Соблюдайте хоть что-нибудь

      Арсений в прямом смысле спускает зарплату Антона в унитаз: голубые продолговатые таблетки гибнут в спиралевидном канализационном течении. Унитаз срыгивает опустошенным бачком. Кнопка смыва стучит вхолостую.       — Главное, что правильно.       Антон массирует плечо, распиленное ремешком чехлов от аппаратуры, запрыгивает на стиральную машину — задатки медлительности, не желательной при использовании хостельного санузла.       — Ты же не хочешь со мной расставаться? — Арсений бросает коробку на прорезиненный коврик, с наслаждением прокручивает пятку на плоском картоне.       — При чем здесь твои лекарства? — Антон сует в рот сигарету, просто чтобы не сорваться. В тепле ноги покалывает, на распухших руках чувствуются только подушечки пальцев.       — А Сереге мы ничего не скажем, — мурлычет Арсений, покачивая бедрами, приближается. — Ты понимаешь.       — Я ничего не понимаю! — опровергает Антон, поправляя съезжающий на несерьезный для разговора уровень взгляд. — Сначала ты боишься этих своих… — кончик сигареты чертит перед носом Арсения лемнискату. — А потом не пьешь то, что тебе выписал врач!       — Это таблетки от всего. Это для нас опасно.       Антон морщится, словно вытаскивает жвачкой пломбу из зуба. Теплая плитка ластится к онемевшим на морозе пяткам — прочь по ней, от обжигающего дыхания на шее, за дверь, к ропоту ночной очереди.       Серега стаскивает по лестнице ведра, наполненные хрустящими черными корками. Антон крепит сигарету за ухо, пока Арсений выбивается вперед, протягивая руки к непосильной для такого маленького человека ноше.       — Поскребешь потолок? — взгляд Окс над маской из марли ловит обернувшегося на лестнице Антона.       Серега с Арсением спускаются дальше, переговариваясь на нарастающей громкости: в последние недели они только и делают, что дискутируют без намека на компромисс.       Уши стен вместо сажи и копоти затыкает раствор, шипящий при соприкосновении с мусорными мешками на полу. По углам рассыпан уголь, словно кто-то не убирает его после пожара специально. Окс, передав Антону веник и кусок марли, направляется к тазам с нефтяными пятнами пропитанной гарью одежды, доливает из канистры мутную жидкость — клининговая компания и химчистка в одном помещении.       Ужимки певчих пташек, гадящих на мусорные пакеты через отверстие в крыше, пресекают отрывистые вздохи веника. Антон таскается со стремянкой по всей мансарде, расчесывая этим прототипом домового потолок. Серега приносит ведра, отгоняет от двери Арсения.       — Без маски нельзя!       — Он же на последнем издыхании!       Пятно розового худи из дверного проема так просто не стереть. Антон показывает большой палец, машет веником к лестнице, мол, нечего здесь делать. На голову пикируют темные хлопья, которые Арсений вычесывает пальцами долгими ночами в микроавтобусе, когда суточная норма сигарет выкурена и мышцы отказываются реагировать на произвольные импульсы серого вещества.       — Твои волосы сопротивляются, — восхищается он во мраке, разбавленном вонью автомобильного ароматизатора. — И мне так нравится их укрощать!…       — Сколько времени в Сыктывкаре? — опустив мобильник на грудь экраном вниз, Антон чешет затылок о шов на джинсах Арсения: ни на чьих коленях он не располагался раньше с таким комфортом.       — Один час сорок две минуты.       Бледно-бумажное лицо оскверняется желтой грязью, сброшенной с ближайшего фонаря. Арсений, взглянув на растрепанный пучок за креслом водителя, добавляет:       — Ты загадываешь из одного часового пояса.       — Он выпил таблетки? — допрашивает Серега, щелкая кнопками магнитолы.       — Да, — слишком быстро для правды отвечает Антон. — Я слежу за ним, все нормально.       Участок кожи на голове натягивается, вспыхивая поверхностным уколом — Арсений вырывает волнистый волос с корнем.       Физический недостаток скрыть легче, чем психический. Однажды Серега поймет, что пот давно не пахнет аскорбиновой кислотой, стекая струйками на обивку сиденья. Антон накрывает себя и Арсения курткой, чтобы превратиться в одну неподвижную гору с вулканической гематомой, поднимающейся из сейсмических недр. Если пространство — струна, то его разрыв пульсирует только вопросом времени. Часы отмеряются ударными соло, штормом низких глухих толчков.       — Давай поищем фейерверки.       — Давай.       Хорошему хозяину со своей собакой и не снится эта прогулка по неподвижному пейзажу. Ботинки наполняются снегом, ресницы зашиваются кристаллообразными стежками. Антон жует сигаретный фильтр, к концу безуспешных поисков обнаруживая, что пар, вырывающийся изо рта, — ядовитый дым. Арсений отламывает сухую мертвую веточку и тоже «курит», повторяя зачеркнутые недовольством линии бровей и губ.       На дне бесцветных суток всегда отыскивается что-то хуже. К утру на рукавах толстовки змеятся смещенные сжатыми зубами волокна. Пока Серега разъезжает по урокам, Антон скоблит каждый квадратный сантиметр на потолке мансарды — к вечеру неуправляемые руки настраиваются на концерт в переходе. Нос врастает в корпус гитары, не испытывая острого интереса к определению осени и виду сжигаемого в небе транспорта. Поиски микроавтобуса героем боевика, но энергичный саундтрек меняется на Сережин голос и помехи в динамике, — замечательная нагрузка на мышцы ног. В зеркале хостельного санузла тело Антона принимает очертания, которые в простонародье обобщаются термином «фигура». Жаль, у Арсения морфология человека в списке интересов пылится на одной из последних позиций.       — Не боюсь! Я их не боюсь! — пускают корни в трехчасовой сон судорожные восклицания.       — Не боишься, — подтверждает Антон, размышляя о пироге с мясом: после падения в грязь его следовало бы там и оставить, а не есть на страх и риск для желудка.       — Нет, не выдержу! Я устал один!       — Один? — Антон накрывает чужие слова ладонью, чтобы тише звучали. Салон микроавтобуса дышит желанным отдыхом.       — Ты же… — Арсений перекатывается в зазор между креслами, чуть не застревая в механизме плечом. — О тебе можно рассказывать бесконечно. Целую сказку.       — Я ничего не понимаю, — повторяет Антон, с какой-то болезненной жадностью, словно цветок на высохшей земле, впитывает неотступные прикосновения губ.       Пинок в бедро — при пересечении целомудренной границы Саня с соседней «походной кровати» не постесняется зарядить крепкой, в отличие от нарощенных ногтей, пяткой чуть выше. Антон не напрашивается на случай, если она догадается обрушить удар сверху. Крашеные волосы смешиваются с русыми прядями Окс, которые спускаются водопадом с разложенного переднего сиденья. Теснота не предусматривает обиду, но не исключает зависть к тем, кто при наличии дома ночует в микроавтобусе.       — Я больше не могу.       Глаза у Антона на мокром месте, и Серега, контролирующий процесс установки нового окна, не собирается строить плотину на пути подступающих слез:       — Арсений не изменится. Это навсегда.       Антон роняет пистолет для монтажной пены вместе с зашипевшим баллоном, ждет, пока торчащая из-под марли бородка поднимется вслед за подающей рукой.       — И что мне делать?       — Любить, — Серега нетерпеливо покачивает стремянку, будто проверяет ее на устойчивость.       — Я не умею, — Антон спускается на слой мусорных пакетов, доставая пачку сигарет.       — А что ты умеешь?       Окс сбрасывает резиновые перчатки и принимается завязывать волосы, перехваченные ослабевшей резинкой.       — Наши семьи дружили, — Серега захлебывается шепотом, выжигая произнесенное с языка. — Моя мама, его бабушка и дедушка. Первый психоз, — марля выпирает от опустошающего выдоха, — был ужасен, и Арсения сразу госпитализировали. Я сидел на кухне и слушал, как они говорят, что его не потянут.       Антон попадает пачкой в карман с пятого раза, опустив пистолет с монтажной пеной, как разряженное оружие.       — Арсения выписали. Все во дворе знали, что он психически больной. Я с ним общался, но… — Серега машет маленькой рукой. — Забудь эту ситуацию.       Антон кивает, отступая от повалившей из отверстия в крыше пелены мокрого снега. Окс выносит тазы на лестницу: с лестничной площадки доносится предложение Арсения-джентльмена.       — После второй госпитализации его выписали в интернат. Я, блядь, не мог поверить! — Серега хватается за стремянку, сводя брови. — Он — рядом с дурачками, не умеющими складывать два и два!       Шаги на лестнице стихают — Антон перестает оглядываться на дверной проем.       — Я со всеми подружился, — пересмеивается с ветром Серега. — Я проводил там больше времени, чем дома. У Арсения не было выпускного, поэтому я взял его на свой.       Загородив нос рукавом, на мансарду заглядывает Саня.       — Лучше бы я этого не делал.       — В смысле? — Антон фиксирует в мысленном кадре ногу, обтянутую черной мелкой сеткой.       — Арсения по возможности нужно изолировать от общества. Для его же безопасности.       — Ага. Он жестко пугается, — Антон поводит плечами: кадр меняется на треугольный осколок, ограниченный рамками диминой кухни.       — Я, когда закончил институт, сразу оформил над ним опеку.       Три голоса на лестничной площадке играют в догонялки, прыгают по стенам.       — Так что нам только это и остается, — с облегчением тарабанит Серега.       — Что?       — Любить.       Саня и Арсений вносят пустые тазы, упрямо уцепившись за разные их края. Окс смеется, но при взгляде на Серегу видимая половина ее лица излучает безумно важную и серьезную просьбу.       — Арсений, без маски! — Серега указывает на дверной проем.       Антон плетется на лестничную площадку третьим.       — Полгода уже прошло. Пора.       — Нельзя! — восклицает Арсений, его глаза расширяются от ужаса — вылитая собака из сказки про кремень и огниво. — Не после того, как появился он!       — Я тебя буду навещать, — вклинивается Антон с полным сознанием собственной важности.       — Он будет, — тон Сереги ставит на обещание нестандартное применение барабанных палочек.       — Шаст, ведь ты за меня, за меня? — Арсений поднимается на цыпочки, заглядывая в глаза, шепчет безрассудно, порывисто: — Вот скажешь не ехать — никто меня туда не затащит!       Серега складывает руки на груди. Антон таращится на пистолет для монтажной пены: неодушевленным свидетелям высказываться не запрещено.       — Молчишь? — вскидывается Арсений, делая шаг назад.       — Пора, — затягивает на шее разговора петлю Серега.       Ковер заглушает шаги — Арсений бежит по лестнице беззвучно, припадая на перила.       У кого-то сентиментальная техника функционирует на гальванических элементах. Если выиграть в лотерею фортуны, уносить прочь от социума будет на воздушном потоке китайского вентилятора без всякой возможности выдернуть шнур из розетки. Антон устает держать Арсения за руку, не давая продолжить полет.       Затяжки отрывистые — сейчас между зубами останется фильтр, а красноватая табачная пыль устремится на ковер, к дырам с черными краями и облакам въедливой гари. Ступенька пожарной лестницы имеет клетчатый узор, поэтому пепел остывает на ней в шахматном порядке.       Занятие Арсения представляется издалека не менее странным: в сложенных ладонях он несет моющий раствор для Окс или воду для Сереги. Капюшон розового худи сползает с головы, освобождая напуганные светом темные пряди. За эту ночь дверь микроавтобуса дергается дважды. Антон отворачивается к Сане, но слух терроризируется отчаянным шепотом и строгими отказами с опущенного водительского кресла. Проглотить язык за ненадобностью — и ничего не случится, потолок трудолюбивого работника не потеряет.       Окурок, смоченный плевком, умирает на ступеньке пожарной лестницы. Арсений, ссутулившись, поворачивается к нерастаявшим клубам дыма и пара — счастливой вальсирующей паре.       — Я бы в обычной жизни тебе об этом не сказал…       Окрепшие ноги переходят в сберегательный режим, зато шея вытягивается, как у страуса.       — Но пуговицы — это не главное, — Арсений смотрит в собственные ладони, на вырванную с мясом из цилиндра часть коллекции. — Их можно выкинуть, спрятать, и даже если сильно захотеть, они не появятся.       — Ты пришел поговорить со мной о пуговицах? — совсем не удивляется Антон, ища взглядом найденные у безымянной речки экземпляры.       — А ты слушаешь? — кривится Арсений. — Из них больше никто не слушает!       Будь Антон подростком, предложил бы вместе убежать, уйти по автостраде с санками и чемоданом.       — Мне совершенно не жалко, — Арсений выставляет руки за перила, над ковровой спиралью. Бледно-бумажные пальцы раскрываются с трепетом, будто взлетает мотылек.       Крик Антона где-то там — в дожде падающих сквозь пролеты пуговиц.       — Куда ты смотришь? — Арсений в нервном возбуждении то приближается, то отступает, исполняя какой-то пугающий танец.       — Твоя коллекция, Арс, — похожие эмоции Антон испытывает при виде игрушек в мусорных баках.       — И что? И что? — на разные лады повторяет Арсений.       Серега выглядывает из мансарды и, убедившись, что все живы и здоровы, затаскивает бородку в марле обратно. Антон собирает рукав розового худи в кулак: кожа под темными щекотными волосками пестрит укусами.       — Они ничего не значат.       Все лица вблизи напоминают мифических циклопов. Здесь голубой и розовый — влажный и дрожащий. Веки по привычке смыкаются, чужая ярость пузырится на губах. Сложно определить, убивают они или спасают, делают искусственное дыхание или загоняют в легкие углекислый газ.       Жители теплых стран несправедливо считаются самыми страстными и любвеобильными. В промерзшем вонючем подъезде не заняться ничем, кроме поиска пуговиц на первом этаже. Антон зажигает на телефоне фонарик: Арсений бежит от светового круга, наваливается сзади, бессовестно лапая все напрягшееся и все к ласкам равнодушное.       — Буду лечиться, — шумит над ухом, словно летний ливень, тихий смех. — Ты же никуда не денешься?       — Никуда.       В психиатрической больнице на входе висит стенд, информацию с которого можно сшить в новый том «Войны и мира». Антон переписывает разрешенные и запрещенные к передаче продукты, правила свиданий — охранник с каждой минутой щурится все подозрительнее.       Люди его профессии остро реагируют на быструю ходьбу и размахивание руками. Антон в последние дни так и передвигается, не выпуская из потеющих ладоней листов пляшущего рукописного текста.       На госпитализации Арсений притворяется марионеткой, повисая на хмурых санитарах. Он предлагает Антону поцеловаться прямо перед воротами больницы — в сторону сексуальных меньшинств никто бы и не пикнул. Психам такие невинные шалости прощаются, в отличие от пропущенного приема медикаментов. Антон успевает заглянуть на двор, прежде чем за очередной «Скорой» смыкаются тяжелые створки.       Сереге удается бродить по мебельному гипермаркету, не выдавая своего острого желания перейти в продуктовый, к закупке провианта для Арсения. Окс перечитывает список скучных покупок, пока Саня проверяет мягким местом жесткость матрасов. Антон показывает нужные отделы на пальцах, раздуваясь от гордости: идеальное ориентирование на местности, от частых встреч с которой в глубине глаз, наверное, натерты мозоли.       — Эй, красавчик, не хочешь полежать со мной? — длинные фиолетовые ногти стучат по матрасу в василек.       Антон мотает головой, ведя пальцем по сошедшему со строчки «сахар песок — до 1 кг».       — В микроавтобусе ты был более приветлив, — Саня падает на кровать спиной вниз.       Просьба о больничном свидании приходит с опозданием: режим дня восстановлен, образ Арсения очищен от неприятных деталей. Антон берет собственные чувства под уздцы на выборе букета. Уходящий февраль в пароксизме отчаяния хватает за куртку и отстает только перед закрытой дверью.       Арсений в пижаме на кнопках беседует со словонепробиваемым санитаром. На родных губах вихляется насмешка, призрачно-бледная рука обозначает похлопываниями и поглаживаниями однозначное панибратство. Антон силой воли приклеивается к спинке стула: ждет.       — Пошутили и хватит, — договаривает Арсений полубоком, случайно или специально игнорируя посетителя.       — Привет, — горло шелестит пустыней Сахара, — как дела?       Из-за подтянутых белой повязкой волос взгляд кажется глубже, удивленнее. Арсений, вздрогнув, пятится, щиплет на висках кожу.       — Все нормально? — Антон спрашивает себя, Арсения, санитара и забеспокоившееся окружение.       — Для чего вы меня сюда привели?       — Подождите, — жестом останавливает поднявшегося было со стула Антона санитар.       — Для чего вы меня сюда привели?! — повторяет Арсений с надрывом. Его руки за головой переплетаются, словно змеи.       От стены отходит охранник, у которого из щетины торчит зеленая полоска укропа.       — Ты! Уходи!       Санитар что-то сжимает в кармане, поправляя съехавшую медицинскую маску потугами языка. Арсений разгибается, направляется к Антону ужасно быстро: его глазные яблоки помечены красными пятнами лопнувших сосудов.       — Выбрасываю таблетки.       Голос и прикосновение окутывают полностью — Антон застывает. Кольцо сотрудников медленно смыкается.       — Выбрасываю таблетки, а они делают уколы. Это опаснее.       — Арс, я…       Поцелуй глубокий, но быстрый: Антон проталкивает за щеку переданную нестандартным способом пуговицу. На прокушенной нижней губе наливается капля крови.       — Для чего вы меня сюда привели?! — Арсений отворачивается, зажимая уши ладонями.       Санитар атакует пижаму шприцом, охранник, кряхтя, оттаскивает Антона. Сбоку женщина, одна из посетительниц, голосит, не переставая, про бешенство.