Беззвучный режим

      За тканевыми стенами палатки раздавались оглушительные выкрики шумящих, кричащих, галдящих, точно стая птиц, участников Собрания Союза бессмертных, организаторы громко призывали их к порядку, а вдалеке грохотал водопад, обрушивая валы воды.       Но Юэ Цинъюань ни на что из этого не обращал внимания.       Точно не слышал вовсе.       Он сидел рядом с привычно хмурым, привычно сутулым, привычно молчащим сяо Цзю и никак не мог заставить себя поверить в то, что это действительно его названный братишка. Юэ Ци скользил взглядом по нему, пытался понять, пытался увидеть, прочитать, как тот жил, кем тот жил, и ему отвечали взаимностью.       У сяо Цзю аккуратные черты лица, тонкая кость и музыкальные пальцы.       Вот только сяо Цзю бродяга. Грабитель, головорез и мародёр. Его воспитывала улица, и пускай он жил в господском доме — жил там рабом. У сяо Цзю мозолистые, загорелые руки с шершавой кожей, огрубевшие пальцы с заусенцами, у сяо Цзю выцветшие на солнце до спелого каштана секущиеся волосы, небрежно собранные шнурком в растрёпанный хвост.       Юэ Ци переводит взгляд на свои холёные снежно-белые руки, вот уже четыре года держащие лишь меч и кисть. Лоснящиеся угольные пряди убраны в сложную причёску, а волосинки лежат одна к одной.       Юэ Ци смотрит на льняные серые одежды сяо Цзю, сплошь потёртые, протёртые, покрытые заплатами и пятнами от грязи да травы. На худом, усталом и загорелом лице засохла кровь, а Юэ Ци хочется сорвать с себя одеяния старшего адепта из тончайшего шёлка, которого не коснулась и пылинка.       Он не единственный, кто видит разницу, кто видит пропасть между ними.       Сяо Цзю видит то же самое и даже больше. Видит и морщится, видит и кривится, поджимает обветренные губы, недобро, озлобленно щурится, и в залёгшей между бровей складке уже виднеется хмурая морщинка, каких не бывает у детей, но какие бывают у далеко не счастливых взрослых.       Его сяо Цзю… Вырос. И остался всё тем же.       Это был всё тот же болезненный мальчонка, которого Юэ Ци знал с малолетства и которого так и не смог вытащить из рабства и увести с собой. А ведь именно тогда, в свои двенадцать, у сяо Цзю была лучшая возможность развить способности заклинателя: идеальный возраст, великолепный потенциал духовных сил, неуёмная жажда знаний и!..       Глухота.       Нестабильный рассудок.       Отставание не только в физическом, но и в умственном развитии, которое стремительно скакнуло вперёд годам к шести-семи, но, точно в насмешку, сменилось тяжкой душевной болезнью.       В раннем детстве даже невооружённым взглядом было заметно, насколько сяо Цзю отставал от сверстников: в свои лет пять по навыкам, по поведению и знаниям он был куда как ближе к ребёнку лет трёх. Он жил в каком-то своём крохотном, бедном, убогом и больном мирке.       Он не понимал, что его окружает.       Не мог дать ему определение.       Рассеянный, сяо Цзю не мог сосредоточиться на самом простом деле надолго. Агрессивный, потому что никто никогда не понимал, что он хочет. Замкнутый, ведь общаться с окружающими он не мог. Мнительный, так как был уверен, что его вслух обсуждают за спиной, и часто был абсолютно прав.       Юэ Ци помнил те дни, когда матери их обоих ещё только-только умерли, и они вдвоём направились в далёкие земли, где должны были жить родственники сяо Цзю. Юэ Ци помнил, как за ним шёл щуплый малыш, волочащий палку по земле и мычащий себе под нос.       Юэ Ци брал его, тощего, безвольного, на собственные хилые руки и показывал на дерево, зачем-то проговаривая: — Дерево. Это дерево.       Показывал на еду, на одежду, на свои нос и уши, на все вещи вокруг, а потом жестами просил ребёнка показать ему «цветок», и тот в какой-то момент и правда перестал таскать ему всё подряд и принёс ирис. Юэ Ци просил дать ему тарелку и ложку, и вскоре его начали понимать, а затем даже невнятно пытаться воспроизводить звуки! Каждое крошечное достижение ребёнка-калеки казалось чудом, хотя Юэ Ци понимал, мучительно осознавал, что нормальные дети учатся подобным вещам куда как раньше и быстрее.       Однако тогда во главе угла стояло иное — то, что пустой взгляд глухого ребёнка становился осознанным.       И озлобленным.       Всё изменилось, когда в шесть лет сяо Цзю, — молочное имя которому мать так и не дала, — свалился зимою в озеро и, подхватив лихорадку, пробыл на грани жизни и смерти три дня.       Он выздоровел.       И вырос в одночасье.       Он изменился, пусть и остался всё тем же сяо Цзю — ершистым, замкнутым и чудовищно шумным. Да даже сейчас, в свои шестнадцать, он продолжал создавать вокруг себя такой грохот, что было слышно за добрый ли! Даже на ту злосчастную, залитую кровью поляну, где он сражался, Юэ Цинъюаня привели истошные крики его противников да оглушительный звон стали!       Но сяо Цзю ничего этого не слышал.       Ни собственного неконтролируемого бормотания под нос, ни периодически падающих за его спиной вещей, ни воплей врагов.       Ни-че-го.       Юэ Ци мучительно думал, что ему делать теперь со свалившимся на голову названным братом. Сейчас его удалось успешно выдать за молодого воина-одиночку, решившего попытать счастья и пришедшего на Собрание бессмертных к самому началу, оттого не попавшего в официальные списки. Будучи неопытным, особых успехов он не добился, а под конец и вовсе ввязался в бой с проникшими на Собрание бандитами, в ходе которого погибли его союзники из Цветочного дворца, а выжить последнему оставшемуся удалось лишь благодаря вмешательству адепта Цюндин.       Вопросов практически не возникло, а когда оказалось, что участник глухой, их вообще не осталось. Особого порядка участия в соревнованиях всё равно не было, так что одного слова меча Сюаньсу хватило, чтобы эта ложь стала правдой, а мародёр-убийца — юным фехтовальщиком.       Просто, ясно и без лишних подробностей.       И пока Юэ Цинъюань решал, как ему поступить дальше, жизнь вокруг продолжала бурлить. — Победитель Собрания Союза бессмертных Юэ Цинъюань! — уже который раз просунул голову в палатку кто-то из организаторов. — Подойдите к старейшинам-судьям!       Юэ Ци кивнул. И продолжил сидеть.       Не хочет он никуда идти.       Не хочет оставлять только что вновь обретённого брата одного среди чужаков в подвешенном состоянии.       И не хочет с ним оставаться рядом. — Юэ Цинъюань, это, в конце концов, нарушает все возможные нормы ритуала! Старейшины уже заждались вас! — практически рявкнул организатор, на что Юэ Ци крикнул в ответ, не думая ни о каких нормах приличия: — Погодите немного, прошу! Я сейчас!       Не до старейшин сейчас было.       С самим собой бы разобраться.       Пусть сяо Цзю сейчас и выглядел спокойным, пусть в его взгляде больше не сквозили те безумные искры, пусть он больше не мычал-стонал сам с собой, сам на себя не ругался, не вырывал собственные волосы клочьями, Юэ Ци вовсе не был уверен, что душевная болезнь, терзавшая брата всё детство, окончательно отступила.       Он до сих пор помнил вопли, с которыми сяо Цзю внезапно хватался за голову. От них холодела кровь, от них хотелось заткнуть уши и сбежать прочь, прочь, чтобы не видеть, как катающийся по земле ребёнок заходится в крике, в плаче, в визге, в приступе острой, ничем не излечимой боли! Как по дёргающемуся лицу из распахнутых, ослепших от боли глаз текут слёзы.       И в таком же состоянии он был, когда Юэ Ци уходил.       Юэ Цинъюань тысячу раз заставлял себя пуститься в путь к поместью Цю и тысячу раз останавливал себя по малейшим предлогам, он тысячу раз корил себя за бесхребетность и тысячу раз придумывал всё новые и новые отговорки!       Он… Не мог признаться в причине даже самому себе.       Признаться…       Перестать загонять гадкую, подлую и низкую мыслишку вглубь себя, но сейчас, глядя на вновь тихо бормочущего себе под нос юношу, в чьих изнурённых чертах лица читалась болезненность, он понимал, что вполне, быть может, не вернулся за ним, потому что…       Стыдился?       Он, Юэ Цинъюань, меч Сюаньсу, герой битвы против Владыки демонов, старший адепт пика Цюндин величественной школы Цанцюншань, наследник её главы, стыдился своего глухого и не в малой степени сумасшедшего названного брата, продолжающего блуждать по кривым и тёмным тропинкам жизни.       Тогда, на улицах, они были лишь вдвоём, они были всем, кто был друг у друга, но сейчас, сейчас особенно остро Юэ Ци понимал, что больше… Что он больше не хочет тащить за собой больного названного брата. Не хочет видеть его, изуродованного природой и жизнью, брата, который служил живым напоминанием обо всём пережитом.       И от самого себя Юэ Ци тошнило вплоть до рвотных позывов.       За стенами звучали бесчисленные обрывочные фразы, взрывы смеха и ругани молодых адептов — звуки давили на уши, а Юэ Ци продолжал сидеть рядом с сяо Цзю, пока не раздалось яростное: — Старший адепт хребта Цанцюн, пика Цюндин, Юэ Цинъюань!!! — дал петуха доведённый до точки кипения организатор, который никак не мог докричаться до победителя, точно тот тоже внезапно оглох. — Этот адепт уже идёт, — со вздохом произнёс в ответ Юэ Ци и, заметив, что сяо Цзю поднял на него взгляд, осёкся.       Говорить с названным братом всегда было тяжело.       Не невозможно. Но сложно.       Сяо Цзю не слышал совершенно ничего, как бы громко ему ни кричали. Его глухота была абсолютной. Читать по губам сяо Цзю лет до десяти не умел и потом ещё долго не успевал за быстрой словесной речью, тонов не воспринимал совершенно, а его собственные попытки говорить звучали просто жутко: невнятные проглоченные буквы, гортанные и мычащие звуки, обрывающиеся в любой момент.       Теперь же... — Тебя зо-вут. Иди.       Теперь же речь сяо Цзю стала поразительно для глухого разборчивой.       Цю Цзяньло хорошо постарался.       Вот только при этом вся она была послоговой, точно искусственной, рваной и вместе с тем размеренной из-за того, что в ней присутствовал только ровный первый тон из всех пяти.       Его речь была безэмоциональной. Равнодушной.       Мёртвой.       От её сухого и обрывистого, точно падающие в равнинную реку камни, звучания вдоль позвоночника будто вели-царапали и порой пребольно кололи острой иглой.       Не зная что и как ответить, понимая, что они ведь так и не поговорили, чувствуя на себе пристальный и презрительный взгляд названного брата, а на душе груз за все причинённые ему обиды и за собственные помыслы, Юэ Ци что-то невнятно пробормотал, сам не зная, что именно, погладил морщащегося, кривящегося, отворачивающего лицо от него сяо Цзю по спутанным волосам и, подскочив на ноги, почти бегом устремился к пышущему праведным гневом организатору.       Запах трав и крови, запах предательства в спёртом воздухе палатки и неестественная тишина остались позади.       Вот только впереди мрачными зелёными глазами, болотными огоньками, стояла бездонная, стылая топь навеки загубленных отношений.