Беззвучный режим

      Шэнь Цзю достаточно быстро понял: умные, хитрые и сильные на пике Постоянства надолго не задерживались. Сильные, слабоумные и отважные шли искать счастья на Байчжань, терпеливые и сердобольные — на Цяньцао и Цзуйсянь в целители и травники. Нескольких девушек забрали на Сяньшу.       В итоге на Аньдин после регулярного просеивания оставались многочисленные ломовые лошади, готовые работать день-деньской за миску рисовой каши, достаточно выносливые, чтобы выдерживать подобную нагрузку, достаточно покорные, чтобы не жаловаться, и достаточно безмозглые, чтобы не спрашивать о том, почему жизнь так несправедлива и им досталась подобная судьба.       Местные лозунги были схожи с прежде знакомыми до отвратительных накатов дежавю:       Цени рабочую минуту.       Серп и молот.       Пятилетка в три года.       Всё это Шэнь Юаню было знакомо ещё из родного коммунистического КНР, где он, родившись в состоятельной семье, не сумел прочувствовать все прелести подобного режима. Точно в отместку, он до отвала наелся схожими принципами работы сначала у работорговцев, а затем у Цю Цзяньло и теперь рисковал получить заворот кишок.       Нет, он прекрасно умел работать — жизнь заставила.       Умел работать быстро. Умел работать качественно. Шэнь Цзю мог и ковать, и стирать, и плотничать, и готовить, и чего ещё он только ни мог, начиная от массажа стоп и заканчивая чисткой выгребных ям, но это не отменяло того факта, что всё перечисленное подросток ненавидел всеми фибрами души. Ненавидел люто, до скрипа зубов и исторгающихся проклятий, заставлявших других учеников, не ожидавших от него подобного, дёргаться от неожиданности и пучить глаза.       Отдохнуть, хотя вернее будет сказать, сменить вид деятельности, удавалось разве что в по-императорски роскошной библиотеке на пике Цинцзин — общей для школы Цанцюн, — куда Шэнь Цзю уходил каждый свободный вечер.       Место это стало отдушиной и настоящей находкой — от одного взгляда на подпирающие потолок, теряющийся в вышине, полки, забитые книгами и свитками, палисандровыми и бамбуковыми табличками, разбегались глаза. Здесь же в бесчисленных залах на резных сандаловых столиках была свободная для пользования бумага и тушь, за окнами красовался яблоневый сад — рисуй не хочу.       В одном особенно полюбившемся читальном зале жадный до знаний подросток искал чужих мыслей, чтобы заглушить собственные, просиживал в обитом шёлком кресле до поздней ночи, если не раннего утра, пока не оставался там наедине с горным лордом Цинцзин. Большую часть времени тот обращал на чужого ученика не больше внимания, чем на стоящую в нише толстобокую вазу эпохи Цинь.       Чтение и рисование заканчивались, когда выдохшийся за день ученик Аньдин начинал клевать носом и засыпал сидя, подперев чугунную встрёпанную голову рукой или и вовсе уронив ту на инкрустированный яшмой стол. Так Шэнь Цзю и дремал, пока Ван-шибо, которого оскорбляло подобное отношение к священным трактатам, не выгонял его из здания библиотеки Бамбуковых анналов взашей, не позволяя ни книг с собой забрать, ни написанных между делом стихов и рисунков.       Шэнь Цзю каждый вечер молча и скованно кланялся вечно недовольному им лорду Цинцзин и спешно уходил в сторону Радужного моста, коченеющей спиной чувствуя пристальный взгляд чёрных глаз. На душе каждый раз становилось тревожно. Путём проб и ошибок удалось выяснить, что, стоит свернуть в сторону и попытаться окружным путём вернуться в круглосуточно открытую библиотеку хотя бы за своими набросками, Ван Илян за шиворот, точно нашкодившего котёнка, собственноручно притащит его на Аньдин. И оказываться придушенным в мёртвой хватке холёных рук горного лорда Шэнь Цзю до дурноты не нравилось.       Почему его не могли оставить в покое?       Не ясно.       Какое лорду Цинцзин было дело до чужого ученика и его ночных бдений, Шэнь Цзю не понимал от слова совсем. Книг жалко? Смешно.       Ещё и периодически забываемые им в библиотеке рисунки и стихи наутро находились не все. Самые удачные из них Шэнь Цзю так больше и не видел, что было досадно. Идти же и узнавать… Только не к лорду Вану. Ну уж нет.       Ещё досадней было то, что посиделки в библиотеке были нечастыми: работать на Аньдин нередко приходилось даже по ночам, когда все остальные пики уже спали. Требовалось не хворост собирать, так стирать, не по поручениям бегать, так шить.       Вот и сейчас, в очередной раз сидя согнувшись в три погибели над штопкой, Шэнь Цзю ломал глаза в полутьме рабочей комнаты, а рядом сидели ученицы с не менее чем у него воспалёнными глазами. Было видно, что все устало молчали, не отрывая взглядов от работы.       В тусклом свете коптящего огарка свечи, с которого подросток устал снимать нагар, стежков было не разобрать, что всё больше и больше глухо раздражало, и Шэнь Цзю клялся, что, если за ближайший месяц ничего не изменится, он плюнет на всё и пойдёт на пик Байчжань, куда путь был открыт всем и всегда.       Ключевое слово — туда.       А вот обратно либо вперёд ногами, либо на костылях и с десятком сквозных дырок — коли везучий.       Однако через месяц состоялся весенний профосмотр учеников на пике Цяньцао, заставивший кардинально пересмотреть планы на будущее.

***

      Му Цинфану было достаточно одного взгляда на оголённое по пояс тело пациента, чтобы понять, какой социальный статус тот занимал прежде, и двух — чтобы понять, через что юноша прошёл.       Потому что кожа на теле у Шэнь Цзю светлая, нежная, болезненно бледная, какая бывает от малокровия, а кисти рук загорелы до неприличного. Кожа на них — точно перчатки чернорабочего. Чуть менее смуглые лицо и шея, но даже так создавалось впечатление, будто бы на фарфоровое тело неумело и неловко приклеили глиняную голову и руки. Были видны даже полоски-границы, что отделяли спрятанную под одеждой кожу от той, что была открыта колючим ветрам и палящим лучам солнца.       По яркой, болезненной худобе, почти костлявости, по вдавленной грудной клетке и шрамам, которые породил явно не меч и которые с трудом заживали, да и то не до конца, читалось острое недоедание в детстве, побои, подчинённое положение.       Столь же прозрачно были видны хроническая усталость и недосып, постоянное переутомление, которое грозило со дня на день закончиться нервным срывом.       Стараясь обходиться с тяжёлым пациентом осторожней, Му Цинфан всё равно нарвался: на первую же попытку прикоснуться к телу Шэнь Цзю вперился в целителя таким взглядом воспалённых глаз, что появились серьёзные основания опасаться за собственную жизнь. Прозвучало обрывистое: — Без рук. — Боюсь, тогда результат осмотра будет неполным, — спокойно ответил Му Цинфан, на что ему бросили: — Пускай. Главное — не трогай.       В груди всколыхнулось лёгкое недовольство, но оно рассеялось при новом взгляде на изломанное снаружи и явно изнутри тело пациента. Раздражаться или злиться смысла целитель не видел. Давить на психологически травмированного юношу, требовать его вести себя иначе, принуждать — тоже.       Толку так не добиться.       Осмотр пришлось продолжить иначе.       Рёбра Шэнь Цзю выпирали, натягивая кожу, и Му Цинфан методично пропускал сквозь них потоки собственной ци, даже так отчётливо ощущая многочисленные, неправильно сросшиеся переломы. Как результат — передавленные лёгкие, неверно развитое дыхание. А это, что особенно важно для заклинателя, тянуло за собой проблемы с овладением правильной техникой медитации.       Слабо развитый мышечный корсет требовалось развивать усиленными физическими тренировками, но с учётом хрупких костей, малокровия и внутренних болезней, что изгрызли тело младшего ученика, это могло привести к крайне печальному результату.       Работа ци в чужом организме требовалась ювелирная, чтобы вмешательство ничего не нарушило. Подступаться же к меридианам и вовсе было опасно. Искорёженные, изуродованные, точно бы сшитые из двух кривой иглой, они выдавали неудачные попытки заняться самосовершенствованием самостоятельно и неоднократное чужое грубое вмешательство, что повлекло неправильно пошедшее развитие духа. Потоки энергии были неравномерными и будто бы состояли из двух частей.       Ужасно.       Фатально высокий уровень вероятности искажения ци.       И вкупе со всем остальным анамнезом, картина была плачевная настолько, что Му Цинфану требовалось время на раздумья. Вернувшись в реальный мир и посмотрев в прищуренные глаза настороженного пациента, полностью погрузившийся в работу целитель, помня о глухоте собеседника, коротко, ёмко и чётко резюмировал: — Можете одеваться.       Нахмурившийся Шэнь Цзю уселся на кушетку, подогнув одну ногу под себя, и прокаркал неровным, невнятным голосом: — Что-то не так. Расскажите.       Му Цинфан, которого подобные мелочи мало волновали, согласно кивнул и, сложив руки под рукавами одеяний, ровным голосом начал: — Я опишу лишь самое важное из того, что увидел. Вы последние месяцы и до этого много раз получали увечья, но должного лечения не было. Из-за плохого питания ваши кости очень ломкие и переломы местами неправильно срослись. Ваши меридианы изуродованы, а поток ци нарушен. Имей я достаточные полномочия, я бы запретил вам заниматься самосовершенствованием.       Глаза Шэнь Цзю потемнели, точно листва, стоило солнцу зайти за грозовые тучи. Му Цинфан как ни в чём не бывало продолжил: — Или настоял бы на длительном курсе лечения и смене деятельности. Вам противопоказаны тяжёлые и регулярные физические нагрузки, поэтому обучаться на пиках Ваньцзянь, Аньдин и Байчжань вам категорически запрещено.       Отведя взгляд, Шэнь Цзю скривил губы в вымученной усмешке, едва связно произнося: — Мне легче сменить школу.       Покачав головой, целитель вновь привлёк внимание пациента и разъяснил ему причины, почему это невозможно: — Вы слабы физически и не сможете обучаться в Цветочном дворце — он ориентирован на бойцов, для которых духовная сила лишь подспорье. Храм Чжаохуа и вершина Тяньи наоборот полностью сосредоточены на духовном самосовершенствовании, а для вас столь сильная нагрузка на меридианы летальна. Иные школы вы вряд ли рассматриваете. Поэтому либо вы продолжите уничтожать собственные тело и дух непосильными нагрузками в Цанцюн на Аньдин, либо смените свой жизненный путь.       От взгляда Шэнь Цзю Му Цинфан невольно вздрогнул.       Казалось, ему в подбрюшье вонзили кривой нож и провернули. Да уж… Целитель тяжело вздохнул.       Ему за долгие годы целительства порой приходилось говорить заклинателям или иным пациентам, что они неизлечимо больны, что они больше не смогут делать то или иное, поэтому он был привычен к подобной реакции.       Вот только сердце каждый раз сжималось, как в первый.       Не отводя взгляда от потемневшего лица Шэнь Цзю, он искренне произнёс: — Не стоит почитать меня за своего врага, шисюн Шэнь. Я не хочу навредить вам. Я хочу помочь. И я могу вам помочь.       Подав сложенные одежды пика Аньдин, он дождался, пока пациент не приведёт себя в порядок, и, лишь когда тот снова смог сосредоточить на нём внимание, продолжил: — Я не вижу причин таить от вас правду о вашем здоровье. Вам с ним жить, не мне. Я сказал о том, что обнаружил, и предупредил о рисках. Вы можете начать лечиться, а можете скрипеть зубами и злиться на судьбу. На всё ваш выбор.       Губы Шэнь Цзю исказились в горькой улыбке, а в глазах осколком солнца мелькнула… благодарность? Нет, скорее лёгкая симпатия и расположение.       Ненадолго о чём-то задумавшись, Шэнь Цзю в итоге ещё более замедленно, чем до этого, протянул: — Вы очень… прямолинейны. Это даже хорошо.       Му Цинфан искренне улыбнулся в ответ и чуть поклонился в знак благодарности за странную, но похвалу. Отчего-то он был уверен, что Шэнь Цзю на неё более чем скуп. — А вы очень упрямы, — отметил он в свою очередь. — Вы ведь продолжите заниматься самосовершенствованием и искусством боя?       Шэнь Цзю кивнул. — Ваша воля, — не стал спорить с пациентом или пытаться его отговаривать целитель. — Каждый живёт по своему разумению. Решитесь — я могу лично заняться вашим восстановлением. Помните лишь то, что, перенапрягаясь и тренируясь на износ, рискуете умереть раньше, чем ваше золотое ядро даже начнёт формироваться.