Беззвучный режим

      Пик Аньдин не понравился Шэнь Цзю с первого шага. Пускай он и знал, что по слухам пик Постоянства — пик неполноценный и был создан чуть ли не для услужения заклинателям трёх пиков-основателей, но до последнего лелеял в душе надежду на лучшее.       Стойкие и терпкие запахи навоза и пота, сладковато-гнилостных фруктов, извёстки и отсыревших опилок в широкое понятие «лучшее» никак не входили.       Сушащиеся повсюду простыни и ханьфу всех цветов, напоминающие реющие флаги, тоже были далеки от верха мечтаний. Ладно хоть нижних одежд не было видно: любоваться на чужое бельё такое себе удовольствие.       За прачечными и бельевыми следовала кузня, за распахнутыми дверьми которой полыхал горн и веяло одуряющей жарой, затем плотницкая и красильня. Под ногами поблёскивали разноцветные лужи краски, остро пахло лаком, повсюду валялись стружки, кое-где, меж камней и опилок, виднелась жухлая осенняя трава, прибитая к земле стылыми дождями. Мокрые листья и щепки прилипали к подошвам дрянных сапог.       Дом горного лорда пика Аньдин казался олицетворением всей вершины: со множеством пристроек, крылечек и дверец, со скромным внутренним двориком. Растущая около входа чахлая верба заросла седым лишаем и, цепляясь за камни вывороченными корнями, едва заметно покачивалась на прохладном высокогорном ветру.       Как такового разговора с лордом Аньдин не вышло: этот зашуганный, заваленный по самые уши бумажной работой мужичок, чем-то напоминающий хорька, сначала не знал, как с Шэнь Цзю вообще разговаривать, всё порывался вести себя с ним точно со слабоумным, а узнав, что Шэнь Цзю вполне вменяем: глухота на его рассудок не повлияла, а чужую речь он читает по губам, — точно специально начал едва раскрывать рот, невнятно бормоча что-то вроде: «Отнын… Аньдин, глава школы высказ… спать будешь… в целом…» — и так минут пять или чуть больше.       После чего, бросив взгляд на мрачное лицо пристроенного по блату ученика, горный лорд тяжко, грузно вздохнул, выдавил из себя сочувствующую улыбку и широко раскрыл рот, глянув на дверь. Оттуда показался один из адептов, который, видимо, что-то произнёс, потому что лорд Аньдин утвердительно кивнул, но Шэнь Цзю, не успевающий так быстро крутить головой, даже приблизительно не понял, о чём только что шла речь.       В сосуд разочарований упало ещё несколько капель.       Тогда Шэнь Цзю ещё не знал, что не пройдёт и месяца, как вода из того сосуда будет переливаться через край.       Он точно впервые в жизни робко, по-детски искренне понадеялся на лучшее, точно впервые в жизни решил поверить, — словно все предыдущие разочарования крепко не вбили в его пустую голову осознание, что нет и не будет никакого «лучшего» — он хотел думать, что, возможно, не всё так плохо и ему наконец улыбнулась удача, что теперь жизнь изменится, и как же прекрасно будет учиться в лучшей заклинательской школе, куда он так стремился!       Дурак он.       Хватило одних суток, чтобы понять, что «обучение» на пике Аньдин далеко от верха мечтаний. Очень далеко.       Вообще не в той стороне.       Нет, главные страхи, как сперва казалось, не оправдались: несмотря на то, что главной целью существования пика Постоянства было хозяйственное обеспечение школы, учеников здесь так или иначе обучали, и самосовершенствованием они занимались. Вот только толку от этого было ноль: на Аньдин прибивались все те, у кого были зачатки духовной силы, но ни на что серьёзное её не хватило бы, а шансом сформировать золотое ядро здесь обладало меньше человек, чем пальцев на одной руке.       Поэтому учёба сводилась к азам медитации, которые никак не давались задыхающемуся от неудобной техники дыхания Шэнь Цзю, и основам владения мечом, полностью сосредоточенным на защите, а не нападении. Всё остальное время посвящалось обучению грамоте и счёту, ни о каких великих и вольных искусствах здесь речи не шло. Да и кому они здесь сдались, эти «мазюкания кисточкой, балаканье да щипание струн, когда и так есть чем заняться».       Но и та учёба лично для Шэнь Цзю являлась не более, чем фикцией.       Внезапное внедрение в обычный класс инвалида не сделало процесс образования инклюзивным, программа во многом была рассчитана на многочасовые лекции, а лорд Аньдин, ясное дело, не был сурдопедагогом. Его забитую бессчётными хлопотами голову и мысль не посещала если не помочь ученику «с особыми потребностями», то хотя бы минимально обеспечивать возможность им получения знаний. Нет.       Вместо этого суетливый, нервозный и вечно задёрганный лорд Аньдин нередко говорил, стоя боком или спиной к аудитории, прохаживаясь-пробегаясь мимо рядов, задавая таким образом вопросы и задания ученикам, а потом раздражаясь и удивляясь, почему этот Шэнь ничего не делает, а вместо этого сидит и хлопает глазами.       Последствия подобной «учёбы» были очевидны.       К счастью, — к разочарованию? — они не проходили ничего нового для Шэнь Цзю, и, когда прямо перед ним клали лист с записанным заданием, ученик занавешивался распущенными волосами, отсекая боковое зрение, и полностью сосредотачиваясь на элементарных вопросах, без труда отвечал на них на высший балл — только это смиряло лорда Аньдин с его существованием и одновременно давало зеленый свет на то, чтобы окончательно забить на факт пребывания в классе глухого ученика.       Всё время, что он не просиживал штаны в классе, пытаясь уловить хоть что-то, он работал вместе с остальными многочисленными учениками Аньдин, и делать приходилось буквально всё и круглосуточно: они закупали и доставляли еду на все пики, всех обстирывали, обеспечивали мебелью и посудой ручной работы и дежурили санитарами на Цяньцао. Их могли посреди ночи поднять доставлять уголь для печей Ваньцзянь, могли погнать собирать хворост вместо учёбы, потому что холодает и зазнайки с Цюндин, ленящиеся оторвать свои задницы от подушек, сваливали отопление на них. Дел было невпроворот.       Вот только работать в тесном мужском коллективе Шэнь Цзю не мог. Всякий раз, когда выпадала возможность, он без всякого стеснения сам просился на женскую работу, а если не получалось, пристраивался ближе к своим шицзе и шимей или хотя бы просто на максимальном расстоянии от других представителей сильного пола.       Уважения к нему такое поведение не добавляло.       Шэнь Цзю знал, что о нём говорят открыто даже в его присутствии, без зазрения совести пользуясь глухотой предмета насмешек.       Вот и сейчас, сидя в столярной мастерской и стругая книжные шкафы для пика Цинцзин ноющими руками, как бы ни старался сидящий в отдалении от всех Шэнь Цзю даже не глядеть на хмурые лица других учеников Аньдин, он невольно считывал с их губ обрывки фраз: «…Всё к девкам липнет…» «…Наверняка у них же и спит. Ни разу его в мужской спальне не видел…» «…Я этого глухого бесстыдника в весеннем квартале недавно встретил…» «…Блудливый калека…»       Едва сдержавшись, чтобы не воткнуть стамеску в ухо последнему остряку, Шэнь Цзю ещё сильнее сгорбился, ниже опустил голову и продолжил работу с деревом.       Вот что он мог сделать с тем, что не мог нормально спать среди мужчин?       Он даже находиться среди них не мог!       Физически!!!       Будь здесь комнаты по паре-тройке человек, Шэнь Цзю ещё, быть может, и сумел бы дремать там вполглаза, но местная мужская спальня была мало того, что одна на всех, так ещё и спальные места в ней представляли собой традиционную одну огромную постель, где все дрыхли вповалку и впритирку, отчего, единожды переступив порог своей личной Бездны, чуть не рухнувший в обморок подросток больше и носа туда не совал.       Так что спать ему приходилось в местной бельевой, на тюках с закупленными тканями, часа по три-четыре в день, а вовсе не в женской спальне.       Вот только сказать это он не мог.       Шэнь Цзю казалось, что он с рождения привык к установленной границе между ним-калекой и здоровыми людьми, но никогда она не ощущалась настолько чётко.       Никогда его круг общения не суживался до нуля.       В недавнем прошлом был У Яньцзы, до этого — Ци-гэ, потом Тан-эр, которая с самого начала не гнушалась общением с глухим рабом, а потом!.. Были… Были слуги в поместье, которые привыкли к глухоте сяо Цзю и учитывали её, были работорговцы, которые пинками доносили до него мысль, и другие рабы, до которых пинками доносил мысль уже он сам.       Теперь же поговорить Шэнь Цзю было не с кем.       Вот просто не с кем! Впервые в жизни круглосуточно находясь в толпе, он был полностью отрезан от общества.       С «одноклассниками» контактов не было никаких. Шэнь Цзю учился вместе с малышнёй лет десяти-тринадцати, которые поступили на обучение года три-четыре назад, и его выделяло всё: возраст, болезнь, попадание на пик, а дети…       Дети жестоки по своей натуре.       И они очень чётко проводят черту между «своими» и теми, кто от них отличается.       И когда одним прекрасным утром на заданный им вопрос Шэнь Цзю получил в ответ: «Слушать надо было».       В груди остро кольнуло. Точно сломавшееся ребро пребольно воткнулось в лёгкие, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Ученики вокруг хватались за животы и растягивали губы на раскрасневшихся от натуги лицах, а Шэнь Цзю стоял, смотрел на шутника и думал:       М-м-м…       Как весело.       А главное, как остроумно.       В тот момент он даже не испытывал раздражения или злости. Скорее…       Равнодушие?       Да. И хотелось, чтобы он стал равнодушен ко всему, но чудес не бывает, а человек… Человек — животное социальное.       И насколько бы он ни был самодостаточным, общество ему необходимо.       Ровесники же брать калеку в свою компанию не желали, и это вдобавок наслаивалось на то, что Шэнь Цзю по старой привычке больше льнул к девушкам. Те явно из жалости поначалу не брезговали им, но тут уже подключились взрослые адепты.       Осознавать своё место в этом мире посредством чужих крепких кулаков и ценой собственных сломанных костей Шэнь Цзю приходилось не раз, но отчего-то сейчас это было особенно обидно и болезненно.       Дневной нормой стало десять-пятнадцать слов в его адрес и слов пять в ответ, а то и просто кивок.       Всё.       Чувствовать себя человеком, нормальным человеком в таких условиях было невозможно.       Невозможно жить и радоваться жизни, когда тебе прямым текстом дают понять — ты не такой, как все.       Ты больной. Неполноценный.       И чёткое осознание своей ущербности, жирной черты, границы, что проводили между ним и другими — нормальными — людьми, изводило, унижало, мешало жить сильнее самой глухоты.       К той Шэнь Цзю привык. Но привыкнуть к отношению к самому себе было невозможно.       Нет, невозможно.       Когда в тебе не видят, не хотят видеть, не хотят даже попытаться увидеть полноценную личность, когда во взглядах, направленных на тебя, читается лишь болезненное, стыдливое любопытство к увечью, когда тебя рассматривают исподтишка, точно диковинную зверюшку; когда без всяких оснований относятся точно к слабоумному или даже как к нечеловеку; когда окружающие намеренно прикрывают рты руками и рукавами, стоит тебе пройти мимо, — вот тогда желание взаимодействовать с миром пропадало напрочь.       Вот тогда хотелось ощетиниться, оскалить зубы, выставить иголки, пропитанные ядом, отгородиться стеной, понавесить замков и никого не подпускать близко, чтобы не разочаровываться.       И в сложившейся изоляции особенно болезненно в голове стучала навязчивая мысль о том, что Ци-гэ, милый распрекрасный Ци-гэ, пристроив его в школу Цанцюншань, не только сделал местной челядью, но даже глаза с тех пор не показывал, забившись в нору. Учитывая же то, что пик Аньдин обслуживал и пик Цюндин, — Шэнь Цзю по факту стал слугой старшего брата, которого таковым уже и не считал вовсе, но осознание этого факта всё равно выводило из себя.       Юэ Ци не просто не вернулся за ним.       Не просто бросил.       Он предал.       Закатав свои небесно-голубые рукава по плечи и яростно полоща тёмно-синие одеяния пика Цюндин, Шэнь Цзю мечтал порвать те на тряпки и втоптать в мёрзлую грязь поздней осени.       Он понял, он понял бы Ци-гэ, будь тот всё ещё учеником или младшим адептом Цюндин! Или просто адептом забытой всеми школы на пограничных землях, имя которой никому неизвестно! И то, неужели у него за столько лет не нашлось свободного дня, чтобы на мече добраться до поместья Цю и вызволить своего названного брата?!       Душа Шэнь Цзю была бы спокойна, знай он, что брат теперь лоточник или подёнщик, но нет!!!       Юэ Цинъюань — преемник главы лучшей школы заклинателей в Поднебесной!       Он лжец! Предатель!       Он лицемер!!!       Глаза невыносимо жгло, зрение мутилось, а в груди стоял ком из обиды и разочарования на всех и вся: на брата, на школу, на всю свою чёртову жизнь! Ком, колючий и едкий, точно щёлок и мыльный корень, которые никак не вымывались из тканей, сколько бы Шэнь Цзю ни полоскал их в ледяной горной воде красными, сводящими от холода руками.       Горло дёргалось, кожу на щеках стягивали слёзы.       Он плакал.       Но всё, что он мог слышать, это собственные мысли — ущербные, как и он сам, безрадостные и навязчивые, нередко бессвязные, нередко обрывочные, но всегда горькие, навечно невысказанные.       Они ежеминутно, ежесекундно растревоженным ульем крутились в голове, пребольно жалили, впрыскивали свой яд, вызывая жёсткую непроходящую мигрень, от которой его по ночам буквально рвало. Днём же Шэнь Цзю ещё глубже зарывался в работу, самостоятельную учёбу и тренировки, он не оставлял ни одной свободной минуты, пока голова окончательно не теряла способность мыслить, а боль внутри черепа не ослепляла.       Разочарование накладывалось на непроходящую усталость, отрезанность от общества — на потоки презрения и нежелания иметь никаких связей с «блудливым, глухим и бесполезным калекой». Всё это копилось внутри, точно ледовый затор на реке, изводило и постоянно, навязчиво кружилось в разбитой голове.       В первые зимние дни, когда утром жухлая трава впервые была прибита к земле инеем, а лужи покрылись тончайшим слоем растаявшего к полудню льда, Шэнь Цзю прижимался к каменной кладке стены и прикладывал к сломанной скуле холодную ладонь, думая, как теперь выйти из своего укрытия и до вечера отстоять у станка спиной к тем дуболомам, которые на него не так давно со спины наскочили. Знали, твари, что это его слепая зона. Травля, объявленная на него неделю назад, не то чтобы мешала — постоять за себя он, в конце концов, умел, а изувечивать кодлу полудурков и так уже увечных на голову смысла не видел — но стала той самой последней каплей, из-за которой Шэнь Цзю решился на то, от чего отговаривал себя на протяжении всей жизни: позорно сбежал от людей, не желая раниться ещё больше.       Он знал, что лучше не станет.       Что, если не сделает этого, будет лишь больнее.       И когда общество закрылось от него на засов снаружи, Шэнь Цзю вдобавок запер дверь изнутри.