Соблюдайте хоть что-нибудь

      Толпа перечисляет наименее жесткие способы расправы над превысившими порог децибел и нарушившими достаточно для пробуждения самого гуманного суда в мире. Саня совершенствует технику гитарного соло, курсируя танцующей походкой от зрителей до низменности сцены. Окс, уткнувшись в микрофон, без обиняков советует действенный способ: удирать.       Песня, сама того не подозревая, подсказывает.       Арсений передает новость Сереге, тот заканчивает аритмичным брейком и встает в полный рост. Окс и Саня оборачиваются, столкнувшись локтями. Барабанные палочки образуют косой крест: аут.       Все мчатся от стройки так, будто опасность находится внутри, а не снаружи. Редкие лица с потекшим макияжем останавливаются, чтобы уточнить, выяснить. Арсений только мотает головой — руки у него заняты чемоданом и рукавом Антона, гнущегося под гитарой и комбоусилителем. Серега грузит в микроавтобус остальную аппаратуру. Саня, помогающая Окс, с каждым кругом по заброшенной территории щурится все подозрительнее.       Полицейская машина за деревьями, на дворе ближайшего жилого дома — где угодно, но здесь и сейчас. Арсению верят все.       На первом светофоре из микроавтобуса выскакивают прямо на проезжую часть несколько фанатов, сообразивших напроситься в пассажирскую зону к коллективу «Последам». Антон плюет на ватку и стирает подводку, пока развеселившаяся Саня держит в нескольких сантиметрах круглое зеркальце.       — Говорят, нигде полицейских нет, — Окс машет телефоном с прибывающими входящими письмами: по этому же электронному адресу она делает рассылку перед каждым концертом, чтобы самые преданные поклонники передавали время и место по сарафанному радио.       — Ты их видел, Арсений? — Серега скидывает скорость, ища в стекле заднего вида виновника текущей ситуации.       — Мне сообщили об этом, — Арсений с достоинством качается на неровностях дворовой дороги.       — Кто? — Антон после невольной попытки проткнуть себе ваткой глаз сгорает от нехорошего, мерзкого предчувствия.       — Серьезно? После того раза ты ему поверил? — Окс вздыхает, заправляя за ухо прядь волос.       — Они, — почти шепчет Арсений, загораживая лицо чемоданом.       — Блядь! — Серега ударяет по рулю, на секунду потеряв управление.       Саня смеется, щелкая замком дамского зеркальца.       — Знаешь, почему мы не выступаем в клубах, Тоша? — с трудом доставая до плеча, заискивающе начинает она. — Мы в черном списке!       — Почему? — забывая глотать слюну, хрипло подогревает объяснение Антон.       — Он, — фиолетовый, укороченный перед концертом ноготь тычет в чемодан, — выбежал из гримерки, расколотил половину сцены и прыгнул в зал.       — Они на меня напали! — жалобно оправдывается Арсений.       — Тогдашний басист взбунтовался, — погрузившись в ностальгию, перебивает Саня. — Удивился, что нам ничего не заплатили. И тогда я высказала все, что думаю об этом спесивом мудаке!       Окс вертится — от залаченных волос пахнет перегревшейся пластмассой.       — Назад ехать уже… — Серега тормозит напротив подъезда.       — Выпустите меня, пожалуйста! — Арсений дергает черную ручку не в ту сторону, напялив на макушку цилиндр.       Окс оглушительно хлопает передней дверцей.       — Держи его, Антон, — с водительского сиденья посылается усталый взгляд. — Сейчас разгрузимся, за таблетками — и домой.       Пожинать плоды пусть неполного, но все же успешного выступления можно и на мансарде, развалившись под фрамугой. На лоб капает холодно и редко, и Арсений, сидя по-турецки, «укрощает» мокрые у корней волосы.       — Чувак, ты должен пойти в настоящую музыку, понимаешь? — убеждает кто-то на том конце провода.       Антон иногда вставляет что-то признательное или одобрительное: неизвестно, как в руки благодарной публики попадает номер его телефона, но от этой утечки вреда не больше, чем от очереди в хостельный санузел.       — Жаль, конечно, что ты педик. Я хвалю только твой музыкальный талант!       Иногда Арсений закидывает ноги на стену, оставляет спину лежать на матрасе, перекидывая через его край голову. Антон возится затылком на животе под розовой тканью, подставляя русые кудри призрачно-бледным пальцам.       — Я восхищена! Мы с парнем придем на ваш следующий концерт, только скажите, где…       Антон если и злится, то самую капельку, которая из-за своей легкости даже не стекает по лбу вниз. Возобновившиеся концерты в переходе — мера временная и необходимая.       — Хочешь бухнуть, а? Свободная хата есть, приезжай!       Арсений тоже слушает звонки — дергает за челку, красноречиво косится на динамик. Антон прощается торопливым отказом, прикусив от боли язык.       — Чего ты?       — Я нашел новую трость под твоим матрасом.       — Ну, я ее хотел тебе подарить, — подтаивает после отклоненного приглашения Антон. — На день рождения.       — Ловко выкрутился, — усмехается Арсений, перебираясь поглаживаниями на щеку.       Серега колесит по урокам, Окс протирает мешковатые джинсы на работе — на мансарде в районе плиты копошится только Саня.       — Да нет, правда же! — Антон садится, хватаясь за уложенные на стену ноги.       Внутренний блок рассекает гильотиной расслабленные для поцелуя губы. Арсений выразительно кашляет. Саня, засыпающая в макароны плавленный сыр и томатный соус из пробников, оглядывается.       — Все нормально, — смеется Антон, стараясь высвободиться из петли нетерпеливых рук.       — Я вижу, — Саня направляется к входной двери с грязным казаном.       У Арсения очень нежная кожа. Надавить пальцем под пупком — и останется розовый отпечаток с неясными краями. Антон накрывает ладонью страстный набросок собственного авторства. Ощущение, будто Арсений вечно будет носить на бледно-бумажной коже это полотно восемнадцать плюс.       В рот Антона имеют эти высокие чувства и чистая любовь. Пухлые амуры своими луками не выстреливают дилемму «проглотить или выплюнуть», благодаря которой голова занята идиотскими мыслями, а пространство от сжатых зубов до глотки — впустую потраченным биологическим материалом.       По лестнице вежливо стучат шаги. Арсений застегивает ширинку, а Антон ложится спиной на матрас, с тоской думая об очереди в санузел. Саня даже перестает размахивать чистым казаном, и не сразу понятно, что ее боковое зрение выслеживает. Спустя акт неловкости Антон извиняется невнятным мычанием и отворачивается к стене, хотя выпуклости на штанах — процесс естественный и не всегда вызванный нестандартными сексуальными раздражителями.       Следующий звонок интригует поздним вечером:       — Сходите на стройку. Там вас кое-что ждет.       Антон крепко держит Арсения за руку: Серега расширяет список проступков, за совершение которых барабанные палочки окажутся не на своем месте. Микроавтобус тарахтит у обочины, высвечивая фарами удаляющиеся спины. На случай, если просьба окажется угрозой, карман оттягивает камень с острыми краями. Первый раз Антона избивают за ориентацию в школе: засмотреться на карабкающегося по канату одноклассника и не успеть с выглянувшими последствиями ретироваться — получить по яйцам, животу, груди и подбородку.       Тени встают на брезенте кровоподтеками, тишина порой шатается, вцепившись для устойчивости в горло.       — Пуговица! — резко приседает Арсений.       Антон едва не отмечает носом бетонный пол, чей цвет в ночи не такой черный, как зимой.       Темная блестящая поверхность дрожит в когтях разрывающего брезент света. Потерев пуговицу о джинсы, Арсений прячет находку за нижний клык, ободряюще улыбается.       — Пошли.       К небольшой картонной коробке степлером приколота круговая полоска бумаги. Если прищуриться или притвориться полуслепым, то конструкция сойдет за угловатый цилиндр. Внутри — монеты, мятые купюры, запах перегара и записка «Мы любим «Последам».       На вторую половину дня рождения Антон, дождавшись облачения в «истинное обличье», утаскивает Арсения гулять. Наушники проецируют на барабанную перепонку новый плейлист, сопровождаемый вопросами о названиях и исполнителях треков.       Город грязный и обнаженный, словно необмытый мертвец. Парк развлечений выглядит не лучше, и это нежное облако воздушных шаров колышется у ограды яркой заплаткой на старом одеяле. Намотав на ладони разноцветные ленточки, Антон и Арсений разглядывают колесо обозрения, с которого открывается вид на ближайшее дерево и болотистый пруд с толстыми лысыми утками.       — Давай в кино сходим.       — Давай.       Фильм — скучнейшая комедия, но Арсений, отказавшийся во имя этикета от ведра попкорна, переигрывает отдельные реплики, показывая, как правильно. В полупустом зале мало кто доволен подобным просвещением, как и раскачивающейся над головами связке гелиевых шаров.       Никто никому не мешает только в темноте лестничной площадки, на этапе откровений под пожарной лестницей.       — Кое-куда на твой день рождения пойдем, — загадочно блестит улыбкой Арсений, шаря руками по чужой талии.       — В гей-клуб? — хохотнув, Антон поворачивает голову, чтобы не мешать слова с дымом.       — Обижаешь! Это в бесконечное количество раз лучше.       Месяц проходит в нервном ожидании — Антона даже заносит на прием к психиатру. Дмитрий Темурович пишет в его карточке и пишет, словно заполняет пробелы за все пропущенные визиты.       — У вас же лечится Арсений? — подает голос Антон, сам себе удивляясь, затем неуверенно добавляет нужную фамилию из документов.       — Лечится, — Димозавр смотрит через стекла очков.       — Есть у него… ну, я не знаю… улучшения какие-нибудь?       — Вам знакомо понятие «врачебная тайна»?       Антон, втягивая голову в плечи, кивает. Дмитрий Темурович перестает писать, постукивает по столу ручкой, будто что-то вспоминает.       — Так это вы — Шаст?       — В смысле? — еще немного — и Антон, подскочив на скрипучем стуле, пробил бы макушкой потолок.       — По описанию похожи. Он много говорит о вас, — забывшись, Димозавр потирает с сухим шелестом руки и, вытянув из-под груды бумаг относительно чистый лист, с гордостью помечает что-то в нескольких строках.       Арсений вручает «Парламент» и предупреждает: гитару в «кое-куда» лучше не брать. Антон, приобнимая плечи в розовом худи, дает прикурить от своей сигареты.       — Попробуй! Ну?       — Неплохо, — Арсений, пыхнув пару раз, опускает тлеющий оранжевый глаз на уровень пояса.       — Вот настоящий табак! — не унимается Антон, с наслаждением затягиваясь. — Арс, ты лучший!       Путь змеится через дворы — подростков с зеленым пушком травы и шишками разрисованных качелей. Маршрут, построенный на одном доверии, тянется, словно резинка огромных треников. Из опасностей попадаются только старушки с луковыми сетками и прыщавые школьники, самозабвенно прыгающие по гаражам. Руки в крепком замке покачиваются, задевая провод наушников.       Когда Антон устает таращиться по сторонам, крепить на доску напоминаний элементарные истины поздно: папа, завидев сына, шаркает было прочь с тротуара, но мама тащит его, нагруженного пакетами из супермаркета, навстречу.       — Привет! — Антон выдергивает руку из призрачно-бледных пальцев.       — Подниму, подниму, — Арсений чуть не ныряет в урну за только что выброшенным бычком. — Клянусь, мне понравилось, но…       — Молчи! — шепчет Антон. — Это мои родители!       — Час от часу не легче, — папа смотрит на Арсения так, будто может подцепить от него заразную болезнь.       — Сынок, а мы-то думали, отчего ты к нам не заходишь!       — Здравствуйте, — чинно вступает Арсений, тут же гнется, как ивовая ветвь, в легком поклоне. — Позвольте поцеловать вам руку!       — Убери от нее грабли, извращенец! — верхняя губа папы ползет в отвращении вверх, открывая редкие гнилые зубы.       — Представишь нам своего спутника? — зардевшись, предлагает мама.       — Мы просто коллеги, — сигарета обжигает пальцы — Антон с облегчением опускает взгляд, скрывая окурок под подошвой, — по группе.       Арсений поднимает брови, наивно хлопает ресницами, прижавшись грудью к рукаву.       — Ты стыдишься меня?       — Я помогу вам с сумками, — Антон делает шаг вперед, толкнув плечо в розовом худи.       — Иди со своим ебырем… — папа, пожевав тонкими губами, поднимает пакеты повыше. — Куда вам там нравится друг друга посылать… И не лезьте к нормальным семьям!       Дело совсем не в том, что сегодня у Антона день рождения. Страшная пустота, заполняющая иногда беззвучным воем, — желание быть как большинство, наименее подверженное осуждению. Арсений подбирает волочащийся провод наушников, сосредоточенно сопя.       — Веди, — Антон готов заскрипеть зубами, и рука тянется к бледно-бумажной через торг, депрессию, отрицание и так далее.       Наверное, коридор в этом доме, заныканом между многоквартирными коробками, бесконечный. Идти в темноту через полосы света, минуя заполненные людьми комнаты, с каждой секундой все страшнее.       — Сюда, — заталкивает в один из дверных проемов Арсений.       Играет легкий рок и звенят стаканы — отличное завершение суток. Девушка, которая точно попала бы в призеры конкурса «Самые узкие джинсы», поднимается с тахты и крадется на капроновых носках к новоприбывшим.       — У нас пополнение, — неожиданно рокочет она. Каждый глаз — лужица зеленки.       — Когда мы напились, — поясняет на ухо Арсений, — в самом начале, после перехода, — он смешливо фыркает. — Ты еще купался в реке, а я забыл свой чемодан.       — Ну? — подробности давней пьянки — это, мягко говоря, не то, о чем самое время распространяться.       — Ты упомянул, что хочешь научиться пить с локтя, — Арсений прикрывает рот ладонью, словно испугавшись собственной улыбки.       — Прошу! — девушка делает приглашающий жест к низкому столику у тахты. Бутылка водки, шоты — полный набор для «обучения». Закуски атакуют другие «ученики» у противоположной стены.       — Какой ты у меня внимательный, — брови Антона скоро придется возвращать со лба на привычное место силой.       — Буду в соседней комнате, — Арсений, задумавшись на пару аккордов, доносящихся из колонок, целует Антона в щеку и пятится до тех пор, пока не растворяется во мраке бесконечного коридора.       Любой промах сопровождается громким осуждением и спиртовыми парами, уходящими в никуда. Антон учится со всем усердием и прилежанием, его не растраченным в учебных заведениях потенциалом. Победа празднуется «Парламентом», который трезвая логика планирует прятать в кармане до лучших времен.       Если существуют круги рая, Антон проносится по ним на неисправном гоночном автомобиле. Мысли о последствиях завалятся к утру в их же обществе, но пока — отключение от слишком сложной реальности, забитой под завязку «должен», «надо», «нужно» и прочей ерундой.       Звон стекла режет на части крик. Антон сползает с тахты на пол, пока жалобные возгласы повторяются раз за разом, тормошат расслабленное тело.       Если это Арсений…       Антон шагает по коридору, через очередь к закрытому туалету, напролом через сгрудившихся людей, к центру тесной кухни. На разбитом окне — стеклянный цветок, произведение искусства. Арсений сжимается в комок внизу, под объективами выставленных пальцев.       — Ну что, что? — Антон хочет поднять на ноги за воротник, одним рывком, но падает сам, каким-то чудом не угодив в осколки.       — Я проглотил пуговицу, — и рот Арсения кривится в новом крике.       Антон зажимает уши.       — Я умру!       Люди вокруг тупо вертят тяжелыми черепушками.       — Перестань! — Антон встает, перемещая руки по ножке стола.       — Я проглотил пуговицу, я проглотил…       — У меня тоже жизнь есть! — басовито выдает Антон, для устойчивости опираясь на столешницу. — Я не буду бегать с тобой и твоими глюканами просто потому… — к горлу подступает тошнота.       Арсений смотрит осмысленнее всех присутствующих на кухне.       — Ты заебал! Ты срываешь мой концерт, ссоришь меня с бывшим и родителями! — Антон, размахивая руками, проталкивается обратно, на пороге оборачивается. — Мне на хуй не сдался псих, который без таблеток ведет себя как…       Рот закрывает чужая рука.       При дневном свете ноет задница, но определенно не от барабанных палочек. Тесно, над головой качается кусок вагонки — лоджия, залитая солнцем. Антон переводит тело из лежачего положения в сидячее, надавив пальцами на веки.       — Тебе кто-нибудь говорил, что ты просто отвратительно трахаешься? — вокалист распавшейся группы остается лежать под простыней, вынимая из пачки «Парламента» последнюю сигарету.       — Да нет, наверное, — Антон чешет спину, отворачиваясь в надежде на исчезновение как голоса, так и видения.       — Новый басист «Последам» в постели еще хуже, чем в музыке! — проходит несколько долгих мгновений, прежде чем через издевательский тон выступает пародия на голос Сани.       — Где я? — пальцы ног Антона шелестят луковой шелухой и пластиковыми пакетами. Судя по ощущениям, лоджия — подводная лодка в бермудском треугольнике.       — Да ты все забыл? — ухмыляется вокалист. — Повезло, ничего не скажешь! Кристина! — он колотит в стену, обитую вагонкой, кулаком. — Готовь жрать! — грубый толчок в сгорбленную спину. — А ты проваливай, чего расселся?       — Да, я сейчас, — Антон вырастает к теплому стеклу, ласкающим утро клейким листочкам. Одежда скручена на мешке картошки, воняя невероятно.       Вокалист молчит до тех пор, пока Антон, натягивая штаны в черных комьях земли, не поворачивается к нему лицом.       — И еще: никому не позволяй трахать себя сзади.       — Почему? — Антон зависает прямо так, на одной ноге — чуть не бьет челом радушному хозяину.       — Дай телефон! — рука, затушившая сигарету о простыню, нетерпеливо шевелит пальцами.       — В смысле, номер?       — Мобилу гони, говорю! — получив желаемое, вокалист распавшейся группы командует: — Встань спиной! Шаровары приспусти! Да не до жопы, тупица! — щелчок камеры. — Полюбуйся, идиота кусок!       Вокруг ямочек на пояснице краснеет свежая татуировка — уставшая восьмерка, контуры поверженной наконец неваляшки.       Знак бесконечности.