Соблюдайте хоть что-нибудь

      Прогулки под дождем заставляют челку громоздиться на голове потрепанной мочалкой, тихим ужасом Ирины, выталкивающей из полупустых бутылок средства для укладки волос. Ее пес Толик тычется во все субстанции влажным носом, пока Антон держит его, похожего на мягкую игрушку, на коленях.       Главное преимущество столика, который Дима бронирует для Арсения, — превосходный вид на мини-сцену из дальнего угла зала. Антон подключает гитару с третьего раза: от ежесекундных быстрых взглядов на пустующее место тело занимается нервной дрожью.       Ударную установку со сцены уносят — со своим инструментом потерянно таскается клавишник. Клиенты, ожидающие заказов, поглядывают на высыпавших из служебного помещения музыкантов, как на прыщи перед важной встречей. Антон в тихом наслаждении зажимает струны: эта гитара звучит много лучше любимицы в черном чехле. Импровизированный саундчек затягивается — звукооператор выскакивает из кухни с явным намерением уничтожить «Солянку» запахом куриного филе и запеченной под приправами картошки.       После пятой в программе песни, исполненной с таким отчаянием, что в великолепие жизни не верит даже Дима, наблюдающий за пустым столиком в дальнем углу зала, Антон расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. Шторы тяжелеют, поглощая ожидание.       Однажды Антону удается заглянуть в документы Арсения и похоронить в себе достоверного определителя возраста. Костюм, в котором долгожданный гость дефилирует к забронированному месту, прибавляет к существующим тридцати восьми годам несколько мистических столетий.       Антон забывает зажать последний в композиции аккорд. Клиенты оглядываются, хотя Арсений обозначает свое движение только тихим постукиванием трости с металлическим набалдашником. Не шелестят даже манжеты, которые, выбиваясь фонтаном из-под рукавов безупречного сюртука, сливаются с бледно-бумажными кистями рук.       Арсений занимает забронированное место в тишине, нарушаемой только кваканьем синтезатора затупившего клавишника. Взгляд, скользнув по приходящим в себя клиентам, упирается в гитару Антона. Пальцы руки, сжимающей трость, приветственно касаются полей невысокого цилиндра.       Эмиль, застывший за спиной Димы, разжевывает замороженную для десерта вишню.       Следующий номер программы имеет достаточно спокойный оригинал — в заторможенной версии бой на гитаре настолько медленный, что Антон после подъема правой руки может утереть со лба пот до того, как ритм снова заставит ударить по струнам.       Клиенты возвращаются к своим дымящимся блюдам. Дима откидывается на спинку стула; его шепот сдувает с шеи Полины спутанные пряди.       С первой нотой, пропетой, на взгляд Антона и не вышедшего из кухни звукооператора, достойно, Арсений взмахом трости отодвигает официанта, который строчит что-то в блокноте. Волнение, несмотря на протест, запускает пальчики под пиджак и водит холодными костяшками вдоль позвоночника.       Если бы кто-то из присутствующих вслушивался в слова или мог похвастаться знанием истории исполняемой песни, ресторан забыл бы о спокойной трапезе. Антону от сносного владения английским языком не легче, пусть Япония в припеве для него до сих пор является загадкой.       Второй гитарист за спиной скучает, едва не залезая с ногами на усилитель. Антон возвращается к созерцанию штор, поэтому приближающуюся фигуру замечает только в непосредственной близости.       Арсений останавливается внизу, глядя на обнявшие гитару руки Антона. Клиенты со скрипом обращают седины к мини-сцене, точнее, к крайне внимательному слушателю. Полы черного сюртука раскачиваются в такт — ритм Арсений определенно чувствует.       От входной двери отходит охранник, которого Эмиль за глаза обзывает головорезом. Антон делает шаг назад, чтобы опущенная к Арсению голова не блокировала прохождение воздуха через голосовые связки. Дима за столиком не то давится вишневым десертом, не то смеется в сложенную тканевую салфетку.       На втором припеве, когда засыпающий гитарист, наконец, обращает внимание на струны, Арсений опускает трость и впервые за время знакомства заглядывает Антону в глаза. В музыкальном опьянении можно поклясться: это лучше всех первых поцелуев, вместе взятых. Удивительным образом подходит к цвету открытых из-за большого количества света радужек восточные моря, которые Антон вытягивает в припеве.       Странные манекены — роняющие куски остывших блюд клиенты. Из-под цилиндра на лоб сползает темная прядь, но Арсений поправляет ее только после того, как Антон берет последний аккорд. Головорез, сопя, бродит между столиками на почтительном расстоянии.       Антон сдерживает широкую улыбку, через несколько долгих мгновений, проведенных в страхе потерять зрительный контакт, оборачивается на замолчавших участников «Солянки».       — Начинайте следующий.       В ответ только гневно шевелятся губы — Антон занимает начальную позицию, ободряюще кивает Арсению. Мысленно отсчитываются первые такты. Первое нотное сочетание берется с излишней нежностью, перекрывая трепещущую фразу.       Головорез расставляет ноги за спиной Арсения, будто готовится напасть. Антон играет один, сдерживая радостный смех. Под полями цилиндра, противореча словам песни, светится, подобно прожектору в заброшенном театре, настоящая улыбка.       Когда обрывком мелодии вступает клавишник, Антон смотрит на Диму. Эмоции на лице бывшего скоро сравняются по счету с количеством «проб» Эмиля, орудующего десертной ложкой.       Последний номер вечернего выступления. Антон склоняет голову, и Арсений, вручив трость головорезу, высекает из ладоней аплодисменты. В зале кто-то поддерживает его единичными хлопками. Охранник хватается за трость, как за первую и последнюю в этом заведении премию.       Арсений выбрасывает ладонь вверх и вперед — опираясь на найденную в манжете конечность, Антон спускается с мини-сцены в зал. Дима откашливается, поднимаясь с места.       К черному сюртуку не подходит куртка из переливающегося, как нефть, материала.       — Зато тепло, — Антон героически скрывает трясущиеся от холода пальцы в карманах.       Кончик сигареты тлеет оранжевым, словно тыквенный фонарь Джека, выставленный в витринах задолго до Хеллоуина.       Арсений, наконец, затыкается и натягивает куртку на плечи. По его словам, весь путь до ресторана преодолевается «в истинном обличье», который Дима, потрясая черным чехлом у служебного выхода, называет «маскарадом».       Внутренняя сторона цилиндра имеет флисовую подкладку, тяжелую от пуговиц. Вместо акустического концерта Антон слушает историю о каждом экземпляре коллекции. В переходе черный сюртук почему-то пахнет старыми книгами.       — Эта была найдена сегодня, — Арсений замолкает, чтобы вытащить изо рта пуговицу, будто залитую молоком с блестками. По ее краю бежит золотистый ободок, соединенный внизу в округлую ножку.       — Где? — Антон, удрученный лопнувшей без внешних воздействий струной, застегивает чехол.       — В ресторане, под вешалкой, когда чемодан забирал, — Арсений мечтательно прикрывает веки. — Может быть, ее обронила прекрасная незнакомка.       — Ну, возможно, — поджав губы, Антон вспоминает слишком гладкие от подтяжек лица над паром.       — Ни в чем нельзя быть уверенным.       Арсений живет в многоквартирном двухэтажном доме с высокой крышей. Из ржавого почтового ящика торчит бумажный букет: размытые буквы умоляют подписать петицию о сносе здания. Антону не нужно приподниматься на цыпочки, чтобы смотреть поверх Арсения на узкую деревянную лестницу, придавленную ковром.       — До завтра.       Пока Антон держит трость с ледяным набалдашником, из рукавов куртки высвечиваются манжеты. Зубы выстукивают бодрую мелодию — под подбородок втискивается цилиндр, когда спину благодарно гладят теплые руки, а на груди накаляется крохотное пятнышко дыхания.       Двор воздерживается от какой-либо реакции, только детский городок скалится лунками из-под удаленных, точно больные зубы, качелей, горок, турников и каруселей.       Предстоящие разборки с Димой вызывают зевоту.       Двухэтажный дом с высокой крышей имеет два входа: второй, уличный, озаглавлен вывеской студенческого хостела.       Следующая ночь разрывается надвое у многоэтажки Антона, точнее у подъезда с глухим диминым голосом в домофоне. Самые продолжительные беседы с бывшим переносятся в передающие звук устройства. В квартире Антон старательно избегает общества хозяина, грабя холодильник по ночам. Любое напоминание о вежливости и умении оперативно разрешать конфликты мозг выплевывает, как черно-белую шелуху.       Если Арсений отправляется домой в одиночестве, Антон набирает выклянченный номер телефона через двадцать минут — за это время ночной путешественник на своих двоих успевает добраться до лестницы, ступени которой выразительно стонут в трубку.       — Сколько времени в Риме?       Из фильмов Антон помнит, что у людей с «протекающим котелком» заплатка прячется в какой-нибудь полезной способности: устном счете, феноменальной памяти и так далее.       На одной из речных вылазок Арсений раскрывает себя как человек-время-в-любой-точке-мира.       — Двадцать три часа восемнадцать минут.       — А в… Погоди, я вспомню какой-нибудь сложный город! — Антон взывает к собственной географической эрудиции: тянет время, накрывшись простыней на диване гостиной. Как подростки, они с Арсением прощаются полчаса лицом к лицу и еще час — по телефону.       Любая фамилия лучше, чем та, которую вынужден носить Антон. Арсений, излучающий терпение во время перечисления всех обзывательств от детского сада до последнего курса университета, придумывает новую: Шастун. И в телефонной книге Антона записывает как «Шаст», потому что «Ш — из четырех палочек». Имена и фамилии, которым кириллица выдает символ с «округлостями», имеют исключительное право состоять из бесконечного количества букв.       В отместку Антон оставляет перемещенный в «Избранное» номер лаконичным «Арс»: количество палочек «А» не сосчитает только дурак.       Арсений не выглядит глупым при всех его странных и раздражающих чертах: в частности, увиливании от простейших вопросов и бегстве от зрительного контакта. Но Антон привыкает к роли немого наблюдателя, когда голубые глаза примерзают к звездному небосводу.       — Жизнь — как плавленый сыр, — сначала Арсений говорит, что курение убивает, а потом услужливо подносит к сигарете огненную каплю над зажигалкой.       — Почему? — Антон выбрасывает первое облако дыма на утопающий в ночи асфальт, поправляет гитару, которая, ревнуя, бьет через чехол по бедру.       — Не знаю, я не философ.       Они идут, покачивая переплетенными пальцами, пока покатые тротуары во дворах пустуют. В иллюзорно теплый осенний вечер мысли закатываются на запретную для дружбы, какой бы спорной она ни была, территорию.       В губах тлеет последняя сигарета из пачки.       — Сколько времени в Анадыре?       — Восемь часов десять минут.       Арсений ставит чемодан на землю и садится, загоняя вылезшую из-под розового капюшона челку.       — Шаст, хочешь, запишу тебя как «Варватос»?       — В смысле? — Антон, собирающий из капель никотина будущий диалог, перечеркивает сизифов труд удивленным кашлем.       — Варватос в мою грешную жизнь. — Арсений смеется, перекидывая взгляд с земли, скрывающей, по его мнению, тонну великолепных пуговиц, на обрывок неба из-под подъездного навеса. Подбородок задирается, натягивая бумажную кожу на шее.       Антон подходит ближе, всматриваясь в блуждающие между веками зрачки. Лицо Арсения лишается эмоций, будто кто-то смывает с серой стены цветной рисунок. Призрачно-бледные пальцы повисают в блаженной пустоте.       — Я простил тебя звездам, они не простили…       — Чего? — Антон пытается вспомнить песню с похожими словами.       Арсений вскакивает, и чемодан валится на асфальт. Его руки раскидываются в стороны, будто превращаются в крылья. Ноготь мизинца царапает Антона по щеке.       — Арс, вот вообще несмешно.       Повторяя одну и ту же бессмысленную фразу, Арсений прижимает локти к ребрам. Плечи под тканью розового худи заходятся в лихорадочной дрожи. Пять движений адамова яблока — тело, сросшееся в эмбрион страха, содрогается от рвотного позыва.       Последняя сигарета из пачки тлеет впустую. Антон оглядывается, словно бригада «Скорой помощи» заседает до первого сигнала бедствия в кустах.       — Я простил тебя звездам, они не простили…       Может быть, безумие передается так: через ужас, толчками выходящий из перекошенного рта и сощуренных глаз.       Затушив сигарету ногой, Антон опускается на асфальт. К штанам магическим образом липнет пепел. За спиной гремит струнами ушибленная гитара в черном чехле.       Пальцы Арсения неестественно напряжены — мрак рисует их когтями неизвестного существа. Антон поглаживает побелевшие руки, морщась от впившегося благодаря неудобной позе в живот телефона.       — Я сейчас кого-нибудь вызову, только не бойся, ладно?       — Это закончится, — Арсений мотает головой, подтягивает колени к подбородку. — Они хотят убить. Чувствую, как они следят.       — Я посижу рядом, пока эти твои «они»… — Антон переглядывается с красным глазком домофона.       Когда начинается дождь, руки Арсения снова расслабляются. Он, вытянувшись за подъездный навес, подставляет язык мрачному маршу водяного потока. Антон ложится на грязный асфальт, вытянув из-под спины гитару.       На лицах смешиваются дождь и побежденное напряжение.       Худи Арсения покрывается абстрактным принтом неопределенного цвета. Антон чешет затылок в отчаянной попытке вытряхнуть из волос песок и прочий мусор.       — Мне пора.       — Погоди ты! — Антон поднимается, ухватившись за еще подрагивающее запястье.       Дима заслоняет собой дверной проем, но Антон успевает заметить Полину, мелькнувшую на кухне.       — И как это понимать? — бывший складывает руки на груди, на ослепительно белой футболке.       — Ну ванной человеку можно воспользоваться? — в разговорах с Димой Антон зовет Арсения «хорошим приятелем», что совершенно не клеится с хомутом призрачно-бледных рук, скрепленных чемоданом, на шее: подъем на пятый этаж выбирает не ту жертву.       Пострадавший слоняется по гостиной, с восторгом прикасается к рельефным обоям, которые в свое время царапают спину, наказывая за порывы страсти. Антон водит пальцем по трещинам на темном экране мобильника.       — А можно мне водички? — худи с абстрактным принтом мокнет в тазу под ногами — Арсений по-прежнему прячет взгляд, в отличие от обнаженного торса.       — Иди на кухню, — Антон машет рукой. — Постучи, скажи, что пить хочешь.       Обняв себя за плечи, Арсений исчезает в черной воронке коридора.       Дождь, успокоившись, постукивает последними тактами по стеклу.       Темноту вспарывает крик.