Соблюдайте хоть что-нибудь

      — Достала со своим контролем! — шипит Саня, потеснившая на задних местах троллейбуса чемодан.       Антон цепляется за запястье под розовым рукавом в тщетной надежде обратить на себя замерзший взгляд: Арсений рисует на запотевшем стекле знак бесконечности.       — Но так-то, — рассуждает теперь на полсалона Саня, — она могла прийти не ко мне, у нее же этот…       — Говори тише, — Окс вынимает из цилиндра купюры, сортирует их по номиналу.       — Заставь меня! — Саня суется лицом практически в пухлые губы.       На повороте все наваливаются друг на друга, словно в поставленной на бок упаковке маслянистой селедки.       — Сколько времени в Курске? — применяет Антон запрещенный прием.       Окс отодвигает Саню решительным жестом, случайно или специально задев мини-юбку.       — Двадцать один час пятьдесят две минуты, — Арсений отворачивается от мутного ожерелья витрин, подносит губы к лицу Антона. Легонько толкает в линию челюсти, поворачивая в профиль разбежавшегося на поцелуй. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Почему? — Антон не сомневается, что лыбится сейчас как круглый дурак. — Нормально же было!       — Это со стороны, вероятно, так странно выглядит, — Арсений не сдерживается: фыркает в сложенную ладонь. На протяжении всей поездки он держит там таблетки, выданные в качестве исключения для самостоятельного приема.       — Не страннее, чем поцелуй женщины и мужчины, — пожимает плечами Антон.       Троллейбус, всхрапнув, будто непокорная лошадь, тормозит на светофоре.       Если бы Антону сутки назад сказали, что он займется сексом в маскарадном парике, палец прокрутил бы в виске дыру. Однако спутанный волосяной кошмар снимается с головы только в санузле хостела, где для отвода ушей льется вода.       Арсений залезает в нагретую ванну, содрогаясь от посткоитального вздоха. Антон разглядывает черно-красный свитшот, который стирать желательно в отсутствие Сани, и гадает, как он докатился до жизни такой: все-таки минет в одежде — пережиток порно, не более. В хлипкую дверь уже не стучат, а колотят, рискуя раскрыть секрет Полишинеля.       Пусть родители относятся к партнерам Антона как им заблагорассудится: сын все равно прибежит с гонораром за концерт, повинуясь колотящемуся сердцу. Именно мама дарит на десятилетие семиструнку, именно папа показывает первые аккорды и мажет вонючим кремом мозоли на подушечках пальцев.       Горячей воды нет. Мама греет два чайника, вода из которых — порошок накипи и сладковатый привкус. Папа, растирая пергаментную кожу под шерстяной шапкой, шаркает по коридору с заложенной за ухо сигаретой.       — Так что теперь я у них на басу. А то до этого только на улице играл.       С любимой кружки Антона слезает рисунок: улитка, намалеванная водостойкой краской на школьном мастер-классе. Чайный пакетик закручивается в новую раковину над растекающимся слизнем.       — Неудивительно, что на большее ты не способен, — скрипит папа.       — Мы подумали, — мама подпирает пухлую щеку рукой в пигментных пятнах, — раз ты на учете в психиатрической лечебнице, может, проверишься на расстройства сексуального поведения?       — Тут и невооруженным глазом видно, — папа нацеливается носом на ухо, в котором на постоянной основе носится миниатюрный гвоздик — черная точка. Окс недвусмысленно намекает, что при зарастании прокола к следующему концерту она повторит болезненную процедуру.       — А, это для сценического образа, — Антон съеживается на своем табурете, будто быть выше отца в данной ситуации — кощунство.       — Сначала ухо проколет, — папа вытаскивает из кармана полосатого халата коробок спичек и, открыв шкафчик под раковиной, выбрасывает его в мусорное ведро, набитое банками от пива, — потом ногти накрасит, потом вообще с косметичкой ходить начнет. Тьфу!       — Как у тебя с личной жизнью-то? — мама, боязливо покосившись на мужа, надкусывает кирпичик халвы — один из гостинцев.       — Ничего серьезного, — Антон топит ответ в глотке чая.       — К соседям снизу дочка приехала…       Папа поводит носом с отвращением, выключая под чайником газ.       — Очень хорошая девушка! — жалобно продолжает мама. — Давай сходим, познакомимся!       — Я сейчас в группе, — Антон расковыривает дыру в клеенке, прилепившейся на века к столу. — Времени ни на что нет.       — Отстань ты от этого заднеприводного! — папа толкает таз с водой в сторону ванной.       Эхо в арке окутывает голову грязным полотенцем. Антон делает музыку в наушниках громче. Снег с песком лезет на ботинки — растаяв на мансарде, такая смесь разрисовывает союзку белыми кружевами. «Миссия по выпрашиванию сигарет у Сереги успешно выполнена!» — мигает уведомлением мобильник. Антон вытирает рукавом щеки, словно, кроме снега, по ним до сих пор размазана подводка.       Помимо подобревшего Сереги, первый концерт побуждает Окс сменить профессиональный гнев на милость. Она даже делает Антону предложение, от которого невозможно отказаться:       — На новогоднем корпоративе нужен коллектив из трех человек. Мы запишем на синтезатор готовую партию. На выступлении ты просто стоишь и притворяешься, что нажимаешь на клавиши.       Саня половину вечера дуется: приглашение Антона на ее вечеринку, пусть и вежливо, но отклоняется. Ученики Сереги комбинируют простые и сложные ударные рудименты, самые способные подбрасывают и ловят барабанные палочки. Арсений находит способ проникать в ванную комнату без очереди, имитируя рвотные позывы после капсул. Судя по участившемуся ночному петтингу, он на самом деле выводит лекарства из организма в принудительном порядке.       Из кучи аксессуаров в гримерке Антон выбирает карнавальные очки с линзами в виде пивных кружек. Как показывает практика «Солянки», клавишнику не пристало выглядеть осознающим происходящее на сцене.       Перед адвокатами, которые расстегивают после пятого салата ремни, Окс поет выше и нежнее, обнажая под защитным пластиковым футляром беспомощную женственность. Вокруг ее глаз мерцают блестки — непролитые слезы, перетекающие в утопающие аккорды. Серега барабанит спокойно, явно не торопясь к ящику вина, приложенному щедрыми организаторами к гонорару.       Дел, несмотря на подходящие к концу сутки и год, многовато даже для легкого опьянения — Антон выносит две бутылки из душного банкетного зала под пиджаком. Кроме алкоголя в контрабанду включена охапка елочных веток, обкромсанных ножом для масла с задней стороны чересчур пышного зеленого дерева.       — Сколько времени в Пензе?       — Девятнадцать часов сорок семь минут.       — Серега и Окс поехали на второй корпоратив, — Антон тащится по нечищенному тротуару, зажав телефон между плечом и ухом. — Я стопудово приду раньше.       — Наконец-то что-то конкретное, — пустой вздох: Арсений на мансарде один.       Посчитать бы минуты звонка, потраченные на молчание в трубку.       — Нашел тут две ушастые шапки: заяц и волк, — Арсений чем-то шелестит, затем звенят струны упавшей гитары в черном чехле. — Какую предпочтешь?       Рупор на фонарном столбе пугает громким началом праздничной песни.       — Не ту, которая тебе понравится, — пыхтит Антон, листая, как фотоальбом, витрины: подарок Арсению может оказаться где угодно.       Искомое тлеет в совершенно неожиданном месте: втором этаже торгового центра в шаге от магазина одежды. Антон, забежав в туалет, делает пару глотков вина для храбрости. Отдавая дань спортивной ходьбе, кружит около десяти минут по этажу. Вдох заливает щеки красным — шаг вперед, выдавливается полусипящее:       — Здравствуйте.       Девушка отрывается от созерцания витрины, на которой выгибают спины тощие черные манекены.       — Я не знакомлюсь, — она поддерживает живот, то ли оберегая ребенка, то ли собираясь пронести половину арбуза в кинотеатр.       — Я тоже, — заверяет Антон, призывая мозг формулировать короткие, отражающие самую суть предложения. — У вас просто пуговица… — потные пальцы грозят распрощаться с грузом под пиджаком. — Отдайте мне ее, пожалуйста.       — Вы нормальный? — девушка перемещает одну руку на воротник кардигана.       — Конечно, не за бесплатно, — со звоном бутылок, терпя впившиеся в кожу ароматные иголки, Антон лезет в карман. На ладонь захватывается часть гонорара из честно разделенных между им, Окс и Серегой денег за корпоратив.       Что-то во взгляде девушки тормозит, будто вариант «позвать охранников» уже не кажется идеальным.       — Я вязала эту кофточку сама, — говорится под оценивающим прищуром.       Антон добавляет еще три купюры, увеличивая стоимость подарка Арсения до неприличного числа. Точно влюбленность: человек в здравом уме так себя не ведет.       — Вы странный, — девушка, оглянувшись, забирает деньги и подталкивает Антона ко входу в магазин одежды.       Раздобыть там ножницы — плевое дело. Пуговица на ладони вспыхивает перед потрясенном собственной храбростью лицом новой жизни.       — Какие люди в Голливуде! — вокалист распавшейся группы преграждает дорогу участникам успешной сделки.       — Привет, — ошарашенно брякает Антон.       Со времен порванной Арсением фотографии вокалист отращивает бороду и волосы, стягивает улыбку в самодовольный оскал.       — Группа без меня не играет?       Антон мотает головой, силясь поднять язык: причина первоначальной ревности Димы и Арсения умеет разговаривать на языке простых смертных!       — Кто бы сомневался! — вокалист закатывает глаза, открывая в усмешке белоснежные зубы. — Кроме меня там никого достойного не было, — он тянет к себе лишенный пуговицы кардиган, обнимает ссутулившиеся под ним плечи. — Это Кристина, моя девушка.       — Ага, — старательно эволюционирует в человека разумного Антон.       — Мы тут просто болтали! — при этом лицо Кристины вопит о лжи.       Вокалист распавшейся группы смеется, словно разбегаются по сырым доскам паучки.       — Да кому ты брюхатая нужна?       — Ну чего ты?.. — неожиданно возвращается к Антону дар речи. — Красивая она.       Уж сколько раз твердили миру: не успеть ретироваться — получить по яйцам. Не очень сильно, так как холеная рука вокалиста не умеет сжиматься в крепкий кулак, но больнее, чем самые продолжительные роды в истории человечества. Кристина молчит про проданную пуговицу, наверное, догадавшись, что второй удар утопит их в виноградном море из хвои и разбитого стекла.       Арсений закидывает голову над открытой фрамугой, высунув язык. Снежинки падают на бледно-бумажную кожу, зарываются в темную челку. Если бы не урок, преподанный в торговом центре, Антон провел бы самые неприличные ассоциации между раскрытыми под густым паром губами и пострадавшим местом.       — Елочка! — пародирует героя пластилинового мультфильма Арсений, сунув полулысые ветки в стакан с водой. Снег покрывает еловые иголки с большей охотой, чем горячее человеческое тело.       — У меня есть для тебя подарок, — поставив бутылки в чистый казан, Антон копается в куртке и пиджаке, с каждым пустым карманом холодея.       Арсений сначала вытягивает руки, готовый принять коробку вселенских масштабов, затем, подумав, подходит ближе и подставляет только сложенные ладони.       Антон выуживает пуговицу, подносит ее к голубому свету под фрамугой. Завороженный Арсений встает на цыпочки, опираясь локтем на подставленное плечо.       — Шаст, там тонет фрегат!..       Пуговица залита эпоксидной смолой: в торговом центре — предрассветными облаками, на мансарде — штормовыми волнами. Тень морского судна погружается за изогнутый горизонт.       — Признаться, это лучший подарок, — глаза Арсения наполняются стекающим по крыше вечером. — Посмотрим, как Сане понравится ее пришивать.       — Чего?       — Давай посмотрим фейерверки, — Арсений пихает пуговицу в рот, за нижний клык, потом отвлекается на шапки зайца и волка, разложенные на матрасе.       — Давай, — Антон шагает следом, снимая пиджак. — Я уговорю Серегу, когда они начнутся.       Арсений приносит к припорошенной мокрым белым «елочке» два матраса, плеер, сигареты с зажигалкой и гитару в черном чехле.       — Чем будем заниматься?       Антон чувствует занесенную над головой нокаутирующую перчатку сна — положив сигареты и зажигалку под подушку, он с наслаждением вытягивается на спартанском ложе.       — Разбуди меня, когда Серега и Окс придут.       Арсений садится на свой матрас, щекотно водит по ноге пальцем.       — Будешь бухать?       — Конечно. Со всеми. С тобой, — Антон, прикрыв глаза, гладит собранное на животе розовое худи. Случайно попадает по промежности — Арсений возится со скрипом денима по матрасу, судя по изменившемуся дыханию, выгибая спину.       В громком настоящем он дышит прерывисто, раскачиваясь с прижатыми к подбородку коленями.       — Ты чего? — Антон, щурясь, взирает на Окс у плиты и Серегу, волочащего к ней от ударной установки табурет.       — Они сказали не будить тебя до без пяти минут двенадцать, а ты сказал разбудить, когда они придут, — с нарастающей тревогой в голосе перечисляет Арсений. Выдыхается почти всхлипом: — Я запутался!       — Все нормально, — Антон хлопает по превратившемуся в комок костей и мышц плечу. — Я сам проснулся.       — Да давай еще ты его утешай! — взрывается Серега, расчесывая бороду. — Таблеток ему не скормишь теперь, сука!       — Шампанское не открывается, — Окс вкладывает в напряженную маленькую руку чашку. — Надо разогреть горлышко бутылки. Сходи за кипятком, пожалуйста.       Серега вылетает с мансарды, как пробка под давлением газированной струи — красивый, но грязный способ начать новый год.       Антон встает, растирая лицо. Арсений раскачивается, как взбесившийся метроном.       — Тут несколько салатов, — Окс показывает на пакет у плиты. — Еще бутерброды с икрой и красная рыба. Выпивка лежит в тазу со льдом.       Грохот, который можно подставлять в фильмы про апокалипсис, производит Саня у входной двери. На сетчатых колготках тает снег, на осоловевшем лице метафорически накорябано «бухая в щи, в зюзю» и далее по списку.       Окс с трудом не переходит на бег — вовремя не дает байкерским ботинкам пройти дальше коврика. Саня перегибается через ее руки, поднимает лицо, фиолетово-желтое от потекшего макияжа.       — А знаешь, Тоша, как Окс познакомилась со своим мужем? — голова, тяжело мотнувшись в сторону Арсения, повисает на тонкой шее. — Видишь, я называю его как хочу, и ты мне не указ! — Саня пинает пустоту. — Я не буду называть тебя Арсением, понял? Ты просто псих, если до сих пор не доходишь своей больной башкой, кто ты для меня!       Окс начинает оттаскивать Саню ко входной двери. Антон вздрагивает, делает было шаг назад, но внимание королевы этого вечера вновь забредает на его территорию.       — Тоша, слушай! Муж Окс, — в улыбке видны зубы, испачканные черной помадой, контрастирующей с красной на губах. — Этому ублюдку повезло найти меня в парке, когда я вскрылась.       Окс выталкивает Саню за порог — руки со сломанными ногтями цепляются за дверной проем, на мансарду летит крик, срывающийся к концу выдоха на астматический хрип:       — Единственный раз, когда ему не было на что-то по фиг! И пока меня в больничке откачивали, Окс с ним трахалась! Носила ему жратву и трахалась!       Такой затрещины Антон не слышал никогда: кажется, под жесткими пальцами разрывается кожа. Саня падает внутрь мансарды плашмя, держась за щеку. Другая рука закрывает зажмуренные глаза.       — Вот мое имя… — она икает, подавив глухое рыдание. — Саня. Потому что Окс — это Оксана. Я хотела быть ее частью. Вот она… — Саня, шлепнув ладонь на линолеум, оглядывается, ища взглядом перекладывающую на плите посуду Окс. — Девушка, без которой я не хотела жить.       Антон упускает из вида, как в разные стороны разводятся его руки, словно без ведома хозяина желая помочь разным людям. Мышцы горла сокращаются, пытаясь вытолкнуть что-то вразумительное.       На пороге мансарды — Серега. Округлив глаза, он бросается вперед. Кипяток выплескивается у елки, у распахнутой фрамуги.       — Горим!