Захваченная

С двумя Фуриями в воздухе битва прошла быстро. Чересчур хорошо оснащённая армия наездников превзошла кланы Альбы числом и огневой мощью. Но это не значит, что непродолжительная война не была кровавой. Не один дракон оказался сбитым начинёнными чешуйками, когтями и зубами взрывчатками, и стоило ему упасть, взлететь ему уже не давали. Горцев пытали и расчленяли Берсерки, запугивали и изувечивали Магманьяки с Бой-Бабами, побивали и сжигали Хулиганы. Многие средства не срабатывали и вместо врагов калечили их самих по неясным им причинам. Земля Данброха ещё раз пропиталась кровью, запёкшейся жестокостью; всё стало чёрным, розовым, красным. Увязшие в грязной глинистой почве сапоги спустя пару жарких часов начинали попахивать. Тела складывали в кучи и перевозили к своим для подготовки к церемониям. Мужчины сотрясались от отголосков сражения, не в силах бросить уже как не один час ненужные клинки. Женщины и дети сгрудились в погребе среди лучших королевских винных запасов и, всхлипывая, молили хоть какие-то высшие силы о пощаде. Казалось, конец браням настанет только со всеобщей смертью. Замок было совсем не узнать, две башни полностью разрушили. Разбитые стены с окровавленными трупами и обломками походили на раскрытые рёбра. По воде рассыпались куски кораблей, а снаряжение охотников учли для переплавки в оружие под знаменем Хулиганов. Мерида привела Иккинга с Валкой к таившимся в лесу Змеевикам и Громмелям, один из которых не дожил до встречи. Женщина с усталостью и печалью в глазах осмотрела их и пообещала место в заливе ненаглядного Великого Смутьяна, который присмотрит за ними даже уязвимыми. Свёкор, если не считать крови на руке, был в порядке. Валка, похоже, осталась невредима — только красным забрызгана либо от помощи раненым, либо от ближнего боя. Целы были и Астрид с Эретом, хотя кровь из пореза на лице последнего медленно стекала в бороду. Сморкала и Задирака, пусть и слегка потрёпанные, сохранили жизни и все конечности. В безупречном состоянии сохранились, конечно же, Плевака с тройняшками — правда, кузнец чуть не лопался от злости, стоило Иккингу хоть пикнуть в его присутствии. Отец, хромой, сгорбленный и с запёкшейся в бороде кровью, сидел у ног Стоика Обширного в цепях. Иккинг пробовал увести Мериду подальше, но она не поддалась. Если он умрёт, если конунг отступит от своего обещания, она желала увидеть всё своими глазами с забившейся в них копотью. Заблудшую дикую королеву пока никто не нашёл. — Король Фергус Данброх, — прогремел Стоик. — Ты обвиняешься в измене и заговоре против империи. Ты убил моих людей, чьи дома были на этих землях под моим именем и стягом, и поднял против нас армию. Ты отправил своих людей на смерть только из-за своей алчности и глупости. За твои действия я приговариваю тебя к ссылке. Один из нас оставит тебя на далёком острове с ножом, — и больше ничем — и коль выкарабкаешься, уж поблагодари богов и возвращаться не смей. А коль умрёшь, так суждено. Застрявшие в горле девушки неведомые слова вышли в форме всхлипа. Она приблизилась на нетвёрдых ногах — бедро со стрелой кровоточило. — Моя дорогая, — в его улыбке не было место веселью. — Глянь на себя. Истинная королева. Даже сейчас… светишься так, что можешь бросить вызов солнцу. — Па… — колени подкосились, но она не упала. — Я пыталась, пап. Правда, правда. Мне жаль, что лучше не вышло. — Ты сделала больше, чем я бы смел просить, — Фергус не встречал смерть в страхе, но с улыбкой на лице в объятиях вечности. — Ты разрывалась, но осталась верной самой себе и тому, что важно. Ты так подросла, Мерида. Я так тобой горжусь. Прости за то, что я сделал, девочка. Мне тоже жаль, что не остановил этого. Не запоминай меня таким. Запомни, каким я был раньше — великим, любимым народом. Не поминай лихом, хорошо, милая? — Для меня ты всегда будешь великим! — не сдержала слёз она, провисая, и только Иккинг помогал устоять, придерживая за плечи и успокаивающе шикая. — Ты мой отец, я никогда бы такого не пожелала! — Я знаю, малышка, не плачь! — он сам был едва не в слезах. — Поднимай голову высоко, как всегда. Я люблю тебя, Мерида Храбрая, моя жемчужинка. Я люблю тебя и знаю, что сердце у тебя доброе. За то, что было на войне, не осуждаю. Я прощаю тебя. — И я тебя прощаю, — прошептала Мерида, и её оттащили обратно на место рядом со свекровью, которая использовала часть сил на поддержку обоих молодых людей. — Что до тебя, — Стоик повернулся к принцессе, своим ожесточённым взглядом способный, казалось, с ног сбить. — Мерида из клана Данброх, поскольку условия соглашения с вашим народом были нарушены, твой брак с моим сыном расторгнут!.. Сердце в груди замёрзло, к горлу подкатил кусок льда, во рту появился илистый привкус, словно она заживо сгнивала в болоте. — Стой! — перебил Иккинг. — Отец, не спеши! Вождь обратил стальной взор на сына: — А у тебя, ясен пень, на всё ответ заныкан. Валяй уже. — Мерида! — юноша развернул её к себе так резко, что она упала бы, если б не Валка. Еще запылённые высохшей кровью ладони легли ей на лицо, и в нос ударил запах стали, молнии и смерти. — Любишь меня? — Да. — Хочешь быть со мной? — Да! — Будешь моей? — он встал на одно колено, вытянув руку. В ней была любимая ею линза Драконьего Глаза, первый его дар, за исключением стёртого на корню кольца. — Выйдешь за меня, Мерида Данброх? Ошеломлённая, она вытаращилась на него, пока нарастало напряжение. Он спрашивает. Этот дурачок ещё спрашивает. — Мне больше ничего и не нужно, — Мерида с такой силой взялась за его руку, что едва не опрокинула, — кроме как быть твоей навеки. До Рагнарёка, до самого конца. Да, да, конечно. Я всегда была твоей! Я была рождена для тебя! Иккинг крутанул её в воздухе, поцеловав и прижав к груди. Суждено было встретиться. Суждено пожениться. — Я обручён, — подчеркнул очевидное отцу. — Ты не можешь ей навредить. Стоик потряс головой и хохотнул: — Ладно уж! Мог и сообразить. — Да уж, мог, — промычала Валка, поправив Мериде волосы и пробудив невольную дрожь. Злоба на неё до конца не прошла, но открыто выражать неприязнь было нельзя. Иккинг повесил блеснувшее на свету ожерелье ей на шею. — Там, где и должно быть, — сказал он, поддев цепочку пальцем, затем поцеловал обе её руки и губы. Ей подумалось, что он вовсе не об этой вещи говорит. Воздух рассёк леденящий кровь крик. Обернувшись, оба увидели, как королеву тянут за длинные волосы. Мерида охнула и подалась навстречу, но её удержали на месте. Элинор в своих уже не столь сияющих доспехах извивалась, точно пойманная за хвост змея, царапалась и пиналась. — Элинор! — Фергус попытался встать, но тут же получил удар по голени. — Мам! Пап! — Мерида задыхалась, не зная даже, чему препятствовать. — Нет, прошу, не делайте этого! Двое викингов бросили найденную пропажу к ногам своего главаря. Она обратила на него лицо со следами будущих синяков и разбитой губой, зарычав, как бешеная собака. Мерида зажмурилась, не в силах смотреть. Иккинг трясущейся ладонью приглаживал её спутанные локоны, прижав лицо к своему плечу. Она цеплялась за него, словно от этого зависела жизнь, продолжая дышать так же тяжело. Какой бы мрак не навис над ними, какие бы гнусности они друг другу не наговорили, она никогда бы не пожелала ей смерти. — Чудовище! — вопила Элинор. — Нечисть! Демон! Иначе почему никак не подохнешь?! — Умолкни, женщина, — прервал Стоик не имеющие для себя никакого смысла речи. — Прими свою судьбу хоть с каплей достоинства. — Я никогда не склонюсь перед тобой! Я скорее умру! Что-то в её голосе, в этой угрозе прозвучало как обещание. Мерида отстранилась достаточно, чтобы узреть, как королева достаёт не пойми где спрятанный кинжал и глубоко вонзает его в плоть обнажённой шеи. Падала. Её мать падала. На бок, вяло и безжизненно. Не мешкая ни секунды, девушка оттолкнула Иккинга и подхватила её за миг до падения. Тело было тёплым, доспехи — почти горячими; на коже, несмотря на возраст и долгие страдания, с трудом можно было различить морщины. Мама была прекрасной женщиной. Полной доброты, света, любви и смеха. Она приняла свою участь в теле медведицы с достоинством, о котором любая другая могла только мечтать. Воспитала дьявольскую дочь, укрощая её внутреннего зверя, вскармливая подмёныша фейри, не раз спасая её от самой себя. Кругом раздались крики множества голосов. Звали маму, её, потом снова маму и так далее. «Элинор, Элинор, Элинор». «Мерида, Мерида, Мерида». «Нет. Нет. Нет». Она качала тело, бессознательно прижимая к себе — словно какое-то жестокое зеркальное отражение детства. Кровь, капающая на броню и проникающая в щели между пластинами, была горячей, точно лава Громмеля. Кожа непременно слезет с костей, останутся одни волдыри. — Она в порядке, — шептала она, глядя на пустой взгляд распахнутых глаз. — В порядке, верно, мам? Мы тебя подлечим, мы сможем. Драконы могут-могут… — Мерида, посмотри на меня, — с одной стороны оказался Иккинг, с другой — Валка. Отец мешком валялся на земле позади них, рыдая и завывая. Вокруг не осталось ничего, кроме горя. — Мерида, ш-ш… О боги… — Иккинг, — она не могла дышать, почему не могла? — Иккинг… помоги. Помоги ей. Валка… прошу, исцелите её. Пожалуйста, — она широко раскрыла глаза, обращаясь к свекрови. — Исцелите, и я всё прощу, слышите? Забуду всю ложь и всё, что прошло. Только помогите мне… — Тише, дитя, спокойно, — Валка тоже вся содрогалась, но от гнева — за несправедливость и ненависть лежавшей перед ней женщины. За то, что сделала с её людьми, своей дочерью и её сыном, их жизнями, а потом трусливо сбежала, оставив позади весь этот ужас. — Так, дай её мне. Я держу, держу. Вот так, умница. Девичьи руки не разжимали гладких кусков металла. — Помогите ей. Помогите ей… — уже полностью по-гэльски повторяла она. — Пожалуйста, пожалуйста… Я не смогу… Мам… Мам, очнись. Очнись! Прошу! — за реальность было трудно ухватиться, почти невозможно осознать. — Мама, нет! Ты не могла! Не могла так поступить! — она встряхнула обмякшее тело. — Нет, нет, нет! — Иккинг, забери её. Скорее, сынок, скорее! — Валка оттащила труп подальше, а Иккинг поднял девушку на ноги. Плач её смешался с воем отца. — Нет! Мама, нет! Не бросай меня! Только не так, нет! — она вырывалась, но на помощь с удержанием подоспели драконы. — Только не так! Я сказала, что всё исправлю! Как исправлять, если ты меня вот так покидаешь?! Иккинг заглушил её крики своей шеей, не давая сдвинуться, пока сам еле стоял ровно. Всю её нижнюю половину покрыла кровь. Тело некогда королевы Данброха медленно убирали из виду, но образу никогда не исчезнуть из её памяти. Юноша был уверен, что и сам никогда не забудет. — Элинор! — вновь возопил Фергус. В морщины его забилась грязь, в бороде запутались травинки. Стоик склонил голову и потёр усталые глаза. Не раз и не два он испытывал презрение к собственному положению. Чаще всего в молодости, когда остался вдовцом, а с больным ребёнком не к кому обратиться — не считая Плеваки — и негде спрятаться, кроме своего дома. Тогда он ненавидел власть. Боги свидетели, ненавидел. И тогда всё только начиналось.

***

— Да приветят вас валькирии и препроводят через ратное поле Одина. Да пропоют они имена ваши с любовью и яростью, дабы услышали мы благую весть из глубин Вальгаллы, что заняли вы достойное место в королевском чертоге. За великих павших мужей и женщин. Воинов. Отцов. Матерей. Друзей. Солнце опускалось за горизонт, когда спустили на воду и подожгли дюжину кораблей в путь к следующей жизни. Кланы хотели погрести своих мертвецов, как того требовал обычай, но Мерида положила конец бессмысленным спорам и они, прилично напуганные, умолкли. Молитвы возносились на разных языках и диалектах, как единая великая песнь, которая, достигнув крещендо, несомненно, дойдёт до врат Вальгаллы. Судно перед ней заполнили телами шотландцев, а поверх всех лежала мама. Принцесса заплела ей волосы и украсила цветами, переодела в платье с высоким воротником, скрывшим уродливую почерневшую дыру на горле, надела любимые пояс и украшения. Подготавливая её к упокоению, она нетвёрдым голосом напевала под нос какой-то знакомый мотив — ещё одно несравнимое отражение. Она вымыла руки с полдесятка раз, но они зудели, точно до сих пор обагрённые родной кровью. Иккинг с Валкой вились вокруг, не представляя, что можно сказать, но надеясь хоть чем-то поддержать. Его разум опустел от всего, помимо жены, завитков её волос, изгиба её щеки, россыпи веснушек на носу. Он и на десять шагов отдалиться не мог, прежде чем возвращался принести ей что-нибудь поесть, попить, накинуть — всё, что мог сообразить для облегчения муки. Рассказав братьям, она прижала их к груди, хотя один из них тянул её за волосы, а после пытался пнуть под рёбра, обливаясь горькими слезами и извиваясь хуже птенцов. Он не знал, что и как делать; не знал, что думать и как всё исправлять, потому всегда был рядом, ожидая, когда понадобится помощь. Он заглатывал свои печали, слёзы, прятал трясущиеся руки и стоял твёрдо, как дуб, чтобы ей было на что опереться. Иккинг ждал, когда Мерида подожжёт стрелу, но она неподвижно созерцала, как корабль уносит всё дальше и дальше в море. Он собрался уже было что-то сказать, ни на что особенно не рассчитывая, и вот в один миг она натянула тетиву и выпустила стрелу в центральную мачту. Всего несколько стрел долетели так далеко. Юноша во все глаза смотрел, как пламя занимается и поглощает ветрило. Процесс этот был медленным, но именно её огонь станет тем проводником в мир за пределами великой воды. Её лицо было почти фиолетовым, отягощённым эмоциями, которых ему никогда до конца не понять. Фурии у них за спиной пустили череду залпов: ярко-синий и пурпурный смешались и взорвались в небе пляшущей лентой, образовав ложное северное сияние. Не удостоив зрелище улыбкой, Мерида присела и обняла одного из плачущих братьев. Иккинг приобнял остальных двоих, безропотно позволяя им тянуть себя за косички и пропитывать слезами тунику. — Прости меня, — повторил он уже, наверное, в сотый раз за этот час. — Я поклялся, что с ними ничего не случится… Мерида ничего не ответила, подхватив Харриса на руки и став приглаживать его затылок. Для произошедшего не находилось никаких слов, глубина потрясения не давала разобраться в собственных мыслях. Это никогда её не покинет — пятно на душе, что будет сопровождать наряду со всеми другими жизнями, отправленными ею в мир иной. Она больше не знала, кто она есть, что заготовил для неё этот свет после рек пролитой крови. Она наблюдала за тем, как языки пламени лижут деревянные доски, тело матери, другие трупы, воспоминания. — Идёмте, — произнесла повелительным тоном, развернувшись на слабых ногах. — Пора. Преследуемые смертью, они пошли вслед за ней. Всё закончилось, всё позади — всего только очередной водоём, который нужно пересечь, чтобы добраться до суши и перевести дух. Идти было некуда, кроме как вперёд.

***

Мерида разминала ноющие мышцы, безбоязненно подставляя обнажённое тело последним лучам солнца. Тепло, как ни странно, ещё не покинуло южные острова Архипелага, а вот на Олухе уже началось плавное погружение в невыносимые холода, которые продлятся несколько лун. Не желая упускать возможность согреться, она плыла по сакральному течению меж сном и пробуждением. Мысли лениво витали над событиями последних четырёх месяцев: неудач и успехов, взлётов и падений, слёз радости и боли. Иккинг, Стоик и Плевака объединили усилия, чтобы построить новое крыло с тремя спальнями для новых жильцов. Поначалу братья держались тихо, осторожно, боясь, что хозяин взбеленится и вышвырнет их на улицу. После нескольких проведённых с ними долгих обнадёживающих бесед всё стало одновременно лучше и хуже. Хьюберт дерзил и вольничал, Хэммиш не по одному поводу убегал в лес за домом и долго не возвращался, а Харрис угрюмо молчал, отчего Мерида сомневалась в здравости своего рассудка. Бог знает сколько раз она тревожилась, плакала и заглушала крики в пуховых подушках. Из чувства вины, долга ли, но другие протягивали руку помощи. Плевака привёл Хьюберта в кузницу и стал учить своему ремеслу; иногда в свободное время пособлял и его бывший ученик. Хэммиш часто наставлял ловушки и охотился вместе с Эретсонами и летал с Иккингом. Харриса оценить было сложнее всего — ум острый, но молчание гибельное. Одному Стоику удалось расколоть его, вернуть на лицо улыбку и развеять, казалось, многолетнюю тишину. По возможности за тройняшками приглядывала и Валка, просвещая их в обращении с почти полностью выросшими Ночными Огоньками, которые просто влюбились в новых сообщников. Вскоре мальчики свободно владели тремя языками: северным, гэльским и созданной ими ещё в раннем детстве безмолвной речью. Неуёмность Иккинга едва не доводила Мериду до попыток придушить его во сне. Он смастерил ей новые добротные вещи, чтобы дома её встретило созидание, а не разрушение, как в первый раз. Из дома его мог вытащить лишь отец — но только после того, как он пытался оказать всё возможное сопротивление. Он готовил, помогал убираться, прибегал с последней потухшей искоркой в очаге, умоляя её прикоснуться, быть с ним, воссоединиться. Он не отрывал рук от её бёдер, волос; втягивал носом её запах, напоминая себе, что она дома, цела, с ним. Притягивал к себе и шептал на ухо незавершённые молитвы, ломаясь пополам, чтобы быть рядом. Им тяжело было вернуться даже к подобию привычной совместной жизни. Не единожды они ссорились: шёпотом, если мальчики были дома, и во всю мощь наедине. Отправлялись полетать, избегая друг друга по пару застойных часов, а после возвращались с извинениями, качая головой от неуверенности в своих поступках, чувствах и самих себе. Они продолжали искать опору и, хотя все знакомые из прошлого шаги проходились заново, легче от этого не становилось. Иногда Мерида просто начинала плакать, словно запас слёз переливался через края и нужно было их куда-то девать. Это могло случиться, когда она мыла посуду и напевала знакомую от мамы мелодию, зачёсывала волосы определённым образом или рявкала братьям, чтобы прибрались и спустились к ужину. Не важно, как часто такое происходило — её слёзы в этом доме были подобны плазменному залпу в Большом Зале. Все бросались к ней со всех сторон с намерением помочь, поставить на ноги, обнять и заверить, что «ничего, всё хорошо, поплачь, если нужно». И она плакала, пока вся не багровела, а потом возвращалась к своему занятию, шмыгая и отмахиваясь от ближнего, чтобы «оставили её в покое, она в порядке!». Иккинг был осмотрителен, но решителен. Он тянул и толкал в нужное время, проделывая то, что умел всегда, — распутывать её и открывать все тайны, даже против её воли. Он тоже натерпелся от родительского предательства, возвращения на битву, её исчезновения. Мерида старалась напоминать себе, что он не может отвести взгляд, потому что убеждает себя в её присутствии. Иккинг приносил всё, что, по его мнению, её порадует: свежеиспечённый хлеб, кувшины мёда, яблоки, цветы. Он страшился того, что она подвергает своё решение сомнению, что подвёл её, что она жалеет о действиях, приведших к моменту, когда мама наложила на себя руки. Бывало, ночью он просыпался с криком, и она, шикая, пыталась успокоить и его, и себя. Однако Иккинг был непреклонен, а Мерида — бесстрашной. Они всегда возвращались друг к другу, пытались с новыми силами, искали подходящие слова в подходящий момент, чтобы что-то сделать, пояснить. Он пригласил её на обязательные вылазки, заставив побросать всё остальное. С картой под рукой он рад был показать весь открытый им мир, а она рада была присоединиться. На драконах они улетели в некое секретное место для исследований, чтобы развеяться и оставить часть прошлого позади, разбросав по свету кусочек за кусочком. Она повстречала драконов всех видов и узнала о них всё, что знал сам Иккинг. Сегодня они остановились на новом месте, но поблизости не наблюдалось никаких диких драконов для укрощения. — Драконья Королева, — шептал он ей на ухо с трепетом под покровом ночи, пока их горячие руки блуждали по плоти и поверх бьющихся сердец друг друга. — Благословлённый богом, — стонала она ему в кожу, раскачиваясь на его теле. — Валькирия! — Драконорождённый! — Мерида! — О Иккинг! Ей тоже снились кошмары, от которых она просыпалась в холодном поту и сразу нащупывала его тело рядом, проверяя, настоящий ли он, в безопасности ли. Порой она и к мальчикам в комнаты пробиралась, кладя руку им на лоб, пересчитывая их и удостоверяясь, что все на месте: все драконы, все братья, муж, её жизнь, её мир. Отца переселили на земли Макинтошей, дав маленький домик и большой сад. Мерида хотела остаться и разделить с ним траур, но не могла, хоть это и разбивало сердце. Фергус сможет жить спокойно, стоит только привыкнуть, и Малком жизнью поклялся о нём позаботиться. Дабы вернуть Данброху былую славу, она выбрала его — посвятившего себя людям, Богу и просветлению — проводником. Поскольку мелкий монстр Дингвалей погиб, его земли перешли Макгаффинам. Так они стали двумя столпами старого мира. А когда состарятся, мальчики, быть может, вернутся верхом на своих драконах и займут законное место правителей. Хоть ужас по большей части оставался невысказанным, временами она замечала в глазах то, что они слишком уставали скрывать — боль, которую испытали в месте, когда-то хранившем столь прекрасные воспоминания. Но им станет легче. Она вырвет каждый страшный сон голыми руками и поглотит его, если это поможет. Остались лишь они одни, и она никогда не перестанет защищать их, оберегать, подталкивать вперёд. — Потерянный глаз Одина, я вознёсся до Вальгаллы, — простонал Иккинг. Мерида улыбнулась и, потянувшись, раскрыла глаза. — Ну, раз уж умирать, то занимаясь любимым делом. — Мной? — подтрунила. — Именно, — юноша лёг подле, дразня пальцами её чуть впитавшую золота и красноты солнца кожу. — По-другому уходить я отказываюсь, — она не могла точно сказать, просто ли его лицо нагрелось или это румянец. — Тебе запрещено уходить, — она коснулась губами его виска. — У нас был договор. — Ах да, верно. Навсегда, кажется? — Да, — Мерида обернула рукой его плечи. — До конца. — Хм. Тогда придётся выполнить свою часть сделки. Негоже будет конунгу обеты нарушать, только репутацию портить, — промычал Иккинг, самозабвенно целуя её шею и ключицу. — Да и мне нельзя быть замужем за бесчестным викингом, — она коснулась его щеки, и кольцо блеснуло на солнце. Престранное дело, их одинаковые золотые ободки. Мерида вознамерилась снова разыскать Мойру, и Иккинг, разумеется, вызвался её сопровождать — особенно когда узнал, кто именно эта Мойра. По их прибытию дверь в домик была широко открыта, а внутри девушка обнаружила лишь два колечка на столике у холодного очага. Иккинг всеми богами клялся, что это те самые кольца, что он выковал своими руками. Оба поделились друг с другом своими историями об их потере, и оставалось только гадать, как ведьме такое удалось. И всё же, надев кольцо на палец, она снова ощутила себя целой. Они обвенчались ещё раз, окружённые роскошными тканями, цветами, музыкой и безграничной радостью. По просьбе жениха всё случилось в пятницу, и они обменялись старыми кольцами у резного столба, украшенного шёлковыми лентами и таким количеством растительности, какого она и представить не могла. Их чисто-белые одеяния лишь немного отличались от предыдущих: вместо медведей клана и Беззубика на эмблеме Мериды красовалась Дневная Фурия — что-то другое, что-то само по себе новое, а не связь с прошлым. Вся Конфедерация викингов стала свидетелем союза, и, хотя родителей там не было, всё превзошло былой раз. Были медовуха, пироги и танцы, и на сей раз она испробовала всё. Станцевала с Астрид и Дагуром, послушала истории Хедер о приключениях Иккинга и его команды, познакомилась со второй половиной близнецов Торстонов и мягким Рыбьеногом, который уже окреп достаточно, чтобы начать привыкать к протезу. Братья сперва прятались, но она подкупила их сладостями и сплясала с тремя сразу, пока все от смеха не повалились на пол, рассыпав рыжие кудри. Она пролила вино в память о маме и сохранила её в сердце, а драконы тем временем под руководством двух Альф-Фурий устроили красочное представление из огня и взрывов, едва не разнёсших остров на куски. Иккинг крепко держал её за руку, и цвета переливались на их обращённых вверх лицах. На их лбах Готти нарисовала двойственные знаки — символ связи, судьбоносных уз. А к концу дня муж, не изменяя традиции, поднял её тело над землёй и пожелал смеющимся и краснеющим гостям преспокойной ночи. «Ходите где душе угодно», — возгласил он, пока она прикрывала лицо одной рукой, а другой прижимала к голове венок из розовых цветков, — «но не возле моего дома!». Стоик снова выделил им целый месяц, и они не дали времени пролететь даром. — Иккинг, — сказала девушка, пока его ещё можно было остановить. — Я должна тебе кое-то сказать. Он откинулся на пятки, всматриваясь в её лицо изучающим взглядом. — Да? Протянув его руку к своей подрагивающей коже, она улыбнулась. Она нервничала, собираясь рассказать, но ждала сколько считала нужным. Её тело уже менялось, он всё равно бы скоро заметил эти тонкие намёки. Его глаза расширились с пришедшим пониманием. — Ты серьёзно? — Да. На следующей неделе будет третий месяц. Случиться это могло только благодаря судьбе. Оба были очень осторожны, но некоторым вещам попросту предначертано произойти. — О мой!.. Боги милостивые, Мерида! — юноша подался вперёд, со смехом осыпая поцелуями всё её лицо. — Ты счастлив? — спросила Мерида, ища в его глазах признаки тени. — Как никогда. Боги, Мерида, я люблю тебя. Суждено было встретиться. Суждено пожениться. — И я тебя, драконий остолоп, — улыбнулась шире. — Надеюсь, лицом малыш пойдёт в тебя. — Нет, всё должно быть твоё. Глаза, как моря, смотрят на меня из колыбели… О боги! — встрепенулся вдруг он. — Надо сказать Плеваке, чтобы начал делать колыбель! И отцу! Надо пристроить детскую!.. Мерида заглушила его словесный поток поцелуем. — Спокойно. Давай подождём минутку. Всем этим можно заняться потом. Иккинг снова улёгся рядом, не отводя глаз от её лица. — Останешься со мной? — сонно пробормотала она. Нос наполнил запах дракона, молнии и облаков над головой — неземной, нечеловеческий, волшебный, гипнотический. Всё это однозначно относилось к Иккингу. — Навсегда, — он уложил её тяжёлую голову себе на плечо. — Навечно. Закрыв глаза, они обратились ко всем, кто мог услышать. Старым богам, чьи имена стёрлись временем и забылись последователями. Новым богам, обосновавшимся в новых домах, книгах и фолиантах, молитвах и воздвигнутых по всему свету алтарях. Богам смерти и угасания, войны и любви, плодородной земли и бушующего моря. Спасибо. Спасибо. Спасибо.