Соблюдайте хоть что-нибудь

      Огромный термос с горячим чаем не скрашивает переходные будни — он заставляет честно отрабатывать четырехчасовую программу. Пальцы по гитаре ползают автоматически, голос переливается за бортом вокального идеала. Антон вязнет в размышлениях под накрапывающим дождем из монет, пробуждаясь только от телефонных звонков.       — Я загадаю тебе шараду.       После претендующего на какой-нибудь новый рекорд броска через полвестибюля мобильник Арсения негласно зовется «гаджетом Человека-паука».       — Какую, на хуй, шараду? — любопытствует Антон, пытаясь прочесть в слякоти, просочившейся в переход, причину собственного раздражения.       Благодаря окружающей влажности с медиатора хорошо сходит рисунок: обложка альбома одного из любимых исполнителей.       — Не хочешь — скажу прямо: приходи пораньше, — Арсений безжалостно зажимает струны чужой души. Звуки на заднем фоне — будто разбросанные по мансарде кегли.       — Арс, ну не сегодня.       Сообщать о своеобразном предательстве удается только по телефону: после инцидента в метро Антон зарекается не препятствовать бдительности Сереги на время приема таблеток.       Нигде время не тратится в таком количестве — очередь к стойке регистратуры на полном серьезе тягается с толпой у туалета хостела. Администратор не орет фамилию Антона на всю больницу, гардеробщица, выдавшая за куртку и черный чехол два номерка, не залезает под стол от смеха — кара за рождение в гордой своим происхождением семье настигает на клеенчатой банкетке. Дмитрий Темурович выглядывает из кабинета, и пот соединяет с курткой клеймо: «Шампунь Антон Андреевич».       Не фамилия — унизительное произведение Оливье и Шампура.       Вся эта ерунда про корабль, который в зависимости от названия по-разному плывет, получает практическое обоснование: к концу односторонней беседы с Димозавром шанс получить белый билет накрывается пирамидой медных тазов, бюджетной ударной установкой. Жизнь превращается в тоннель, убийственный свет в конце которого — повестка из военкомата.       После приема таблеток существование Арсения характеризуется подобием белого шума и зернистой завесой, пляшущей на влажной поверхности глазных яблок. Не верится, что маленькие желатиновые капсулы способны растолочь мозг в пюре. Антон трет онемевшими от часовых скитаний пальцами спину под розовым худи.       — И что ты там такого видишь?       Арсений кладет под голову согнутую в локте руку — первое движение за этот вечер.       — Я бы смог помочь, если бы знал, — не отстает Антон. Вина мнет лицо похуже зубной боли.       Серега из своего барабанного угла дарит пародии на типичную мелодраму заинтересованные взгляды.       — На ужин — плов! — приветствия у Окс необычные, но информативные. Рюкзак летит через мансарду к ее матрасу, к раскрытой нотной тетради.       — У Антона аллергия на рис, забыла? — мгновенно отзывается Саня, не поднимая головы. Высунутый кончик языка прижат к верхней губе, пока игла забирается за флисовую подкладку — очередная пуговица с воли приковывается к цилиндру.       — Мясо поест, — Окс скидывает с плиты к тазам всю посуду, кроме казана в камуфляже. — С хлебом, если остался.       — Не, я прямо так наемся, — подает голос Антон, расправляя ладонь на напряженной пояснице в неуверенном поглаживании.       От Арсения — ноль реакции.       — Он тебе что-то в тетради написал, — Серега перемещает по свободной от барабанных палочек ладони кучку монет, явно перебирая в голове вопросы формулировки «на хера нам эта мелочь от дылды-нахлебника с улицы?».       Окс высыпает в плошку рис, будто постигает дзен в падающих крупинках.       — Потом посмотрю.       И обещание сдерживает: когда Саня берется пришивать последнюю пуговицу, а Антон придумывает план побега к реке, Окс подбирает нотную тетрадь и вырывает страницу. Путь к плите с беглым чтением меняется на другой, более длинный.       — Полагаю, это связано с тобой.       Антон оставляет одну руку лежать на плече Арсения, другой расправляет листок на выпрямленной шлагбаумом ноге. Труднее всего линии черной гелевой ручки различаются на нотном стане: «Если он живет в твоем доме, значит, он имеет право там жить. И он не будет вести себя так, как тебе не нравится. Поэтому не нервничай. По-моему, ты преувеличиваешь. Просто не обращай на него внимания и все. Выкинь его из головы. Это всего лишь человек».       Окс проходится до входной двери с рассеянным видом: выбирает момент для важного сообщения.       — Люди ждут концертов.       — Я перед басистом извиняться не буду! — заявляет Саня.       — И не надо! — угрюмо советует Серега. — Возомнил себя звездой мирового уровня!       — Я не могу играть на басу и на ритме сразу, — разводит руками Окс, поворачивается к Антону. — Мы называемся «Последам».       — Как бы наполовину кавер-, наполовину караоке-группа, — размахивает иглой Саня.       — После и дам или по и следам? — Антон, приподнявшись, запихивает бумажку в карман пятерней, согретой теплом чужого тела.       — А я говорил, что это круто! — Серега потрясает барабанными палочками в воздухе.       — Окс работает в… — Саня, щелкнув маникюрными ножницами над натянутой нитью, прокалывает иглой ворот толстовки и поднимает вопрошающий взгляд.       — В основном печатаю коллажи на кружках и футболках, — незамедлительно прилетает подсказка.       — Да, и она придумала идею с нашей сувенирной продукцией! — Саня, вывернув наизнанку манжет фиолетового рукава, показывает черный значок, в середине которого смазаны пятна логотипа.       Окс, хмыкнув, складывает руки на груди.       — Санька рисовала! — ехидничает Серега.       Антон, отцепившись от Арсения, вытягивает шею: тонкий каблук попирает отпечаток широкой подошвы.       — Потому что этого не сделал ты! — огрызается Саня, нацелив маникюрные ножницы на барабаны. Отросшие корни волос — черный нимб над сморщенным лбом. — Только сюсюкался с этим… — швырнув цилиндр в Арсения, она соскальзывает с матраса и бросается к кастрюле.       Твердые поля бьют Антона по пальцам. Арсений вздрагивает и сжимается, как пружина.       — Странно, что вы принимаете решение, как человека называть.       — К чему это ты? — хмурится Антон, удваивая прикосновения в объятиях.       Арсений набирается сил для каждого вдоха и выдоха — прижатое к плечу ухо стынет, боясь зафиксировать последнее сокращение диафрагмы.       — Он назвал меня Санькой! — доносится из облака ароматного пара. Зеленый глаз щурится в сторону Сереги, словно Саня ест незрелый крыжовник.       Нивелирование гастрономических вкусов дисциплинирует. В качестве педагогического исключения Антон, осмелев, шастает курить на лестничную площадку, после Сережиной взбучки — на крышу, продевая руку через перила пожарной лестницы. Внизу пепел въедается в ковер, помечая территорию. На крыше он паразитирует в свободном полете, смешивается с первым снегом.       На мансарде Антон вытряхивает из волос упрямые белые хлопья, точно избавляется от перхоти перед свиданием. Матрасы, разложенные на полу с соблюдением дистанции, излучают тепло. Крайние два сбиты вместе: за ночь Арсений передвигает свой поближе к Антону, а утром делает изумленное лицо и громко, чтобы все слышали, извиняется за «конфуз».       — Что там? — бледно-бумажная кожа скребет по шее, по уцелевшим в ходе утилизации кристаллам. Под натиском шепота и законов физики истинное обличье принимает вода.       — Снег идет, — Антон ежится, конфисковав край чужой простыни, укрывает живот. Из постельного белья у него по-прежнему только куртка цвета нефти под затылком.       — Давай откроем окно, — пленка тишины шелестит на губах Арсения.       — Это? — Антон тычет вверх и вправо, на кусок фанеры.       — Можно взять табуретку Сереги. Ты точно достанешь.       Из-за таблеток пот Арсения пахнет аскорбиновой кислотой.       Антон скатывается с матраса, словно собирается ползти к ударной установке по-пластунски. Если Серега проснется, барабанные палочки в заднице — не конец света.       Ручка фрамуги заедает, а фанера от малейшей попытки вторжения трещит. Антон, взглянув вниз, резюмирует: падать недалеко, но шишка от свалившегося следом окна выскочит. У крайнего матраса вырастает фигура Арсения; подхватив тапочки и плеер с наушниками, он на цыпочках преодолевает расстояние до табурета.       Звук, именуемый паникерским сознанием как «я что-то сломал». Антон оглядывает спящих, опираясь на руку Арсения: Саня — в наушниках, Окс — под одеялом с головой, Серега — в позе готового бить спросонья.       — Давай босиком.       — Давай.       На разведку шлепается клякса ночного света и стайка снежинок. Через осознание нелепости предприятия и песню в наушнике на мансарде рождается маленький снегопад.       Ноге от будущего сугроба холодно и мокро — ощущение на границах приятного и отвратительного. Антон пихает Арсения в ответ на игривый толчок, седлая сбитое смехом дыхание. Серега продирает колючие глаза от скрипа линолеума.       После тонкого белого штриха судьба-злодейка заявляется с ведром черной краски. Полицейские в переходе талдычат про незаконную предпринимательскую деятельность и грозятся при следующей поимке выписать штраф. Выселение с рабочего места происходит так быстро, что Антон теряет в спешке медиатор и толику человеческой гордости.       Во внешнем мире усиливается не холодный ветер с дождем, а влажный снег на крыльях прозрачных ледышек.       Саню стоит пригласить на собрание анонимных алкоголиков и в середине круга из стульев пожать руку — непочатая бутылка вина приходится очень кстати. Антон пьет, закусывая тем отчаянием, которое выбирается из депрессивных душевных недр только в конце осени. Арсений от своей порции красного отказывается: спрятав в чемодан цилиндр, смущает пристальным взглядом ученика сердитого Сереги.       Когда раскрасневшаяся Саня то ли специально, то ли случайно путает колени Антона с матрасом, Арсений хватается за телефон и бьет по паутине экрана до тех пор, пока на другом мобильнике не верещит уведомление. Серега направляется к троице с барабанными палочками и радикальными намерениями.       Антон читает сообщение на экране блокировки: «Я вижу то, чего не должно быть».       Все плохо — это когда заканчиваются сигареты. Серега по вечерам выворачивает пустые карманы: его купюры хранятся в более надежном месте. Ночи Антон просыпает в очередях хостела, чтобы вылакать несколько литров воды и там же их и вывести. В неопытном начале предпринимается провальная попытка найти окурки на лестнице или на крыше.       День — разговоры с Арсением, бесцельное бренчание на гитаре, оценивание Сережиных учеников и, если звезды сходятся на раннем возвращении Окс с работы или хорошем настроении Сани, поиски сыра со скидкой по ближайшим продуктовым.       — А не пустить ли нам его в ритм-секцию? — запивая пустые оладьи кипятком, предлагает Серега.       — Выучит ли? — Окс разглядывает Антона как членистоногого под стеклом микроскопа.       — Выучит! — подскакивает на месте Саня. — Мы же всякое старье играем!       — Не старье, а классику, что люди знают, — надувается Серега.       — Принесу ноты, комбик и инструмент. Будешь репетировать здесь, с ударными, — Окс кивает на «кухню».       — Извините, — Антон, оставив миссию «Накормить Арсения после приема таблеток», поправляет высыпавшую на лоб челку. — Я… ну…       — Баранки гну! — Саня с нетерпением мотает прической.       — Короче, я нот не знаю, — залпом рапортует Антон. От отсутствия данного навыка страдать не приходится: аккорды для улицы и распавшейся группы он подбирает на слух или узнает заветные сочетания букв от неразговорчивых товарищей.       — Без комментариев, — Окс цепляет на вилку оладью, слегка подгоревшую. — Найдем басиста.       — Ну ты табы не напишешь для четырех струн?! — возмущается Серега. — Человек умеет играть-то!       На акустической гитаре — прекрасно. Бас — совсем другая история.       Компромиссом для табов признаются длительности: целая, половинная, четвертная, восьмая, шестнадцатая и тридцать вторая. Серега, виртуозно выстукивающий в углу самые мелкие наименования, утверждает, что для баса половина не понадобится, но Окс смолит Антона информацией наглухо.       Все налаживается — мозоли на пальцах, хотя воздержание одного плана периодически практикуется из-за очередей в ванную комнату. Антон радуется забытым ощущениям: игра на нейлоновых струнах и переход на металлические — те же пузыри с прозрачной жидкостью, та же боль в первые двадцать пять минут занятия.       Ради репетиций к предстоящему концерту Серега жертвует занятиями с половиной учеников. Саня задерживается у себя дома: отрабатывает собственные партии. Окс приносит новый образец печати логотипа «Последам» на значках.       — Сколько времени в Краснодаре? — Антон переворачивается на бок, вытаскивая из-под спящего на соседнем матрасе простыню: водопад ледяного воздуха течет из приоткрытой фрамуги.       — Четыре часа пять минут, — Арсений смотрит сонно, правда, без желания отсрочить творческую исповедь, материализованную синдромом никотинового дефицита.       Сначала к Окс едет Серега за аппаратурой, концертной ударной установкой и всеми гитарами, хотя Антона от его баса реально отцепить только кипятком на заживающие пальцы. Арсений с тысячей напутствий и неизменным чемоданом — в следующей партии, добирающейся общественным транспортом.       По указаниям Сани, две станции метро и полкилометра по дворам является самым коротким маршрутом. У подъезда Окс она сигнализирует сетчатыми колготками, обрушивая на Антона рядом с невозмутимым Арсением смесь страха и восхищения, непонимания и уважения.       Время тянется как дешевый презерватив, стекает слизью по окнам в квартире Окс. Она проводит гостей на кухню, мимо закрытой двери гостиной и выпотрошенной Серегой кладовки.       Концертный образ Антона — светлые брюки, черно-красный свитшот в полоску и теплая кожаная куртка, на плечах которой притягивают плотоядные взгляды Арсения декоративные пуговицы.       Окс заставляет намочить волосы под раковиной, а затем вершит на мокрой взъерошенной шевелюре рокерское безумие. Мусс, лак — бутылки со средствами для укладки служат теперь другим целям. Саня настаивает на подводке, и скоро вокруг глаз Антона появляется подобие очков без дужек и мостика.       — Не хватает чего-то, как думаешь? — Окс призывает в свидетели перерождения Антона Саню.       Арсений, заклеив рот черным скотчем, давится смехом на противоположном конце кухни.       — Наверное, хватит, — пытается улизнуть Антон. К месту выступления идет зеленый троллейбус, только в противоположную реке сторону.       — Сидеть! — Окс поворачивается на пятках: русые волосы заплетены во что-то невероятное. Девичьи пальчики с аккуратным маникюром выдвигают ящик со столовыми приборами.       Волнение охлаждается до температуры рыбы, зарытой на витрине в лед.       Саня слушает шепот Окс, накручивая на палец висящий из-за лака паклей серый локон, затем подходит к Арсению. Тот привычно опускает взгляд, пытается разорвать кусок скотча, и никак на слова Сани не реагирует.       Окс улыбается с дружелюбностью палача. Арсений оказывается совсем рядом, поглаживая пуговицу на плече кожаной куртки. Саня тащит жестяную коробку из-под печенья.       Пока над зажигалкой прокаливается игла, Антон успевает распрощаться с путями к отступлению.       — Арс, ты-то чего?       Окс режет красное яблоко под замогильный стук разделочной доски. Саня хлопает Антона по плечу и плюхается на соседний стул. Вооружившись иглой и куском яблока, Арсений размещается у Антона на коленях, лицом к мокрой, перекошенной от ужаса физиономии.       — Больно будет? — кипит на сухом языке.       — Еще как, — призрачно-бледные пальцы вполне ощутимо берутся за мочку уха. Восточные моря в занавесе сощуренных век терпят цунами.       Следующий слезоточивый миг Антон занимается составлением однокоренных нецензурных слов, в целях инстинктивной самозащиты уперев кулаки в розовое худи.       Зажав окровавленную яблочную мякоть в зубах, Арсений ковыряется иглой под пуговицей на плече.