спокойствия.       В пропитанном вонючими носками салоне занимаются четыре места в самом его конце: Антон, Арсений, чемодан и гитара. Люди впечатываются в сиденья ближе к водителю, стараясь не оборачиваться.       Задние колеса обеспечивают прекрасную амортизацию от первой остановки до последней. Арсений покорно принимает удары колок разозленного инструмента, а Антон с приятной периодичностью приваливается к потертому фибровому корпусу.       — У нас будет голубая комната.       — Чего?       — Когда поженимся, у нас будет голубая комната.       — Ага, конечно, — Антон перебирает содержание бесед на узком подоконнике: без прямого вопроса от дружелюбно настроенной личности он о своей ориентации не сообщает.       Арсений вздыхает, вытягивая ноги в проход с холмиками засохшей грязи.       — Читал, что больного нельзя сразу разубеждать в его бреде?       — Ну, я смутно помню, — задумавшись, кивает Антон.       — А что нельзя всякую хуйню нести, знаешь?       Арсений — показательный пример вербального диалога без зрительного контакта.       Деревья охвачены огнем, с беззвучным гулом пожирающим солнечные следы. Царапины пустых автострад — и больше ничего. Антон, взгромоздив гитару на плечо, идет медленно, за балансирующим на желтой разметке дороги Арсением.       Речка без названия настолько грязная, что отражение неба в ней напоминает портал в преисподнюю. Сквозь натяжение пробивается созревший камыш в белесой шали.       Окраина города, судя по запаху, гниет.       Арсений, опустившись на колени, шарит по курчавой траве. Антон еще утром отмечает рваные коленки на его джинсах, и теперь, пиная камни, глотает любопытство и рассматривает выступающие под худи позвонки.       — Мы ищем пуговицу, — когда тень заслоняет область поиска, удосуживается пояснить Арсений.       Через каждое бороздящее влажную землю движение руки Антон оглядывается на гитару, обиженно завернувшуюся в чехол у древесного обрубка. Чемодан, несмотря на свою потрепанность, выглядит более жизнерадостным.       Фильтр у сигарет белый, особенно контрастирующий с грязными ногтями. Антон смешивает пепел с прибрежным песком, склонившись над обрывом, который внушает ужас разве что лилипутам.       Арсений — чуть ниже по течению, засучив рукава, полощет долгожданную находку: деревянную пуговицу в форме звезды.