Чинить

По Бликер-стрит Питер каждый день ходит из прагматичных соображений. Это удобно: на перекрёстке ютится забегаловка, в которой он покупает пустой круассан и кофе, автобусная остановка находится буквально через квартал, и, как показала практика, поворот на Бликер-стрит только в одном случае из трех добавляет прогулке лишних двадцать минут. А прогулок много не бывает. Мэй так всегда говорила. И то, что Санктум Санкторум расположен на Бликер-стрит, будто не имеет значения — Питер больше не замедляет шаг в надежде встретить знакомые лица. Там словно и нет никого: за всё это время он лишь раза три видит, как пара незнакомых волшебников в красных одеждах подметают крыльцо. Каким-то из вечеров он цепляет в твиттере новость о пожаре в тибетской глубинке — в статье информации толком нет, все ссылки на незнакомых Питеру языках, но ассоциация прямо стреляет к седым вискам и красному воротнику, и чутье подтверждает, что это важно, но Питер лишь давит в зубах бессилие. Где он и где Гималаи? Да и если даже… нет. Неважно. Куда там дружелюбному соседу. Тем более, Стрэндж попросил не лезть. Может, стоит прислушаться. Легкое чувство тревоги, впрочем, не пропадает, но Питер достаточно занят другими делами, чтобы не замечать прохладную тяжесть в груди. Патрули, работа, домашка — всё будто налаживается, и спешка со страхом взросления оседают в жизни рутиной, что одним пасмурным утром вдруг стягивается в узел одиночества и пустоты. Поэтому Питер всё-таки останавливается перед Санктумом. Не то чтобы всерьёз на что-то рассчитывает, но не отпускает надежду — хотя бы вскользь, хотя бы одним глазком; просто убедиться, что есть, к кому приходить. В крайнем случае, разумеется. Но затянутое дождём небо делает глубокими тени от кованных ромбов на стеклянной двери и совсем затемняет окно на крыше. Магическая обитель хмура и молчит — вся нахохлилась из-за погоды, и Питер тоже ежится в куртку. Ни сырость, ни образность, что прилипла от чтения сомнительных инфо-порталов, его не радуют, но дождевая свежесть с таблеткой тайленола хотя бы успокаивает головную боль: Питер чувствует, как от глубокого вдоха слабеет спазм, и переминается с ноги на ногу. Что он вообще тут делает? Порыв ветра плюет в лицо ледяной моросью, когда он обходит крыльцо, чтобы выкинуть пачку сэндвича. Но стоит подойти к широкой железной вазе, как дверь обители со скрипом приоткрывается — Питер вздрагивает раньше, чем слышит низкое: — Это не для мусора. Паутина ловит скомканную пачку в сантиметре от дна. Питер дергает её себе в руки, прежде чем обернуться к крыльцу — Стивен Стрэндж торопится вниз по ступеням. — Стивен? Вы- вы вернулись! — радость неподдельная, но голос у Питера предательски слабый. А Стрэндж будто не замечает: обхватывает его вдруг за плечи и крепко жмёт к себе. — Я просто, я- ох. Питер старается об этом не думать, но в объятиях Стивена прячется от холодных капель, и все заботы вдруг делаются несущественными. И пахнет от Стивена как обычно, то есть, как будто ничего не случилось, как будто он, вот, здесь, не уходил и никуда не уйдёт — а ведь ещё утром Питер сжимал подушку и выл от тоски. От безразличных соседей, что теснят его с полки в холодильнике, от шума за стенкой и тишины в телефонных чатах, от того, что никто не позвонит узнать, когда он вернется домой, и, если он под этим дождем схватит простуду, никто не сделает чай и не принесёт ему мерзкий сироп от кашля. Не то чтобы в холодильнике нужна целая полка — но иметь своё место приятно. Не то чтобы он не может купить сам лекарства — но у него всегда были те, кто купил бы их для него, и, ну, это всё о заботе, не так ли? Ведь прожив восемнадцать лет со знанием, что рядом всегда кто-то есть, вдруг обнаруживать, что рядом больше никого нет — отнюдь не маленькая трагедия, если думать всерьёз. А Стрэндж похож на сон о любимом герое фильма. Воодушевляет и успокаивает, но остаётся недосягаемым — словно исчезнет, стоит только подумать о том, чтобы задержать подольше его тепло. Но Питер доверительно жмурится в красный твид у Стивена на плече, и свистящую пустоту внутри наконец-то затапливает облегчением. Только через пару секунд Питер понимает, что они так и стоят на улице перед крыльцом. И Стрэндж стискивает его чересчур крепко, и не смущается, не предлагает уйти, не жалуется на морось и не пытается выскользнуть из объятий. Так, будто… ему самому это нужно. — Стивен? — Питер поворачивает голову. — Вы… вы в порядке? Еще мгновение Стрэндж не двигается, но затем наконец отстраняется — новый порыв ветра растрепывает тёмные пряди у него на лбу. — Да, малыш. Я в порядке, — легко сжимает парня за локти. — Ты как? — Я- я тоже, да, конечно, я в полном порядке, — Питер активно кивает, мнет пачку сэндвича, но Стивен щурится. Сразу цепляет красноту чужих глаз и неубедительную безмятежность жестов. По крайней мере, Питеру это кажется: внимательное молчание Стрэнджа как ложка, что ударяет по скорлупе напускного «в порядке». Парень чувствует, как ломается с хрустом защита, и желток горячих эмоций льётся сквозь трещины. В груди болезненно давит, а глаза опять обжигает слезами, и, серьезно, это он — в полном порядке? — Или, может… может, не совсем. — Эй-эй. Ребёнок, — Стивен вздыхает. Подходит ближе, когда Питер всхлипывает и накрывает лицо рукой. — Ну всё, всё. Всё хорошо. Эти объятья уже привычные — утешительные, но Питеру сочувствие поперёк горла встаёт. Ведь ничего не произошло, он просто раскис — он неловко отстраняется и шагает назад, вытирая глаза о колючий рукав. — Извините, Стивен, простите меня, пожалуйста, я не хотел, я… — Идём. Сделаю тебе чай, — Стрэндж поворачивается к крыльцу. Щелкает пальцами, и двери Санктума открываются. — Скажешь начальнику, что застрял в пробке. Питер приоткрывает рот, но так и не находит сил возразить. Растерянно смотрит на широкую голубую заплатку на Плаще и хочет сказать, что Стрэндж слишком добр; он просто шел мимо; право, не стоит — но вместо этого сминает в пальцах пустую пачку и спешит по ступеням следом. — Я- я не работаю сейчас, то есть, ну, заказов пока нет. Я устроился… — вздрагивает, когда двери с грохотом закрываются за спиной, — эм… устроился пиццу развозить, так, на полставки, но сегодня у меня выходной, и я- и, в общем, вот. Выкидывает наконец мятую пачку и переступает с ноги на ногу. В Санктуме не сильно теплее, чем на улице, но однозначно суше, и пахнет здесь мятой и древесными благовониями, от которых на миг усиливается головная боль, но также быстро слабеет вновь. Из кухни доносится гул закипающего чайника, а Питер стягивает шапку, осматриваясь — да-да, так он и помнит эти закрытые двери, кожаные кресла с диваном, камин, широкую лестницу и круглое окно, располосованное гнутыми линиями. Только на букет желтых роз недоуменно сводит брови — ох. Он ведь даже не знает, когда у Стивена день рождения. — У вас- у вас какой-то праздник? — Питер оборачивается, когда Стрэндж выносит из кухни поднос. Стивен хмурится, и Питер кивает на вазу. — Это моей подруге, — Стрэндж опускает поднос на столик возле камина. — Она вышла замуж недавно, а я не успел её нормально поздравить. Садись. Он придерживает пальцем крышку керамического заварника, и по залу разносится горячий запах мелиссы. Питер подходит: — А что случилось с вашей Мантией? — Это Плащ, — механически исправляет Стивен. Выпрямляется и косится на красную дугу воротника. — Он… пострадал в перекрёстном огне. Пей. Ах да. Мультивселенная же. Питер уже не корит себя за то, что помешал заклинанию. За то, что бестолковая бравада привела к трещинам в фиолетовом небе и чьей-то безумной улыбке. В конце концов, Мэй даже тогда считала, что они правы — и Питер почти научился с этим жить. Честно. Он присаживается на край дивана и берет кружку — зубы стиснуты так, что на щеках проступают желваки, а Стрэндж опускается на корточки рядом. — Эй. Карапуз. Что случилось? — Ничего. Правда, Стивен, — Питер тонко сжимает губы и чувствует, как к глазам опять подступают слёзы. — Я- я очень вам благодарен за всё, что вы делаете для меня, но я знаю, что у вас есть дела важнее, чем возиться с дурацким подростком, и я… — Не хотел бы, не возился бы. Ты не первый дурацкий подросток в моей жизни. Сказано будто ни к месту, но Питер ловит едва заметное изменение в голосе Стрэнджа. Там усталая грусть — и на периферии сознания в очередной раз колет мысль о том, как мало Питер о Стивене знает. Только пока у него нет сил фокусироваться на чем-то кроме метафорической дыры внутри себя самого, а проскользнувшая мимо чужая печаль ощущается морем бездонным, и Паркер лишь сглатывает не понятое и не выраженное сочувствие. — Простите меня. Мне просто… да, мне- мне просто плохо. Ну, иногда бывает. То есть… — всхлипывает. — Извините, Стивен, я… — Перестань извиняться. — Да, простите, то есть- извините, вы правы, я просто… я… Выдыхает рвано. Перед глазами потемневшая стенка камина, и образы вяло перекатываются в голове: этот костер вины и отчаяния, что рос и съедал его, наконец затухает, оставляя Питера обессиленным на обугленной древесине. Он убегает, отрывается от страха и боли, но вместо долгожданной свободы оказывается на выжженном поле наедине с усталостью и скорбью. И Питер несмело поднимает взгляд к небесно-голубым глазам — и очень хочет довериться. — Мне так- так одиноко, знаете? Всё, вроде, в порядке, правда: меня приняли в МИТ, я как-то свожу концы с концами, не так уж и плохо готовлю, сплю шесть часов в день, ни откуда не падал, даже Человека-паука стали поддерживать. Но потом… — опускает взгляд, — потом я просыпаюсь в своей комнатке, смотрю в потолок, и я- мне кажется, я жду то, чего не случится. Я… — задирает голову, душа очередную волну слез. — Я живу мечтой о том, что в один прекрасный день всё станет, как раньше. Что я вернусь домой, опять пойду в школу, и Мэй будет ворчать на бардак в комнате, и я буду шептаться с друзьями о стажировке в Старк Индастриз, а самым большим переживанием в моей жизни будет неуд по испанскому. Но каждым таким утром я понимаю, что этого, — протяжно шмыгает, — что ничего этого никогда не будет. Он больше не сдерживается — слёзы влажно блестят на щеках, и Стрэндж с невыразимой нежностью сводит брови. Открывает рот, но сразу же закрывает, не найдя слов, и, позволяя паркеровским эмоциям литься через край, аккуратно сжимает его колено. Еще год назад Питер, пить дать, захлебнулся б восторгом, но сейчас жест поддержки не вызывает у него ни удивления, ни волнения — он смотрит на тёмные шрамы на руке Стивена и чувствует, как слабо дрожат его пальцы. Оба молчат. Добрую минуту спустя Стрэндж наконец отвечает: — Мне очень жаль, малыш. Я понимаю тебя, все мы однажды теряем: теряем свой путь, близких людей. Теряем себя. И я… послушай. Я восхищаюсь тем, как ты справляешься, Питер Паркер. Тот усмехается шумным всхлипом, но Стивен смотрит серьезно: — Я не шучу. И, поверь, я не каждому говорю такое. Ты прав, ничто из твоей прежней жизни больше не повторится, но есть… — вздыхает. А Питер прикусывает губу, глядит с таким доверительным ожиданием, словно вот-вот услышит нечто неоспоримо важное. И Стивен кивает. — Есть и другие пути, которыми можно вернуться домой. Домой. Питер сглатывает. Опускает глаза на полную кружку — только сейчас замечает, что нигде не стоит вторая — и ждёт, пока дребезжащий ком в горле станет поменьше. — Я… я не знаю, Стивен, — признаёт тихо. — Не знаю, смогу ли куда-то вернуться. Я даже не знаю, куда возвращаться. — Одиночество не отрада, малыш. Оно никого не сбережет. Но с ним можно научиться справляться, хотя, конечно, тебе тяжело: ты только ребёнок, тебе всего восемнадцать. А ещё ты — взрослый, тебе ведь уже восемнадцать. Понимаешь, о чем я? — Надо двигаться дальше? — Ты не один, Питер. И это не о друзьях. — Безграничная мультивселенная? — Паркер наконец отпивает едва остывший чай. — Многомировая интерпретация и все такое… — Необязательно прыгать в другую реальность, чтобы найти опору в себе самом. — Но мои двойники старше и опытнее. — А мои все мертвы. Питер вопросительно хмурится, но Стивен со вздохом встает — трет поясницу и усаживается в кресло, с явным довольством откинувшись в мягкую кожу. Плащ устраивается на спинке, накрывает хозяйскую руку на подлокотнике, и Стрэндж снова ловит паркеровский взгляд: — У маленького Питера, который остался один с оплатой счетов и готовкой, есть взрослый Питер, который давно уже полагается не на чужой опыт, а на собственную внутреннюю силу. И маленький Питер на него рассчитывает, потому что знает — другие взрослые не всегда будут рядом. Питер смотрит недоуменно, но слова откликаются дрожью в холке, и даже чутье согласно поднимает волоски на руках. В ответ на его растерянность, Стивен пожимает плечами: — Я всего лишь твой друг, Питер. Я могу тебя поддержать, но не смогу позаботиться о тебе так, как можешь ты сам. В какой-то момент… наставник из костыля превращается в трамплин. Питер закусывает губу — о, трамплинов у него хоть отбавляй. Но, нет, он больше не рыдает в подушку, и красный песок Титана не снится ему уже около трех недель. У него как будто есть более животрепещущие дела, чем нырять в и так затянутый траур, хотя в мыслях Питер до сих пор допускает «если б не Бэк» и отворачивается, когда видит красно-золотую маску на открытках. — Мне их не хватает, — почти шепчет он. — Ты ещё не искал их внутри себя. Питер поднимает глаза. И ищет. Доброту Мэй, оптимизм дяди Бэна, бесконечную отвагу мистера Старка; ищет верность Хэппи и неколебимую стойкость Питеров из других вселенных. Но не находит в себе ничего. Там только пепелище с рядом могил. А Стивен вместо того, чтобы выдать карту с четким маршрутом, с чрезмерным сосредоточением выуживает ниточку из синего рукава. — Так… когда у тебя начнётся учёба? — У меня? Ээ, — Питер приподнимает брови. — В сентябре?.. — Хочешь, помогу перевезти вещи? — Это… это четыре часа езды, сэр. — А я за руль не садился семь лет. Но знаю, как попасть туда и без этого. В памяти ярко закручивается рыжий портал, а Питер прячет польщенное смущение в мотании головой — только не специально ради него… Стивен цокает языком. — А я как раз вызвался Вонгу помочь с проверкой. В Массачусетс всё равно теперь надо, слово Верховного Мага — закон, — театрально закатывает глаза и не держит улыбку, когда ловит негромкий смешок от Питера. Кивает на тихую благодарность. Затем, хлопнув по подлокотникам, Стивен встает — хватает Плащ за воротник, и тот догадливо оборачивается красным пальто у хозяина на плечах. — Я собирался перекусить, — Стивен одергивает полы. — Составишь компанию? Я угощаю. Питер захлопывает рот и отказаться не может. Он перепрыгивает диван, натягивает шапку и нетерпеливо вытягивается возле Стрэнджа — тот задерживает на парне беспокойный взгляд. — Всё хорошо? В целом. И Питер не отводит глаза. Как не отводит глаза от фотографии Мэй у себя на столе. Как уже не прячется сразу, если видит в толпе Нэда или ЭмДжей. Как приводит хозяевам потерявшихся псов и подсказывает дорогу туристам, не боясь больше, плюнут ли в спину «Мистерио был прав». И как кивает удивленному Хэппи, кладя букет у ворот Старк Индастриз. Дождь давно прекращает стучать по окну, и тонкий луч солнца падает прямо Питеру под ноги. Всё хорошо? — Нет, — он поджимает губы в улыбке. — Но однажды обязательно будет.