Соблюдайте хоть что-нибудь

      — А давай посмотрим рассвет?       — Давай.       Куртка свернута на матрасе, заменяя подушку, а Антон опять мерзнет. Телефон разряжается, сигарет, вопреки среднестатистическому графику ночных перекуров, не убавляется.       Прикрыв обитую войлоком дверь, Арсений лезет на пожарную лестницу. Антон, задрав голову, убирает мятую пачку в карман. Звук исходит ржавчиной, словно открывается люк подводной лодки. Воздух давит на припухшие веки.       Антон, заскрипевший ботинками по крыше, судорожно хватается за руку Арсения, затем, следуя его примеру, садится и опускает ноги вдоль лестницы. Ветер зацеловывает глаза, щеки, с отцовской грубостью треплет и без того спутанную шевелюру.       — Сколько времени в Воронеже?       — Шесть часов пятьдесят шесть минут.       Перестают гнуться пальцы — скорее от удушения перил, не от холода. В определении сторон света Арсений не так хорош: призрачно-бледные пальцы очерчивают добрую половину горизонта, и нигде пока не появляется солнце.       Первичная привлекательность идеи свешивается с кончика носа прозрачной каплей.       — На хуя вы туда залезли?! — Сережа размахивает руками внизу, на лестничной площадке.       — Сейчас, сейчас… — стиснув зубы, Арсений дергает трепыхающийся рукав Антона. Его губы из-за ветра двигаются непроизвольно — так звук в фильме не успевает за изображением.       Серега, пыхтя, стучит по ступеньке пожарной лестницы кулаком.       — Я его держу! — кричит вниз Антон и обхватывает Арсения за плечи.       Из-за заброшенных строек вырывается световой залп.       Арсений поднимает руки вверх и смеется. У Антона онемело все, что используется для проявления таких искренних эмоций.       — Ну вот, опять домой не успею! — Окс медленно мешает что-то в кастрюле.       — А мне домой еще рано! — Саня, сидя на матрасе по-турецки, завязывает на проводе наушников узелки.       Тепло ласкает ноги прибоем — Антон подходит ближе к плите. Серега заворачивает Арсения в одеяла на другом конце мансарды.       — Не знаю, что ты там ешь, — Окс складывает пухлые губы в оценивающую гримасу, — но суп с фрикадельками, мне кажется, любят все.       Полные тарелки дымятся на полу, образуя круг, словно обеденное блюдо, поданное на завтрак, способно вызвать какого-нибудь кулинарного демона. Саня красноречиво косится на бутылку вина, но суп уплетает за обе щеки.       Вечерние перекусы из диминого холодильника не способны вызвать в животе чувство полного удовлетворения, пусть даже иллюзорного. Антон облокачивается на хлипкие перила и едва не улетает вместе с сигаретой на первый этаж. Арсений гнется под черным чехлом, но, зажав чемодан между ног, умудряется в таком положении прыгать.       — Я хотел бы извиниться…       — Прикольно, — Антон держит мобильник подальше от лица и двумя пальцами: руки в земле, а щеки разрисованы углем на манер индейцев.       Арсений все еще ковыряется в остатках неизвестного кострища — мысль о том, что пьяные рыбаки тушат огонь мочой в том числе, раз за разом отгоняется.       — Полина тогда так испугалась… Чтобы ты понимал, о чем речь, — Дима говорит так медленно, будто дает поразмыслить над каждым предлогом.       — Да я сам его привел, — Антон вздыхает, тыльной стороной ладони вытирает пот, смывший, предположительно, половину боевого раскраса.       — Ты ночевал на улице?       Арсений спускается к реке одной из своих эффектных походок.       — А зачем эта информация тебе? — накатывает странная веселость. Когда Арсений оборачивается с удивленно поднятыми бровями, Антон заливается смехом и машет рукой так, что на голову сыпется песок.       — Да ничего особенного, — маскируется кашлем в динамике. — Ты сможешь в эту субботу выступить?       Серега называет студента за ударной стойкой одноногим. Антон с любопытством заглядывает за большой барабан: обе конечности для прямохождения у ученика присутствуют. Серега в образе строгого учителя выбрасывает короткие руки к разным элементам «кухни», невозможным образом дирижируя.       На мансарде — только Антон, Арсений, Серега и Рома. Вместо последнего также играют барабанными палочками на нервах Егор, Паша и Катя. Для первых суток уши болят впечатляюще.       Руки чуть ли не в прямом смысле чешутся, но бренчать на расстроенной гитаре в переходе — все равно что налепить себе на лоб плакат «Врежь мне, не стесняйся». По ночам Антон составляет мысленный список вещей, которые нужно забрать из квартиры бывшего, и засыпает где-то на третьей его позиции.       Со сном проблемы у совести: в качестве платы за проживание Антон вызывается, с трудом не навязываясь, спасателем от гигиенической рутины. Охотнее всех помощь принимает Саня, сидя поблизости и разглядывая собственные ногти.       — Откуда шрам?       Антон, вспотевший как после стометровки по пересеченной местности, сдувает с рубца мыльную пену. Самое тяжелое, не считая бега по лестнице с наполненным горячей водой тазом — попасть в ванную комнату без очереди.       — Я так от армии откосил. Наверное.       Судя по довольной улыбке, Саня искренне наслаждается видом занятого стиркой мужчины. Конечно, если «не служил — не мужик» — не один из ее жизненных принципов.       — Но вообще резаться плохо, — добавляет Антон, прикидывая в годовом эквиваленте незрелость девичьей психики.       — Я знаю, — Саня высвобождает из фиолетового рукава белоснежную руку.       Поперечных шрамов около восьми, от локтя до запястья — для суицидального Инь найден беспрецедентный Янь.       — Ты-то чего? — Антон пугается так, словно лезвие нависает над испещренной белыми полосами кожей в реальном времени.       — Мне было шестнадцать, — Саня кладет щеку на согнутую в колене ногу. — И мозгов у меня не было. Всего-то: влюбилась в девушку, но невзаимно! Фигня же?       Антон кивает и пожимает плечами одновременно, уставившись на тающую пену. Вид лопающихся пузырьков сподвигает поднять взгляд.       — Нет, я не розовая, — Саня снова скрывает шрамы, следя за реакцией собеседника. — Ты, кстати, не гомофоб?       На мансарду врывается Арсений, по пути к Антону и Сане спотыкаясь обо все матрасы, не убранные с утра.       — Мы же тебя отправили место в очереди занимать! — фиолетовый рукав протестующе взмывает к потолку.       Арсений отмахивается, хватает Антона за плечи, опускаясь на колени.       — Я забронировал столик на твой день!       — В смысле, когда я выступаю?       Пена стекает по шраму в таз — Арсений смотрит в мутную воду.       — Так точно.       — Ну, тогда я буду ждать, — Антон касается лбом чужого плеча, неуверенный, что Арсений увидит невербальное выражение радости или оценит мыльную пену на сухом розовом худи.       — Ты должен спросить, кем я назвался!       Саня, поправляя волосы, поднимается с пола и идет в сторону распахнутой входной двери.       — И кем ты назвался? — широкая улыбка грозит перейти в смех. Антон дышит часто, чувствуя покалывание на губах.       — Лимоновым Львом Лучезаровичем, — Арсений приподнимает незримый цилиндр над головой.       — Каким, в жопу, Лучезаровичем? — уже не скрываясь, хохочет Антон.       — Так им и сказал: Лимонов любит лимонад! — Арсений вскакивает, увлеченно жестикулируя.       Полная его противоположность — Дима с пузатыми пакетами.       — Здесь все твои вещи, — бывший боком преодолевает порог служебного входа.       — Спасибо, — Антон оглядывается на замолчавшую «Солянку» и забирает половину груза из прошлого.       Гитара в черном чехле выглядит среди пакетов звездой в окружении поклонников. Антон, к жуткому неудовольствию Димы хранящий молчание, проверяет журнал входящих вызовов: во имя безопасного выступления Арсений обещает позвонить, если соберется невольно отдать должное непунктуальности.       — Просто скажу, что я в предвкушении! — сбивчивым, плутающим мотивом доносится из мобильника.       — Я тоже, — Антон настраивает ремешок гитары, бросая вопрошающие взгляды в зеркало.       Вся «Солянка» — на перекуре, а ему приходится экономить дерьмовые сигареты.       — У меня должна кружиться голова.       — Почему?       — Я катался по кольцу целый час!       Антон вслушивается в гул уходящего поезда, придерживая улыбку в надежде склеить треснувшее от нее лицо.       — Ты слышишь? Я скоро буду, — голос Арсения надламывается. — В истинном обличье.       — Я слышу, — Антон останавливается напротив противоположной зеркалу стены, задумчиво тычет в нее пальцем. — Арс, если бы я сказал, что…       Удар, обдающий холодом барабанную перепонку, возглас, отдаленный и жалобный.       — Арс?       Перебивая ропот толпы, кувалдой колотит забившаяся в висках кровь.       — Арс, блядь!       Антон ставит вызов на громкую связь, но по-прежнему прижимает телефон к уху: возвратившиеся участники «Солянки» возбужденно переговариваются.       Куртка цвета нефти растекается в руке. Скользящий по коридору Эмиль окликает:       — Ты куда?       Антон распахивает дверь служебного выхода, вслушиваясь в фоновый шум входящего вызова.       Ближайшая к ресторану станция метро — в пяти минутах бега, в бесконечном количестве ударов рваного пульса. Куртка так и болтается в сцепленных пальцах.       Незнакомые лица вычеркиваются пустотой. Люди сбиваются в середине вестибюля — Антон наблюдает за ними через допотопные турникеты.       — Там… — Воздух вываливается через рот недостаточными для фразы порциями. — Что…       Служащая в оранжевом жилете, кажется, потрясена нарушенным покоем наполовину прозрачной будки.       — Я… смогу… его…       К турникету приближается Дмитрий Темурович, занося жетон подобно мечу, отсекающему от настоящего драгоценные секунды.       — Здрасьте… — сердце с остервенением бьется о грудину. Антон выхватывает «круглую пуговицу с одной дырочкой», едва не роняя мобильник. — Я потом… верну.       Зеленый свет — финишная прямая, едва не омраченная падением с лестницы. К толпе все прибиваются, как мусор, зеваки.       Антон орудует локтями, чувствуя резкий взлет цены за ошибку.       Цилиндр вывернут сокровенной коллекцией наизнанку, трость показывает набалдашником на гудящий тоннель. Раскрытый чемодан пуст, голубые глаза — за занавесом манжетов.       — Арс, ты чего? — Антон осторожно берется за рукав сюртука.       Толпа содрогается от нового возгласа — бессмысленного набора звуков.       Антон прикрывает дрожащие плечи курткой, садится концертными брюками на плитку в мокрых серых разводах. Не напротив — рядом.       — Там Димозавр, — выдыхается последний сгусток сил.       Арсений застывает на несколько долгих мгновений. Шипение остановившегося поезда мешается с его шепотом:       — Бежим!       Вверх закидывается пунцовое лицо, порозовевшая рука пленяет локоть. Спокойнее служащей в оранжевом жилете и Дмитрия Темуровича закрытие дверей не воспринимает никто.       Антон таскает освинцованные ноги по антикварной лавке. Движение по окружности в последние дни — что-то вроде обряда: три станции на метро с Арсением, документооборотная карусель в полицейском участке, куда позже приезжает вездесущий Серега.       Благодарность за выплаченный штраф — молчаливое сопровождение, помощь в поисках новой трости с металлическим набалдашником, украденной пока неуловимым, но, без сомнений, полным идиотом.       — Ну, чего он там? — Антон поглаживает короткие красные царапины вдоль шрама — результат мертвой хватки Арсения за запястье, обрывков его истерического дыхания.       — На домашнем аресте, — откликается Серега, взвешивая телефон на ладони, словно рассчитывая тяжесть повреждений от будущего удара.       — Мусора так решили? — Антон на всякий случай нагибается, якобы рассматривая фарфоровую вазу под стеклом: голова скрывается за глобусом цвета жженого сахара.       — Так решил я, — Серега играет в гляделки с деревянной головой льва, высеченной на конце рыжеватой трости. Добавляется тихо, налетом высказанной вслух мысли: — Не сидеть же ему в психушке круглый год.       Переднее пассажирское кресло Антоном недолюбливается. Неизвестно, на каком звене ассоциативной цепочки жмет на тормоза память: лишении оральной девственности или приобретении шишки на затылке от руля. Сереге достает упаднического настроения следовать маршрутным указаниям с заднего сиденья без выяснения причин.       Парковка на заднем дворе ресторана свободна, моросящий дождь окрашивает асфальт в неоново-синий. Спрятав нос в воротнике куртки, пропахшей старыми книгами, Антон перешагивает бордюр, направляясь к силуэту под крошечным навесом.       Эмиль и сейчас что-то жует; в пустом коридоре скрип мокрых ботинок меркнет за звуком обволакивающей инородное тело слюны. Выключатель слишком узкий, чтобы найти его пальцами в полной темноте — официант попадает на кнопку с первого раза, и в тесном помещении вспыхивает свет.       Дима мельком упоминает о наборе запасных инструментов для «Солянки», но эти электрогитары, барабанную установку — седьмое небо Сереги, — компактные кубы усилителей с пучками проводов в хрустящих упаковках Антон видит в первый раз, мысленно меняя геолокацию рая на Земле.       Черный чехол в этом царстве добровольно гнется под крестом изгоя — Эмиль, перехватив задребезжавшие на грифе струны за плотной тканью, протягивает гитару ее забывчивому обладателю. Антон с чавканьем ставит отпавшую челюсть на место и обнимает родной инструмент.       — Поможешь с димиными пакетами?       Серега не реагирует на открывающийся багажник, постукивая пальцами по рулю. В магнитоле повторяется энергичный басовый рифф — так, что дождь попадает в его слабые доли.       — Без обид, но вкус на мужчин у тебя портится, — выплевывает, кажется, мучившее его последние несколько минут изречение Эмиль, перехватывая сверток с худо-бедно постиранным костюмом.       Антон возвращается из путешествия по измерению «что я мог забыть», распахивает глаза — ветер с готовностью смачивает глазные яблоки водяными иглами.       — Я с ним не встречаюсь.       — Ну-ну.       Руки соединяются в рукопожатии, то ли прощаясь, то ли закрепляя взаимную неприязнь.       Серега, перевязав волосы на макушке в более устойчивую композицию, уведомляет о последнем маршрутном крюке перед возвращением на мансарду.       Антон поражается однотипному пейзажу окраин, пока машина не останавливается на берегу реки. Дождь режет световыми полосами, пожирающими жухлую траву и молитвенно согнутый тростник.       Водительское кресло пустеет — распахнув дверь на эту же сторону, Антон достает сигарету, высекает из зажигалки голубоватый огненный плевок. Ветер водит по колену холодным водяным шелком. Серега бродит по берегу: иногда бросает что-то вниз и после тщательно ковыряется в месте предполагаемого падения носком крохотного ботинка.       — Помогай давай, чего сидишь!       Капли сбегают по шее, под воротником куртки нагреваясь от активного мыслительного процесса. Антон держит в намокающей пригоршне пуговицы.       — А ты, сука, думал, они тут сами собой появляются?       Дыхание сбивается не меньше, чем при поиске достойных для коллекции экземпляров.       В проветренном салоне автомобиля Серега достает из нагрудного кармана собственного дутого чуда еще одну пуговицу. Антон, с отвращением пожевывая поникшую сигарету, прячет в ладони маленький цилиндр — каменный ломтик незрелого цитруса.       — Дома отдашь ему, — Серега вздыхает, давя на газ: колеса плывут по разбухшей грязи.