Это почти не больно, это почти не страшно, от этого почти не умирают

Рыжий идёт медленно, стараясь не попадать под столбы света фонарей. Идёт и не понимает какого хера выперся вообще. На улице тишина, только стрекот сверчков даёт понять, что в этой местности остался ещё кто-то живой. Уже давно не сумерки, уже почти ночь, Рыжему уже по хорошему завалиться бы на кровать, полистать новостную ленту — так просто, ни за что конкретно взглядом не цепляясь. Это на него усыпляюще действует, а спит он в последнее время плохо. Рыжему бы по хорошему махнуть идущему впереди Тяню рукой — он мальчик взрослый, сам до дома добраться может. Но этим вечером за столом взрослым он вовсе не выглядел. Не так, как обычно себя преподносит. Без фальши в улыбках, без своего ебучего пафоса, который Фанг наверняка вынудила его снять вместе с обувью у порога. У неё вот это всё отлично получается. У неё какая-то сверхспособность, которой противостоять даже сам дьявол не может. Дьявол смирно сидел за столом, вежливо кивал и поддерживал с ней разговор. И почему-то снова старался быть честным. Рыжий так и не просёк перед ним самим или уже перед Фанг. Зато просёк, что тема семьи для Тяня одна из немногих, на которую он говорить не то, что не хочет — уходит в глухую оборону и всеми силами старается её избегать, выдавая минимум подробностей. Фанг давить не стала, только головой покачала, когда поняла что-то для себя. Фанг на прощание растрепала Тяню волосы слишком уж по-матерински тепло, как она только с Рыжим делает, и взяла с того слово, что он забежит к ним на обед ещё раз. Только обязательно. Честно-честно. И чем-то непонятным внутри скребётся. Чем-то чего Шань ещё не уловил. Тоской этой, с которой Тянь на Фанг смотрел. Неясной, но настолько заметной, что вместо того, чтобы оставить Тяня лишь на обед — Фанг задержала его аж до самой ночи. Болтала обо всём, кроме семьи и заливалась звонким девичьим смехом. Странный сегодня день. Тянь странный. И Фанг странная. Эти двое точно одну волну поймали, а у Шаня с балансировкой проблемы, Шань на ней никак фокусировку правильную поймать не мог и сидел почему-то, как на канцелярских иглах. Ну непривычно ему, когда в доме кто-то помимо него и Фанг находится. Друзей он туда с роду не таскал — друзей и не было. А теперь есть Тянь. Тянь, которому до друга ещё далеко. А он всё равно близко. Всё равно шаг сбавляет, поравнявшись с Рыжим. Он всё равно до сих пор, даже выйдя из квартиры и обувшись — видимо, забыл натянуть на себя те лохмотья выбешивающего пафоса и всеобъемлющего превосходства. И до сих пор Тянь похож на ребенка, которого сегодня в нём Фанг откопала из-под развалов. Он касается небрежно волос на голове Рыжего — ненавязчиво, легко — и руку тут же убирает, запрокидывает голову вверх. Не то луной любуется, которая серебряным диском из-под тучных облаков выглядывает, не то вспоминает что-то, что вызывает у него едва заметную тоскливую улыбку. Ну, ту самую, которую компания Тяня наверняка у него на лице не видела ни разу. Не замечала. Такое, если не вглядываться внимательно, если смотреть не под тем углом, если не знать как смотреть — не распознаешь. Такое, если умышленно не показывают изо дня в день — не научишься видеть. Тянь ему не друг нихрена. Тянь умышленно показывает. Рыжий неумышленно учится видеть те вещи, которые Тянь никому, кроме него, не показывает. Тянь щурится, как от солнца, хотя идут они по темнякам, которые разбавляет мягкий жёлтый свет фонарей — и подталкивает Рыжего в спину: — Давай покидаем мяч. И всё же — Тянь странный. В нём что-то почти неуловимо меняется. В нём что-то такое, чему сопротивляться трудно. Такое, к чему хочется приблизиться осторожно и рассмотреть получше. Понять, блядь, что это вообще за херня. Что это за улыбка сейчас у него по-детски наивная, почти как у Цзяня. Цзяню ж не откажешь нихрена с его этими лучистыми, добрыми и чистыми. Рыжему кажется, что вот так Тянь, почти никогда не улыбается. А если и улыбался, то когда-то давно. Забыл, как правильно. Забыл, что в улыбку не должна сочиться разъедающей щелочью грусть. Забыл, что вот так разбито губы в улыбках не кривят. Забыл, что вот так растерзанно не выглядят, когда почти счастливы. Улыбки — они ж признак счастья. У нормальных людей, по крайней мере. У нормальных, которые не Цзянь, что улыбается даже если его за глотку хватают и вжимают в забор. Которые не Тянь, который за своими пластиковыми прячет вековую усталость. И ещё что-то прячет. Настолько много, что оно даже через то, что должно счастливой и беззабной выходить — выходит вымученно и переломанно. Рыжий вздыхает, тоже поднимает взгляд на небо, исколотое редкими звёздами, словно там ответ найти пытается. Хоть какой-то. Потому что в общем-то да — вопросов к небу у Рыжего много. И все они начинаются с: какого хуя? Какого хуя Рыжий не выгнал мажора из квартиры ещё пару часов назад. Какого хуя Рыжий сам себе повторял, пока спускался по ступеням вниз, что провожать его не будет, а теперь и сам не заметил, как добрели до игрового поля. Какого хуя Рыжий не разворачивается обратно, а стоит на месте, точно если эту бестолочь тут оставить — он так и простоит всю ночь, глядя на луну. Какого хуя Рыжий вообще о нём вот настолько, что покидать мяч соглашается. Меняет драгоценные пару часов сна на игру, которую и завтра в школе можно было затеять прямо во время занятий. Какого хуя Тянь подцепляет футболку и стягивает её, разминая плечи. Какого хуя Рыжий смотрит на это, словно взгляд припаяло намертво. Какого хуя-то, бля? На небе нет ни одного ответа. В башке Рыжего нет ни одной нормальной мысли — все ненормальные, дурные, аномальные. Потому что на Тяне нет футболки. А у Рыжего больше нет причин переться домой — всё равно не уснет. Какой уж тут сон — то ленивое марево, что по телу расползалось вместе с сумерками на город — отпускает резко. Отпускает быстро. Отпускает мгновенно и Шань искренне надеется, что его так беспощадно адреналином ебашит от предвкушения игры. Бывает же такое, когда руки пиздец, как чешутся мячом полупить о настил резиновой крошки, обходя противника прово́дом через ноги. Бывает такое, когда в последний момент, уже подскакивая к кольцу — пальцами нужно закинуть в эту красную окружность мяч. Бывает такое, когда вместо мяча хочется взять что-то другое. Кого-то другого. Взять и не отпускать. Дотронуться, блядь. Бывает такое, когда предвкушение крошит кости колотящей дрожью и хуй ты её уймёшь. Пока не получишь то, чего зверски хочешь — не пройдет она нихуя. Пока под руками не окажется мертвенно-бледной кожи. Пока не почувствуешь перекаты напрягающихся мышц под пальцами. Пока опять не швырнет в мир перевернутых капель и густого воздуха, где дышать нечем — только им. Пока Рыжий об этом думает, застыв на месте — Тянь свободно подхватывает мяч, ударяет им пару раз о резиновый настил, ловит и жмёт пальцами, проверяя достаточно ли он накачан. Рыжий уверен — достаточно, блядь. Даже сверх меры. Рыжий его ещё не трогал — но он же, блядь, не слепой. Пиздец, как накачан. И мяч, наверное, тоже — хуй знает, его Рыжий почти не видит. Ничерта не видит на фоне Тяня без футболки. Ни зданий, что острыми шпилями протыкают небо, где под самыми облаками мигают красные сигнальные огни, ни фонарей, что освещают площадку мутнеющим желтым, ни насколько годен мяч для игры. Рыжий на долю секунды вообще не всекает чё в руках у мажора делает мяч. Смотрится этот рыжий круг там вообще ни к месту. Другое чёто — тоже рыжее — смотрелось бы наверняка намного лучше. Не уместнее, но определенно лучше. Рыжий сглатывает насухую и смаргивает. А оно не смаргивается нихуя. Рассеянный, точно пьяный дымно-жёлтый от фонарей, сходится на одной точке — там, где Тянь стоит. Там, где в его руках неправильное рыжее. Там, где фокусировка клином сходится на поджатом прессе и хуй ты её чем собьёшь. У самонаводящихся ракет и то с целью не такое сцепление адское. Не такие ошалело выверенные параметры, когда уже запущена ракета — всё уже, только подальше от места назначения бежать без оглядки, потому что ебанёт. Сильно. Смертельно, блядь, ебанёт. Заденет осколками, размажет взрывной волной и закатает в асфальт остаточной высвобожденной энергией. Уже ебашит — пока не смертельно и есть ещё время. Есть ещё время развернуться на пятках и съебать. И Рыжий съёбывает. Подальше от безопасного места, где можно спрятаться, щёлкнув двумя замками входной двери и одним на двери собственной комнаты. Поближе к эпицентру, где даже мутный свет фонарей, которые с роду не протирали от дорожной пыли — сходится на сраном мажоре так, словно тут за неделю до, всё нужное подготовили и вывернули лампы в определенном направлении с точностью до миллиметра. Ебашит, когда Рыжий на ватных ногах подходит ближе, готовясь, что его сейчас к ебени матери сметёт ударной волной, хотя взрыва-то ещё не было. Но он будет — обязательно. Обязательно будет — это по глазам Тяня понять можно. Ему гайки ещё в комнате Рыжего крутануло, когда тот сверху сидел. Когда тот сначала рукой на пробу по спине. Когда на пробу Тяня уже не хватало и следом стало жадно-жарко-взахлеб. А сейчас свинчивает ещё хуже. Сейчас у обоих сразу и одновременно. Сейчас Тянь оскаливается хищно, точно не он пять минут назад на небо мечтательно глядел. Сейчас Тянь всё тот же мудак, но уже без напускного пафоса, который бесит. Сейчас Тянь не бесит, хотя должен, блядь. Должен. И Рыжий пытается выбесить себя сам — кидается ему наперерез, давая понять: ну чё, ебаный в рот, погнали, нахуй? Рыжий на пару миллиметров промахивается, задевая мяч лишь кончиками пальцев, а Тянь спокойно, точно скучающе уводит тот влево. Перемещается по площадке с ленцой, но с такой, сука, грациозностью, что Рыжему становится жалко, что здесь камер нет. Он бы потом запись выпросил. Выпросил и сохранил где-нибудь в скрытой папке на жёстком диске, где обычно хранят порнушную грязь. Но с этим ни одна порнуха не сравнится — ни грязная, ни чистая: вообще никакая. С этим никакие ритуальные танцы у костров, которые в обязательном порядке проводят самые красивые женщины с самыми красивыми голыми телами. Куда уж им, блядь, самым красивым — до совершенного? С этим никакие взрывы не сравнятся — потому что рвёт изнутри напропалую. Рвёт, сука, задеть пальцами не мяч, а Тяня, отбивающего одной левой, потому что правая у него не в ходу — боевая рана. Из-за Рыжего, между прочим. Рвёт не перехватить ведущей рукой эту резиновую херню, а перехватить всё той же глотку мажора. Перехватить и сделать с ним тоже самое, что он с Рыжим делал на спортивной площадке недавно. Тут ни камер, ни лишних глаз, ни учителей, которые могут остановить всё на той стадии, когда хоть что-то остановить ещё можно. Когда можно эту раковую опухоль выжечь облучением. Когда её вырезать к хренам парой хлестких фраз: на территории школы целоваться запрещено. Тут не школа. Тут улица. Тут законы совсем другие. Тут можно вообще всё. Кроме того, чтобы вызвериться на мажора. Ну не работает этот хуев озверин по ночам. Ну вырубает его азартом, граничащим с ебучей манией. Ну не колотит им, разливая гнев по венам на безлюдных площадках. Не работает оно так почему-то. Не сегодня и не с Тянем. Говорит же Рыжий — странный сегодня день. Странный Тянь. И Рыжий тоже странный. Пытается перехватить мяч, обходя Тяня со спины и на неё же напарывается. Врезается нехило — и то, что из него точит, то, что цепляет — отзывается болезненно-сладкой, которую вытерпеть почти невозможно. Которой оглушает моментально, лишая зрения на долгие секунду и Рыжий движется в абсолютной темноте. Которой вспарывает какой-то пузырь внутри, где кипятком ошпаривает внутренности. А когда зрение возвращается мутно — Тянь уже перед Рыжим. Тянь настолько близко, что ветром приносит ни запахи улиц, ни клубы пыли, которая у ног поднимается, ни жирный смрад еды на вынос — а его. Настолько близко, что Рыжий оступается, соскальзывая пяткой по поверхности, которая резиновая, которая не скользкая нихуя. Настолько близко, что тот успевает отбив мяч в сторону — Рыжего перехватить руками, заваливаясь вместе с ним. Секунды тянутся в вечности расплавленной резиной. Секунды замирают в пространстве, стоит только телу почувствовать нагретые игрой руки. Секунды вообще существовать перестают, потому что всё, что сейчас существует в мире Рыжего — это Тянь. Всё, что сейчас существует в мире Рыжего — это ожоги четверной степени, ведь его руки под кожу, под мышцы, до самых костей. Всё, что сейчас существует в мире Рыжего — свободное падение, в котором сердце глохнет в мёртвой петле, а командный центр перестаёт принимать сигналы. На отшибе вселенной Хьюстон мольбы о помощи не услышит. На отшибе вселенной молить о помощи нихуя ни не захочется. На отшибе вселенной выкрики совсем о другом будут. Просящие. Горячие. Честные. Рыжий как раз там оказывается. Рыжего как раз туда и сносит вместе с Тянем. Рыжий почти не чувствует, как резиновый настил мажет по коже, сменяясь гравийным асфальтом, что царапает почти до крови. Рыжий почти не чувствует, как спиной проезжается вниз, до самой травы. Рыжий почти не чувствует, как та щекочет мокрым по лицу. Рыжий чувствует Тяня. Рыжий чувствует на себе. Рыжий чувствует снова. И это почти не больно. Это почти не страшно. От этого почти не умирают. Почти, потому что сердце отзывается тугим гулким толчком в чужие рёбра. Потому что дыхалке пизда. Потому что пизда самому Рыжему. Локтям пизда, спине, на которой майка скаталась в тканевый рулон и здравому рассудку, что от питания отключается мгновенно. Предвкушающей пульсацией вен, сосудов, в каждой ебаной клетке тела, отключается. Сжатыми до предела зубами, сквозь которые Рыжий цедит: — Ты чё, спецом это сделал? И сжать их приходится сильнее, потому что честен Рыжий не до конца. Потому что честнее было бы: ты чё, спецом это сделал? Я тож хотел. Хотел, но не знал как. Я ж спецом нихуя не умею. У меня ж всё по чистой случайности. Случайно ты. Случайно на мне. Случайно снова. И небо, что протыкают острые звёзды — мерцает. Не то огнями города, не то у Рыжего коротит какие-то провода в башке, что зрение снова вырубается. Фонари, как освещали лимонным площадку, так и освещают — не смещаются в сторону мажора, не сходятся клином на нём. Да хули уже там — на нём клином сам Рыжий. Фонарям и не снилось. Рыжему тоже. Зато вот теперь уж точно будет. В кошмарных сладких снах, где снова он. Снова Тянь. Снова на нём. Тут внизу, хоть глаз вырви — не видно нихрена, темно. Тут внизу лёгкие спирает от концентрации запаха влажной кожи — его, своей. Тут внизу должно быть прохладнее, потому что трава мокрая, но Рыжий навряд ли допрёт есть ли на земле место более жаркое, чем это. Если ли место более далёкое от земли, чем это. Если место более нереальное, чем это. Потому что Тянь нереально тяжёлый — наваливается, даже не пытаясь поднять. Потому что Рыжий кое-как удерживает руки на земле, ведь ему их на чужую спину опустить нереально хочется. Потому что Тянь отзывается глухо куда-то в район надплечья, от чего жаркой волной окатывает по всему телу: — Если скажу да, ты мне поверишь? И не понятно от чего конкретно окатывает. От выдоха почти в шею, где чувствительность у Рыжего пиздец, оказывается, какая мощная. От вопроса, который Тянь задаёт. От всей этой ситуации, когда снова он. Снова на Рыжем. И спихнуть его с себя снова не хочется. Рыжий выдыхает резко, ведь дышать почти не больно. Ведь дышать не страшно. Ведь дышать с ним выходит синхронно, точно тела сами подстраиваются, обходя условности и барьеры. Прикрывает глаза и не потому что луна из-за облаков выглядывает, и режет роговицу пронзительно-белым. А потому что с закрытыми глазами Тяня ещё лучше ощущать получается. Потому что такого может больше никогда и не будет. Потому что запомнить хочется каждую неважную крупицу этого момента. Совсем неважные задыхающиеся выдохи в надплечье, расползающиеся влажным пятном и мурашками. Совсем неважный хруст сухожилий, когда Тянь сжимает в кулак траву, по левую сторону от башки Рыжего. Совсем неважная глухая пустота, которую в Тяне крошит, которую в Тяне ломает и она на время перестаёт ломать его. Совсем, сука, не важное чувство внутри, что вот так — правильно. Правильно с ним. Под ним, над ним, рядом с ним — разницы нахуй никакой. Правильно — не видит ведь никто. Правильно — для Рыжего это уже нихрена не игра. Правильно — для Тяня всё ещё. — Да чё с тобой не так? — Шань и сам не понимает кому конкретно этот вопрос адресован. Себе. Ему. Этому миру. В атмосфере Рыжего со всем сейчас чё-то не так. Особенно с телом. Особенно сейчас. Потому что Рыжего мажет. Рыжего плющит, блядь, как не плющит под самой забористой запрещенкой. Рыжему и одной хапки хватило, чтобы прижало Тянем основательно. Прижало, как не прижимало ещё, блядь, ничем. И от этого Шань в ничто. От этого Шань хмурится, пытаясь вернуть рассудку право голоса, но шарахает тут другим. Тут же темно и безлюдно. Тут же неадекватно. И честно. На уровне тел — честно всё, хули. Шань эту честность у себя чувствует. У Тяня чувствует. Чувствует, что если не скинуть его с себя сейчас — мир расщипит на атомы. Мир нахуй рухнет. А вместе с ним и все барьеры, которые ещё стоят полуразрушенными стенами перед Тянем. Рыжий напрягает мышцы на спине, пытаясь отодвинуться подальше. Уползти туда в густую тьму, где не видно нихуя, кроме очертаний кустарников. Где можно будет вшататься башкой в ближайшее дерево, чтобы командный центр врубился. С болью проще, чем с лютым удовольствием, которое Шань сейчас чуть не выскуливает. С болью легче расставаться, чем с тем, чем затапливает сейчас изнутри. С болью привычнее. Шань по крайней мере знает чё с ней делать. Терпеть. Чё делать с Тянем — Шань не в курсах. Потому что терпеть он его не может. Не может терпеть и не дотрагиваться, блядь. У Тяня голос дробит почти мольбой: — Шань, погоди, не ёрзай. — тихой такой, но оглушительно проезжающейся катком по перепонкам. Проезжающейся по взбешенным рецепторам дрожью. Проезжающейся грубым ластиком по желанию свалить отсюда. И добивает Тянь ещё более тихим. — Полежи спокойно. Добивает Тянь ещё более искренним: — С тобой очень спокойно. Рыжий приподнимает голову и отпускает с глухим стуком о сыроватую землю. Рыжий пытается себя убедить свалить до того, как Тянь скажет ещё что-нибудь настолько же убедительное. Что-нибудь настолько же пронзающее самое нутро. Что-нибудь настолько же приятное. И отзывается тоже честно: — А с тобой очень нет. Нихрена с ним неспокойно. Да и Тяню нихрена не спокойно — иначе какого хуя у него так ощутимо крошит рёбра. Иначе какого хуя его так лихорадит жгуче. Просто, бля — какого хуя? Какого хуя этим так тащит нереально, а? Какого ж хуя им захлёстывает и натурально топит. Какого хуя Шань не пытается из этого выплыть, а топится добровольно: — Ты странный, знаешь? И Тянь тоже топит: — Знаю. И Шаня несёт немного: — И заносчивый. — Знаю. — у него пальцы в напряге вырывают несколько травинок, но цепляться он так и не перестают. Точно если Тянь сейчас эту мокрую траву из руки выпустит, то его снесёт к хуям. А сносит тут только Рыжего: — И я тебя терпеть не могу. Не может он его терпеть. Уже не может. Уже хочется не терпеть. Хочется наслаждаться и гори оно всё, адским, блядь, пламенем. И оно горит, разгорается, шипит искрами под ребрами, когда Тянь вдыхает медленно, глубоко, ведя носом по шее. Когда Тянь приподнимается на локтях, чтобы в глаза посмотреть. Когда Тянь напрягается ещё сильнее, произнося: — А я тебя могу, Шань. Я тебя с удовольствием. И газа приходится прикрыть. Приходится от Тяня в себе спрятаться. Приходится дыхание на долгие сорок секунд задержать. Приходится шею чуть не до хруста вывернуть, чтобы кончиком носа его щеки не коснуться. Приходится — так же как он — в траву вцепиться, чтобы не наебнуться, ведь кажется, что Шаня сейчас возносит к небу, где колючие осколки звёзд искалывают небо. Приходится себя осадить заранее — потому что чем ближе Шань к луне, тем большее будет падение. — Сбрендивший ублюдок. И это Рыжий вовсе не Тяню. Рыжий это себе. Потому что поверить ему очень хочется. Хочется и не можется. Не может оно так просто быть. Не у Рыжего. Не с Тянем. Не в этой жизни и не под этим небом.