Соблюдайте хоть что-нибудь

      Когда в переходе никого нет, Арсений напевает в подтянутые к подбородку колени. Какую бы мелодию он ни рассказывал, в ухо врезается фальшь — наверное, поэтому Антон никак не может подобрать мотив. Подмывает поверить в расстроенность собственной гитары, ноющей о настройке несколько раз за выступление. Шестая струна и вовсе болтается, словно застрявший в проводах воздушный змей. О том, как часто рвется первая, лучше молчать, но Антон разражается гневными тирадами перед новым знакомым с растущей пропорционально доверию частотой.       Слабо верится в то, что две трети суток проводятся в обществе человека, называющего медиатор «пуговицей без дырочек и ножки». В утренних автобусах и троллейбусах «городских сумасшедших» узнают кондукторы, снисходительно кивая на предъявленные документы, офисные работники в переходе салютуют Арсению, который улыбается из полудремы, облокотившись на чемодан, кассир в продуктовом откладывает Антону сигареты и осторожно выспрашивает про гастрономические вкусы «чудика».       Сам Арсений ничего не рассказывает — скрытность порой выгоняет из себя пинком. Антон не жадный, даже позволяет любопытным пальцам залезть в содержимое телефона. Из компромата желающие нароют максимум браузерную историю поиска: похождения по порнографическим сайтам.       В «Галерее» Арсений добирается до периода группы.       — Мальчики кружатся в не лучшей форме, — он поворачивает экран к Антону, на русском матерном доносящего до тюнера заниженное звучание струн.       — Прикольно.       В маленьком кармане черного чехла лежит фотография вокалиста, сделанная на паспорт. Этот снимок с номером телефона на обратной стороне — своеобразное приглашение в группу, просроченный билет Антона в новую жизнь.       — Вот другие мальчики сидят, — оповещает Арсений о смене изображения на экране.       Он листает по пьяным концертам и вечеринкам, где каждый кадр вспыхивает следующим этапом грехопадения.       — Тоже в не лучшей форме?       Нездоровое удовольствие, что-нибудь да означающее, доставляет повторение фразочек друг друга.       Арсений дремлет в большем экстазе после того, как рвет найденную фотографию вокалиста на мелкие кусочки.       — А я тебе говорил, что зеленый свитер должен быть только у одного человека!       В деструктивном конфетти невозможно различить цвет волос, не упоминая даже ворот одежды, в которой вокалист залетает в фотоателье.       — Мне человек сказал, он у предков, — в этот же день Антон обзванивает участников группы с новой теорией. Странная игра, заточенная на получение дополнительных сведений и сдобренная посылами на мужской половой орган.       Город промокает насквозь, и по утрам ощущается его сонная дрожь. Последний улыбающийся человек, которого Антон ловит взглядом в переходе — брюнетка, заказавшая песню с незначительным метаморфозом в припеве. Муж с пакетами, покачивающий коляску, зевает, отступая к стене.       — Какой там город на «В» перед Москвой? — Антон толкает Арсения в бок, готовый зачесаться от нервного напряжения.       — Владивосток? Владимир? Воркута? Владикавказ? — бомбардируется дырявая память.       — Воркута! Арс, ты лучший! — Антон ударяет по струнам. Он начнет с боя и ко второму куплету перейдет на перебор.       Арсений прячет купюры под черный чехол, чтобы прохожие видели только мелочь.       В припеве вместо «Девочка ни откуда» надо петь «Девочка Ида».       — Пошли пить пиво! — Антон в последнюю неделю ни минуты не задерживается на холодном кафеле, следит за часами, растирая распухший нос одной рукой.       — Так вот оно какое, правило трех «П», — задумчиво выдает Арсений через несколько минут. В свете уличных фонарей кожа у него на висках липнет к пульсирующим венкам, грозясь, как паутина, от неосторожного мимического движения порваться.       Пропить суточный заработок — выполнено. Обалдевшие от общества друг друга, от ровного пламени осени, Антон и Арсений едут к безымянной речке. Наверное, кроме пива покупается что-то еще, снижающее устойчивость и обеспечивающее выгодный провал в памяти.       Антон просыпается на диване гостиной в хлюпающей одежде. За окном льется еще больше воды, размывающей выцветшее небо. Дима — заспанный, со сморщенным лицом, «напоминает», как вернувшийся в три часа ночи Антон с восхищением рассказывает о канате, который надо подвесить над рекой, чтобы «кататься туда-сюда».       — У нас есть таблетки, которые ты не пьешь, — бывший выкладывает полные блистеры прописанных Димозавром лекарств, которые Антон хочет позже продать, а пока прячет, судя по всему, абсолютно ненадежно. — У нас есть твои поздние возвращения и ранние выходы.       — А то до этого я так поздно выходил! — Антон переворачивается на спину, чтобы бур похмелья начинал с затылка.       — Это серьезно, — Дима смотрит на часы.       — Конечно.       — Психическое здоровье…       — У меня есть личная жизнь, понял? — от собственных слов закладывает уши.       — Но она не должна влиять на график твоих выступлений в моем ресторане, — холодно заканчивает Дима.       В голову закрадывается зубодробительная во всех смыслах мысль — сначала Антон даже не понимает, смеется он или стонет от боли.       Лицо Арсения сложено в маску похмелья, словно весь вчерашний алкоголь заливают в его черепную коробку и тщательно взбалтывают. Антон вынимает из сжатых пальцев листовку, мохрящийся край которой скрывает телефон горячей линии.       — Как дела?       — Зеркала — штука плохая.       — Чего? — Антон, зажав сигарету между высохшими губами, ищет по немногочисленным карманам зажигалку.       — Я вижу себя в зеркале, но я не я, — глаза Арсения раскрываются, вбирая в себя остановившиеся на светофоре машины. — Я чувствую то же самое, но не понимаю, как это возможно. Кто-то другой смотрит на меня из зеркала. — Он растирает заднюю часть шеи так, будто стремится отделить голову от туловища крайне нерациональным путем. — Я не могу понять, кто смотрит — я или он? Я хочу закричать, но крик застрял в горле. Он не может вырваться наружу.       В зажигалке тратится газ — в подрагивающем тепловом ореоле к остановке подходит зеленый троллейбус. Антон присаживается на бетонную плиту, укладывает руку на искаженное напряжением плечо.       — Ну и?       — Но я должен это сделать. Должен, — Арсений закрывает уши ладонями и резко подается назад. Чемодан падает с оскорбленным стуком.       — В смысле, закричать? — Оглянувшись, Антон крепит сигарету за ухом.       — Иначе я сойду с ума. Это уже случилось, — в волосах Арсения, потемневших от влаги капризного утра, колышется курчавая травинка.       Антон исследует корпус зажигалки на наличие трещин.       — Никто не слышит меня. Никого нет.       — Страшно, наверное.       Островки зеленой растительности на бетонной плите разбухают темно-зеленым. В воздухе от дождя несет ароматным послевкусием — так парфюм в комнате растворяется двойником ушедшего из нее человека.       Антон затягивается и снова берет на чужом плече аккорд.       — А где твоя гитара?       — Дома забыл, — в первый раз, окрыленный Димиными разрешением и любопытством.       — Я свой чемодан нашел на том пеньке, — Арсений выпрямляется, глубоко вдыхая. — И пуговицу с зеркальной вставкой.       Проезжает автобус, грохоча колесами по люкам — люди провожают его безмолвными плевками ненависти.       Антон, вынимая из чужих волос травинку, вполголоса приглашает, на всякий случай — дополнительно просит.       — Обещаю тебя не разочаровать, — Арсений прикрывает беспокойную улыбку кончиками пальцев, хватается за чемодан, не отрывая взгляда от проезжей части. — Пошли отсюда.