Соблюдайте хоть что-нибудь

      Дима сторонится, домофон пищит — Антон на пороге горбится, как все высокие люди в дверных проемах. Этажи, словно серые коржи, пропитываются влажными пятнами на бетонном полу.       Пролеты горячо дышат в затылок, поэтому к концу лестницы тянет перейти на бег.       — Ты готов?       Рельеф стены заносит смычок над курткой, резинка штанов от резкого выдоха слабеет.       — Я не за этим пришел, — Антон уклоняется от поцелуя, шагнув на кухню. Нутро протестует тремоло трепета, нервным ознобом.       Дима обжимается с вешалкой, составляя из верхней одежды сосредоточенную композицию. Лампа на кухне загорается не сразу — спустя проникновение в манжет уходящего дня, наглого гостя, не понимающего намеков.       — Я с Полиной расстался, — Дима зажигает под чайником газ, сводя лопатки. Складки белой рубашки на спине меняются, как черты лица. — Если тебе интересно.       — Ну, поздравляю, — бормочет Антон, вглядываясь сквозь очищенную решетку плиты в голубые огоньки.       — Будешь бутерброды?       — Просто чай.       Дима, распахнувший дверцу холодильника, с беспокойством хмурится.       — Спасибо, — Антон чешет макушку о рельефную стену, облизывая губы.       Горячего напитка все меньше — так убывает время в песочных часах.       — Что случилось?       — Я по нему скучаю, — шепотом признается Антон, перемещая ручку чайной чашки на «девять» по часовой стрелке.       — И пришел ко мне? — Дима отодвигает посуду на центр стола, подсаживается ближе.       Пульс сбивается на унисон, и кажется, будто в такт сердцу бьется свет. Кухня состоит из его полос под отяжелевшими веками. Теплые руки прорастают в плечи, забираются на шею — медленно, настойчиво.       Если кто не знает, Дима — гребаный стратег.       Антон стряхивает пепел в баночку с остатками коричневого крема. Простыня жухнет от никотина, и тени на ней нежатся болезненно-желтоватые. Их безликие предшественники более подвижны: сплетенные ноги, соединенные профили — насаженные друг на друга тела толкаются под одеялом. Несколько минут перед сном увлекают в ночь, намотав на кулак пучок нервов. Утро топит Антона в мигрени, словно слепого щенка в бурном течении реки.       — Откуда ты ее взял? — Дима смотрит на баночку с остатками коричневого крема, заложив руки за голову. Его одеколон спит до будильника: спальней коронуется дым, вращающий клубами наподобие средних пальцев перед открытой форточкой.       — Я в ванной нашел, — отчитывается Антон, оживляя мобильник на прикроватной тумбе: Серега замечательно дрыхнет с десятью пропущенными вызовами.       — От Полины осталось.       — Угу.       Дворник с жутким хрустом возит лопатой по тротуарам.       — Не поверю, что у тебя с этим психом что-то было, — заводит ежедневную шарманку Дима, устраиваясь поудобнее.       — Не верь, — в который раз увиливает от откровений Антон.       В остывающей ночи распевается будильник. Дима садится, судя по угрюмому сопению, вляпывается в использованный презерватив на линолеуме.       — Тебе что-нибудь нужно?       — Иди уже.       Но Дима, обойдя кровать, тянется губами к щеке или оцененному по достоинству пирсингу. Антон выдыхает дым через нос, с полным равнодушием разглядывает противоположную стену.       Это добровольное заключение смакуется на кончике языка, сочится из пустых шагов по квартире. Мечты заперты в экране окна, и место спасителя против воли занимает отчаянная ебля через всех, кто разделяет и властвует. Нужно ждать одиннадцать часов до возвращения Димы и пятнадцать — до того, как напряженные тела снова вопьются друг в друга.       — Ну наконец-то! — Антон мгновенно отвечает на входящий вызов.       — Я не знаю, что ты хочешь услышать, — выговаривает Серега. — Он болен. Сначала говорит, что не может без тебя и вообще лечение бесполезно, а в конце свидания твердит, что видеть и слышать тебя не желает.       — Я понял, — Антон сникает, будто изо дня в день слышит что-то другое.       — Дмитрий Темурович все равно не разрешил бы…       — Да я понял! — повышает голос Антон, свозя кожу на лбу о рельефный узор обоев.       — Окс планирует концерт, — продолжает однажды жужжать трубка. — Мы хотим тебя представить.       — Я не думаю, что смогу.       — Ты для нас не просто, — Серега замолкает, углубляясь в психологию человеческих отношений, — спутник Арсения. Честно скажу, я соскучился!       Рука, протянутая для закрытия форточки, останавливается на полпути: в пыльной сетке путается солнечный луч. Антон шумно выпускает из ноздрей воздух, чувствуя дернувшийся вверх уголок рта.       — Хорош прятаться по бывшим! Ты нужен нам как друг!       — И как знающий ноты басист! — выкрикивает Саня перед легким, словно вступающая в права весна, смехом Окс.       Антон выходит вместе с Димой и бежит от взгляда бывшего прочь, на восстановленную мансарду. С утра на снегу лежит ледяная корка, тени на ней — голубые.       Серега разрешает курить под фрамугой параллельно с разучиванием партий. Удивительно, но практически каждая узнаваема и наряду с вокальной лидирует. Окс на общих репетициях либо работает, либо тычет карандашом в нотную тетрадь. Саня перестает ходить к себе домой и затаскивает на мансарду огромный фиолетовый чемодан и гитарный чехол в символьных нашивках.       Она ложится совсем рядом, на матрас Арсения, пихает в живот под законно полученной простыней.       — Окс попросила, чтобы я перед тобой извинилась.       — Я и не обижался, — Антон, готовый провалиться в сон, не закрывает глаза из банальной вежливости.       — Ты прав. Прошлое надо оставлять в прошлом, — пальцы Сани забираются под рукав худи, поглаживают шрам.       Антон морщится от неприятного ощущения: скрежета ногтей по рубцовой ткани. Крашеные волосы щекочут висок, с мокрым звуком раскрываются в прохладном полумраке девичьи губы. В наушниках кончается плейлист — самое время запустить его снова.       Иллюзия побега: тюрьму в голове никто не сносит. Антон шатается по городу, выкуривая по несколько пачек в день. Сигареты дешевые — в рот переезжает на постоянное место жительства привкус картона из вторсырья. Кружится голова, поэтому иногда приходится отходить к стеночке и, оперевшись на собственные колени, разглядывать землю.       И Антон не верит в реальность происходящего, когда видит пуговицу: самую обыкновенную, гладкую, лежащую под сточной трубой, заляпанную коричневыми пятнышками. За нижним клыком новый экземпляр коллекции не путешествует только из-за гигиенических соображений.       Целесообразность свидания Дмитрий Темурович определяет исключительно на территории больницы — дальше все низвергается до жалких рекомендаций. Таблетки и уколы в большом мире не значат ровным счетом ничего, и Арсений, ведомый Серегой под руку, прямое тому доказательство.       Антон вместе с Саней и Окс торчит за оградой, перебирая зябнущими на ветру пальцами. Стенд в больничном вестибюле предупреждает, что при невербальном общении с больным следует избегать резких движений. Желудок подражает взволнованной змее, не заботясь о сохранности уничтоженной перед выходом тарелке плова без риса.       Бледно-бумажная кожа над розовым худи истерта, словно на ней долго рисовали и стирали оставленные линии ластиком. Взгляд ищет опору, восточные моря погребены за холодным стеклом роговицы. Арсений вымыт, причесан, выглажен и отполирован — вещь из химчистки, которая, кажется, никогда не будет прежней.       Небо нависает над потрепанным снегом ослепительно белое. Антон натыкается на мусор, выглянувший изо льда, чуть не падает, шагая вперед. Серега продолжает путь в одиночестве.       Арсений смотрит долго, прижимая ладони к вспыхнувшим щекам, потом опускается прямо на середину тротуара, подтянув колени к подбородку. Его джинсы — цвета высветленного асфальта, присборенные теперь на бедрах.       — Я тебя обниму, ладно? — Антон нагибается, протягивая руку, затем и вовсе садится рядом. В пальцы вонзаются осколки аскорбиновой кислоты.       Арсений улыбается, прикрывая глаза. Мимо шествует женщина с огромной сумкой, пробивая широкими каблуками лед.       — Зеленый троллейбус ходит?       — Ходит, — Антон сжимает объятия крепче: про них на больничном стенде ничего не написано.       Арсений, отыскав взглядом чемодан у ног Окс, поднимается, подает трепещущую руку.       — Не спрашивай, — смеется Антон, отряхивая штаны. — Просто давай.       Улика поджога описывает в воздухе дугу, скрываясь в высохших зарослях. Зеленая травяная плесень, зацветающая снегом, землистый берег в ямках — не более чем временная декорация для безымянной речки.       — Пуговицы здесь не сами появляются.       — В смысле? — Антон застывает, как пойманный с поличным воришка.       Арсений щурится, складывая руки на груди. Шаги вокруг да около, неотрывный взгляд, от которого ниже пояса наряду с температурой возрастает напряжение.       — Это не я придумал, — сдает все предприятие Антон.       — Мне все еще интересно их собирать.       У Сани — своя коллекция в фиолетовом чемодане. Она достает кольца и нанизывает на растопыренные пальцы Антона.       — Для сценического образа!       Окс на предупреждение Сани не реагирует: пылая благородным гневом, высыпает на пол из пакета блестящий дождь. Логотип «Последам» напечатан…       — Коллеги посчитали, что это смешно! — Окс хватает упаковку презерватива, потрясает ей в пропахшем гречкой с обеда воздухе, чуть не плача.       — А почему бы и нет? — хихикает Саня.       Серега скрывает смех в черной бородке, Антон, пожав плечами, прикалывает новую позицию сувенирной продукции за краешек к худи, прямо на иголку значка. Арсений со своего матраса закусывает губу, разложив около чемодана непришитые пуговицы. Антон, вздохнув, жестами показывает вероятную очередь.       Концерт планируется в неделю оттепели — если синоптики врут, Серега барабанных палочек не пожалеет. На саундчеке без тепловых пушек Антон в теплой кожаной куртке потеет, несмотря на охлажденный сумерками воздух.       Ханна завернута в легкий плащ, колыхающийся с той же частотой, что и брезент. Саня сверкает ногами сквозь сетчатые колготки, бегая с выключенной электрогитарой по лестнице. Арсений с чемоданом всегда оказывается на первом этаже быстрее.       — Мы в школе вместе учились, — Серега не может оторваться от критического осмотра собранной ударной установки. — А это Антон.       — Заочно знакомы, — Ханна вытаскивает из большого кармана белую гладкую ладонь.       — Ну да, — краснеет Антон в аккуратном рукопожатии.       — Вы — любовник Арсения, верно? — понижает голос Ханна, метнув взгляд на лестницу.       — Да нет, наверное, — волнение разбавляется попытками сдержать смех. — В смысле, я не знаю.       — То есть как?       Серега оборачивается с неменьшим удивлением.       — Ну, никто из нас не предлагал… Быть любовниками, — Антон не заикается, но с минуты на минуту эту упущенную речевую особенность организм протестирует.       — Это не так уж и важно, — Ханна, заметив смущение собеседника, меняет тему: — Только скажите: с вами он счастлив?       Антон подтягивает ремень на плече, задевая тяжелую продевку в мочке. Если он когда-нибудь будет писать песни, то на философскую тематику ни под каким предлогом не замахнется.       — Останешься? — спрашивает Серега, возясь с педалью.       — Нет. Не мое, — Ханна кивает подошедшей Окс, явно от чего-то воздерживаясь. — Дочь хотела увидеть.       Саня бродит среди стекающихся зрителей, иногда заходит за ударную установку, чтобы оправдываться в потертые мембраны от нечего делать.       Сегодня концерт начинает Антон.       Знаменитый басовый рифф — семь нот. Первые два такта, задающие ритм и Сереге, и Окс, и Сане, и толпе, пока безмятежно гудящей, играются в одиночестве. Антон поднимает взгляд на Арсения: в кармане его джинсов припрятаны новая пачка сигарет и зажигалка. Бледно-бумажные пальцы сложены у радостной улыбки, по яркости не уступающей мощному прожектору.       Серега напоминает о постоянном течении времени воспитательным толчком. Кажется, что барабанная палочка протыкает кожу и попадает через ребра в легкое: Антон сопит так, словно из него выходит воздух.       Раз-и, два-и, три-и, четыре-и.       Антон не имеет ничего против того, чтобы утечь ручейком пота вниз или вверх по лестнице. Руки пока с силой трения дружат, но от обращенных на бас-гитару глаз грозят покинуть память табы.       Два такта сыграны — присоединяется Серега, ритмично давящий на педаль. Всеобщее внимание не отпускает Антона, играется с ним, как кот с мертвой мышью.       Арсений, целующий после последних репетиций окольцованные пальцы, сравнивает: человек с акрофобией вынужден подняться ненадолго на лестницу. Вверх — быстро, почти бегом, вниз — постепенно замедляясь, но все еще сдержанно.       Окс будто участвует в перетягивании вокала с неизвестным противником. Саня, баюкая собственный инструмент, бросает через плечо восхищенные гримасы.       Здесь нет припева, только вступление ритм- и соло-гитар, которые повторяют на своих струнах рифф Антона. Толпа не знает слов, поэтому около сотни губ пропевают эту же мелодию снова и снова.       Два такта перед следующим куплетом не пугают. Потребность в курении бледнеет: Антон дышит звуковыми волнами внимания, подступающей к горлу славой. Слова — что-то про особенное чувство в костях, призывающее найти дом — грозят размазать по полу в клубах перегара и влажного холодного воздуха.       На втором вступлении Саня смещает партию наверх, и там издевается, усложняет, флиртует, передразнивает бас порядком осмелевшего Антона. Окс ободряюще опускает ресницы, отвернувшись на миг от микрофона. В мрачном расположении духа пребывает только Серега со своей педалью и только иногда оживающими барабанными палочками.       Краткое завершение, овации, буря, безумие — Антон улыбается не публике, а себе внутреннему, прошлому, подыхающему в тисках перехода. Теперь абсолютно все должно измениться. Или кто-то просто обязан все изменить.       Все шансы на исполнение подобного предназначения присутствуют у Арсения, подскочившего с последним аккордом столпом разноцветных огней его любимых фейерверков. Антон пытается сказать взглядом слишком многое. Через буквальные и переносные значения розовое худи и чемодан размываются, как воспоминание о сне.       И никто здесь не ревет от радости.       Дальше значит проще, но Окс все равно отклоняется от курса ровного построения перед зрителями, давая «читать» гриф ритм-гитары, будто с шести струн подсказку перенести на четыре — раз плюнуть. Серега увлекается игрой собственных партий, сочиненных на основе шумной драм-машины в оригинале. Саня потешается над пародистами в первых рядах, выкрикивающими, по их мнению, гармоничные вставки в основную вокальную партию.       Арсений прислушивается, затем спускается на первый этаж без чемодана. Антон, партия которого позволяет наконец разогнуться, нервничает после минуты необоснованного отсутствия. Мочиться на улице, даже на углу стройки, Арсению не дают манеры, а пуговицы по пути сюда никто не разбрасывает.       Нос ловит аромат мятного ополаскивателя — шепот со спины погружает в возбуждение и страх поочередно:       — Шаст, ты — достойный бас-гитарист, но внизу стоит полицейская машина.