Беззвучный режим

      Чем больше времени проходило со дня заточения Тяньлан-цзюня под горой Байлу, тем чаще Юэ Цинъюаню мучительно казалось, что, избавив мир от Владыки демонов, заклинатели выкопали волчью яму и сами же в неё упали.       Всё началось с малого: весной на приграничных землях начали замечать необычную активность нечисти. Чуть позже заклинатели стали повсеместно встречать выходцев с юга Царства Демонов. Тут на тракте стали постоянно случаться нападения, там за раз вырезали болотную деревушку — в целом ерунда.       Всегда что-то да случалось.       Поэтому поначалу никто не обращал на происходящее особого внимания. Однако время шло. Количество нападений увеличивалось. Число жертв непрерывно росло, и простые люди, убитые страшной смертью, обращались нежитью, пополняя ряды тёмных тварей.       Главы школ, старейшины и бессмертные мастера, бродячие заклинатели всё чаще и чаще начали получать просьбы мирян о помощи, и чем дальше, тем шире становился ареал и тем глубже в Поднебесную он проникал: если поначалу это были отдельные пятнышки, то вскоре они, точно очаги воспаления, начали распространяться вокруг.       И что самое главное — изменился контингент.       Вместо звероподобных уродцев с южных рубежей заклинатели начали сталкиваться с высшими демонами, которые точно лишились ошейника и короткого поводка, твёрдой хозяйской руки. На место безобидных призраков пришли восставшие мертвецы. Вот тогда заклинатели и начали шевелиться, однако многие уже тогда понимали:       Точка невозврата пройдена.       Они упустили момент.       Когда школы забили тревогу и начали действовать всерьёз, стало ясно, что адептов уже катастрофически не хватает, и на мелкие задания против призраков или относительно безобидных навок, коих стало невообразимо много, скрепя сердце, начали выпускать отряды взрослых учеников, которые набирали с разных пиков и большинство из которых ещё даже не получили меча. Неслыханное ранее дело.       Отменились ежегодные внутришкольные соревнования фехтовальщиков.       И впервые за многие десятилетия не устраивался набор обучающихся.       Однако ситуация выбора не оставляла.       Мир заклинателей окунулся в полувоенное время — среди них особенных жертв или разрушений всё ещё не было, ситуация находилась под шатким контролем, но мирный уклад был безнадёжно разрушен, и в воздухе витало напряжение.       Все сразу вспомнили, как через несколько месяцев после победы над Тяньлан-цзюнем по Поднебесной прокатилась волна чудовищной энергии, какая бывает лишь у небесных демонов! Встревоженные заклинатели, уже готовые к тому, что в мир людей явился новый Владыка демонов, в полной боевой готовности устремились к месту вспышки.       Однако на реке Ло было тихо.       Ничто, кроме развеивающихся остатков леденящей тёмной энергии над зеркальной гладью затягивающихся льдом вод, не выдавало присутствия здесь небесного демона, и сколько бы заклинатели ни рыли землю носом, их поиски не привели ни к какому результату.       Ко второй годовщине победы над Владыкой демонов ситуация обострилась настолько, что главы пиков Цанцюн стали появляться в школе всё реже и реже, урывками, всё время проводя на ночных охотах, и учебные классы опустели.       Последним из горных лордов поколения "И" в руки взял меч Учитель с отрывистыми и горчаще-терпкими словами: — Мне не позволено больше сидеть за бумагами. Сейчас все наши адепты и даже ученики встали в строй, и я не могу оставаться в стороне. До момента стабилизации ситуации все внутренние дела школы я официально возлагаю на твои плечи.       Кровь в тот момент бросилась в лицо, но ответ Юэ Цинъюаня был сух и выверен: — Как того пожелает Учитель.       Считалось, Глава школы в бою способен заменить весь пик вместе взятый, поэтому пользы от него в сложившейся ситуации будет куда как больше, нежели от пускай и старшего, но простого адепта без золотого ядра. И пускай сам Юэ Цинъюань совершенно не желал оставаться не у дел, сидя за стенами школы с бумагами, но у него и не спрашивали, чего он хочет.       В отличие от старших адептов остальных пиков, не покидающих поля сражений и фронтовых лагерей, от него требовалось оставаться на месте и руководить действиями всех учеников и адептов школ что в её стенах, что в части миссий.       Юэ Цинъюань, как официальный наследник главы школы, де-факто стал его исполняющим обязанности.       Отныне именно к нему приходили на поклон с просьбами отправить заклинателей на помощь, именно он утверждал состав групп на ночные охоты, именно он разделял омытые слезами и кровью прошения на особо серьёзные и потоковые, мучительно тяжело стараясь не забывать, что за любым прошением стоят человеческие жизни и человеческие судьбы.       И практически сразу, как бремя распределения адептов и учеников по миссиям перелегло на плечи Юэ Цинъюаня, к нему впервые за год пришёл сяо Цзю.       Пришёл сам.       За окнами шумел ледяной осенний дождь, настоящий ливень, сяо Цзю, только войдя в сухой, протопленный кабинет, со стуком бросил зонт в сторону. Он буквально кипел от ярости и чуть ли не дымился. Юэ Ци, только его увидев, подскочил с места, за что удостоился каркающе-сиплого: — Вы ещё поклонитесь, шисюн Юэ.       Подойдя к столу и уперев в него голубые от холода руки с краснеющими костяшками и обветрившейся кожей, сяо Цзю зашарил взглядом по бумагам, не считая нужным смотреть в лицо Юэ Ци. Лоб, покрытый испариной у самой линии роста мокрых волос, даже на вид казался горячим, точно у явно простывшего сяо Цзю жар.       Неужели он не может?..       Не может.       Едва ли уровень самосовершенствования позволяет сяо Цзю излечивать себя внутренней энергией, ему нужно на Цяньцао!.. — У тебя есть список за… кх! Кх-кхм! Заданий, — вырвало Юэ Ци из раздумий.       Звучала фраза даже не как утверждение, а куда как больше походила на обвинение или взятие с поличным, но по долгому и до горечи далёкому опыту общения с сяо Цзю Юэ Ци понимал, что реплика была вопросом. С ноющей болью в груди понимая, что его словесный ответ воспринимать не желают, Юэ Ци кивнул и достал стопку с утверждёнными заданиями, напротив перечня которых стояли где уже полностью собранные списки групп, где — наполовину.       Простые люди беззащитны даже перед призраками и низшими мертвецами — однако заклинатели по силе различались, и формировать отряды требовалось индивидуально на каждое из заданий, чтобы не послать ученика без меча против стаи лютых мертвецов или высшего демона и, наоборот, отряд адептов Байчжань — против неприкаянного призрака висельника, донимающего жильцов дома, которого упокоить может и самый посредственный ученик.       Сяо Цзю положил один из листков перед собой и отодвинул ближе к краю стола пиалу с карамельными конфетами, бывшими мечтой детства Юэ Ци, на которые тот подсел сразу же после бегства из рабства. Пробежавшись по списку взглядом, сяо Цзю со стуком ткнул в некоторые пункты ногтем и бескомпромиссно произнёс: — Сюда. Сюда. Сюда. Запиши меня.       Посмотрев, на что именно указал сяо Цзю, Юэ Цинъюань уже опытным взглядом убедился в безопасности первых двух миссий, но последняя: ночная охота в двух днях пути отсюда на спинорогов… Слишком опасно! — Сяо Цзю! У тебя ещё даже меча нет — ты можешь погибнуть! — Так радуйся.       Сухие слова хлестнули больнее любой оплеухи. — Это опасно, — продолжил Юэ Цинъюань едва слышимым голосом, но это было не важно, главное было сохранить строгость на лице, по каплям выдавливая из себя силу воли, которая в присутствии сяо Цзю начала моментально испаряться.       На произнесённые слова тяжело и надсадно дышащий от простуды сяо Цзю по-волчьи, исподлобья взглянул на него лихорадочно блестящими глазами и…       Ребром ладони мельком вдоль шеи и кривая ухмылка, палец себе в грудь, затем — в грудь пошатнувшемуся Юэ Ци, руки резко вниз и от себя, громкий выдох и поцокивание языком, ладонь вдоль по щеке…       В глазах встали слёзы.

Сдохну я — ты избавишься от последнего грязного пятна на белоснежной репутации. Разве ты не будешь рад?

А, Юэ Цинъюань?

      Сказанное не речью, но на языке полузабытом, на котором общались в детстве. Сказанное на том, что для них всегда было свято: на бурной смеси бесчисленных, быстро сменяющихся жестов, мимики и скорее звуков, нежели слов.       Юэ Ци мотнул кружащейся головой. Правая рука сама собой повернулась ладонью к вперившему в него взгляд сяо Цзю и, дрожа, остановилась около уха.

Нет. Не буду рад.

      Бровь сяо Цзю язвительно изогнулась, а ноготь вновь требовательно застучал по столешнице, перед тем как пальцы быстро легли чуть выше сердца, а ладони дважды хлопнули, задвигались быстрее и чаще, донося мысль:

Я знаю, как бороться с этими тварями. Читал в сборнике «Демоны рубежей», их не сложно победить, главное бить в основание черепа. Там даже меч не нужен — хватит стрел, а стрелять я, поверь, умею. Так в чём проблема?

      Ни в чём…       Нет проблемы.       Только в груди щемит так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, а перед глазами пелена встала — Юэ Ци не видит, что ему говорят.       Когда-то они так и общались: в далёком детстве, когда сяо Цзю ещё не хватало навыков говорить голосом, он общался со своим Ци-гэ с помощью жестов. И, пускай Юэ Ци был уверен, что глухому ребёнку, чтобы быть частью общества просто необходимо учиться общаться с помощью речи, учиться читать по губам, в разговоре наедине они всё равно нередко говорили так, как им обоим было удобней.       И сейчас, жаждая выговориться, сяо Цзю забылся.       Начавший говорить жестами, чтобы ударить побольнее, он сам не заметил, как разговорился. Как входил в раж всё больше и больше, распалялся и в итоге взорвался, буквально выплёскивая накопившуюся злость жестами:

Меня достало таскаться на миссии в качестве прислуги! Я что, мальчик на побегушках, я сюда поступил, чтобы номера в постоялых домах бронировать?!

      Нет…

Чтобы их жратву оплачивать, еду в походном котле варить и чуть ли не бельё им стирать?!

      Нет!       Сяо Цзю пересказывал прочитанное, доказывая свои знания и реальность участия в миссиях, даже одиночных, а Юэ Ци, находясь в прострации, слышал лишь шум ливня за окном и отвечал, что всё понимает, но не может, не может он отпустить ученика-второгодку на ночную охоту без меча! На что получал яростный вопрос, тогда почему же не отпустить его на нормальную миссию в качестве участника, а не возницы?!       В итоге, убедившись, что в отрядах, куда так хотел попасть сяо Цзю, есть хотя бы кто-то, кто сможет при случае защитить товарищей, они пришли к тому, что на первые две выбранные им миссии сяо Цзю всё же отправится в роли активного участника, и, уже потянувшись было, чтобы вписать имя Шэнь Цзю, Юэ Ци замер.       А…       А как правильно записывается имя сяо Цзю?       В том смысле, а через какой именно иероглиф записывается его фамилия? Имя-то он знал, через "девятку", но вот фамилия… С ней всё было намного сложней.       Чувствуя, как краска заливает пекущее, точно обгоревшее на полуденном летнем солнце лицо, он сложил машинально ладони поперёк, затем указал на сяо Цзю и сложил руку-крюк, прося:

Как ты записываешь своё имя?

      Раздался презрительный фырк.       Заслуженный.       Взяв кисть, сяо Цзю размашистым и острым, но вместе с тем не лишённым благородства черт почерком написал в обоих графах:

深湫

      "Тёмные озёра"?       Или даже скорее… "Внутренний холод" — это куда как ближе по смыслу, но как так, разве не?..       Подняв удивлённый взгляд с немым вопросом в глазах, Юэ Ци удостоился презрительно скривившегося изгиба губ и рваного жестового ответа:

Что?

У меня нет ни малейшего желания и дальше носить вместо имени товарный порядковый номер.

И да, фамилия тоже другая. Я не настолько идиот, чтобы жить с той, под которой значусь в рабских списках чужого имущества.

Я, в отличие от тебя, документы на себя не!..

      Осёкся сяо Цзю.       Замер.       Ясные глаза, до этого светящиеся, точно вешняя листва, сквозь которую пробивается яркое солнце, расширились, но тут же сузились до щёлок, зубы сжались, и такое бешенство отразилось на смертельно побледневшем лице, такая озлобленная обида захлестнула израненную душу, точно Юэ Ци только что снова, снова предал сяо Цзю!       Руки с чуть подрагивающими пальцами, точно не успевшими, но жаждущими "выговориться", повисли плетьми. — На этом… Я вас оставлю, шисюн Юэ, — выдавил из себя сяо Цзю сиплым голосом и, качнувшись, сбил рукой пиалу с карамельными конфетами.       Те с частым и глухим стуком посыпались на пол, разлетелись во все стороны, пиала со звоном разбилась, на миг заглушив дождь, а сяо Цзю, слепо взглянув на осколки, вылетел из кабинета и так грохнул дверью, что Юэ Цинъюань явственно вздрогнул.       Из коридора раздался короткий истошный крик, Юэ Ци втянул голову в плечи, зажмурив один глаз, снова крик, полный ярости и исступления, точно у раненого зверя, с оглушительным треском и дребезгом что-то рухнуло на пол — горшок с домашними орхидеями? — а затем всё стихло.       Обессиленно опустившись в кресло, Юэ Ци уронил лицо в заледеневшие ладони.       Тело колотило, ноги-руки часто трясло, а на лбу ощущался выступивший холодный пот.       Что он наделал?..       Что он наделал: тогда, сейчас?       Неужели он причинил сяо Цзю мало боли, неужели требовалось раздирать только начавшие заживать раны?!       Тот язык — язык, который для сяо Цзю долгие годы был единственной связью с миром, — знали лишь они двое!!!       Всю прошлую жизнь лишь они двое его понимали, на нём шутили и спорили, могли общаться часами, в то время как речевое общение сяо Цзю ограничивалось пятью-семью невнятными словами за раз, после произнесения которых он начинал путаться в звуках и задыхаться от искусственности и нарочитости дыхания.       Юэ Ци даже не мог сказать, общителен ли сяо Цзю.       Был ли он общительным в детстве, можно ли его назвать таковым сейчас?       Хочется ли ему говорить? Хочется ли просто взять и поболтать, быть может даже ни о чём, или, наоборот, поделиться своими мыслями и переживаниями, знаниями?! Или он не испытывает подобного желания и несколько фраз для него вполне комфортны?       Едва ли…       Как человек может чувствовать себя комфортно, будучи вынужденным ограничивать себя даже в количестве слов?! Никак!       Внутри Юэ Ци всё точно резало тупыми ножами.       Резало-кромсало от осознания и понимания того, что той абсолютной близости, доверия уже никогда между ними не будет, что он опоздал, безбожно опоздал, всё испортил собственными руками! Мог спасти, но не захотел, мог исправить, но не решился. Про тот язык он мог и должен был вспомнить при первой их встрече, но она случилась настолько спонтанно, что!.. Что…       Он хотел сказать сяо Цзю, что нельзя менять имя, полученное от родителей!       Хорошо, что не сказал. Впервые он был рад тому, что промолчал.       Ведь собственного молочного имени сяо Цзю не имел, всю жизнь прожил — и правда ведь — всю жизнь прожил с порядковым номером заместо него, а фамилия!..       Что сяо Цзю до неё? Он своих родителей не знал — это Юэ Ци по детству помнил раненую бродячую заклинательницу, что остановилась в их нищей деревеньке. Её сын же не помнил ни отца, убитого болотным демоном, ни матери.       Что сяо Цзю до них?       Что он получил от своих рано оставивших его сиротой родителей, помимо врождённого порока? Да ничего. Увечье на всю жизнь и лишний груз на шее — даже хорошо, что сам он ничего не знает и не узнает.       И даже сменил фамилию, от которой могут быть одни проблемы.       Это ведь Юэ Ци, сбежав, успел уничтожить купчие документы на себя, а порядковый седьмой номер быстро сменился на имя Цинъюань — "имеющий благородное происхождение".       Никогда от его значения не было настолько тошно.       Никогда.       Отняв мокрое от слёз лицо из ладоней, Юэ Цинъюань стёр те тыльной стороной, поднялся на ноги и подошёл к окну лишь для того, чтобы за его запотевшим стеклом увидеть быстро уходящего сяо Цзю и вздрогнуть.       Зонт!       Зонт остался здесь, а!..       А и так уже простуженный, ссутулившийся, вымокший насквозь до глубины души Шэнь Цзю даже не бежал — просто быстро уходил прочь под проливным дождём, обнимая себя за плечи.       Смотреть на него свысока, из сухого и протоплённого кабинета…       Какое Юэ Ци имеет право?       Когда, в какой момент он возомнил себя фениксом, взлетевшим к Небесам, карпом, что миновал врата Дракона?!       Когда-когда-когда?..       Когда гордыня и высокомерие затуманили его разум, ослепили, оглушили, заставили зазнаться настолько, чтобы забыть о брате и посчитать себя особенным?! Хах!..       Когда?       Когда он, Юэ Ци, возомнил себя покорившим вершину?       Ведь он, Юэ Ци, — не более, чем нищий попрошайка, которому повезло больше, чем другим.       Тихой поступью в кабинет вошли. Укоряющий, но равнодушный голос спросил: — Чем вы столь обидели своего шиди, шичжи Юэ?       Повернувшись лицом к двери, Юэ Цинъюань узнал Ван Иляна, что поднял с пола позабытый сяо Цзю мокрый зонт, а в другой руке держал сломанный стебель орхидеи и касался кончиками пальцев атласных лепестков. В ответ на его вопрос Юэ Ци выдавил из себя лишь: — Я…       Потерялся.       Нет.       Не потерялся. Не потерялся он, но не хочет искать выход. И, даже имея представление, в какой он стороне, намеренно сворачивает в другую сторону, продолжая ходить в бесконечном кругу самокопания и бессмысленных мыслей «а что, если бы?»       С тихим стуком забытый сяо Цзю зонт прислонили к стене, отчего шёлковые драпировки начала пропитывать влага. Прекратив крутить в пальцах сломленную орхидею, лорд пика Цинцзин неторопливо подошёл к столу и начал поднимать с пола вокруг рассыпавшиеся сладости и осколки фарфора, так что шёлковые одеяния растеклись вокруг, подобные ряске на неподвижном пруду. Держа между пальцев одну из конфет, которая была темнее других, он негромко произнёс: — У власти вкус карамели, шичжи Юэ, но есть в нём горечь жжёного сахара. Послевкусие, что заставляет кривиться, пенять на собственную несдержанность и жадность. Та горечь надолго остаётся на языке и на душе, когда ты, жаждая отведать сладость, перегреешь растопленный сахар и сожжёшь его, когда посмотришь на вчерашних товарищей свысока, а те с презрением отвернутся.       Сложив испорченные сладости и осколки в черновую бумагу и с хрустом скрутив ту кульком, горный лорд подошёл к окну, в которое громко колотил назойливый ливень. Нашёл взглядом едва различимую, одинокую под стылым дождём фигуру Шэнь Цзю и, сложив пальцами знак, удалённо создал над сяо Цзю купол, что сделал дождь над ним реже, но не убрал его совсем. В дождливой завесе силуэты домов и деревьев смазывались и едва различались, обращаясь однообразной, бесконечной и бескрайней серостью.       Тяжёлый вздох слился с шелестом шумящего ливня и перетёк в безрадостную речь: — У власти расплывчатые, туманные границы, так что порою зрение обманывается и кажется, будто бы тех границ и вовсе нет. — Власть вызывает привыкание, — прошептал Юэ Ци. — Я знаю.       Ван Илян удовлетворённо кивнул, но брошенный на Юэ Цинъюаня взгляд был холоден. — Хорошо, что знаешь. Плохо, что не пользуешься знаниями.       Юэ Ци с первого дня прихода на Цанцюн побаивался, да чего уж там скрывать, боялся глаз Ван Иляна — чёрных, так что зрачки сливались с радужкой. Пустых и равнодушных, омертвелых. Глаза его — давно остывшие угли, что подёрнулись слоем сизого пепла. Как их ни шевели, как ни подбрасывай свежих поленьев, не извлечёшь ни проблеска огня, ни единой искры.       Жизнь в них давно потухла. Остались лишь те уголья.       Точно догадываясь о мыслях Юэ Ци, Ван Илян отвёл взгляд, вновь устремив тот за окно и, ребром ладони очистив запотевшее стекло, так что вдоль него покатились капли воды, продолжил свою мысль, которую пытался донести до шичжи: — Власть взывает к честолюбию и тщеславию, нашёптывает на ухо сладкие речи, но никогда не слушай их. Помни, сама власть — это не просто привыкание. — Что же это тогда? — Власть — это наркотическая зависимость, от которой невозможно избавиться, — отчеканил бесцветный голос. — Власть — ненасытная тварь, которую требуется постоянно держать в узде, на поводке, в железной хватке. Обладая властью, требуется постоянно умерять свои аппетиты. — Я не знаю, сумею ли, — покачал головой Юэ Ци, после произошедшего сейчас и правда не зная, хватит ли у него силы духа сдержать самого себя.       Лорд Цинцзин улыбнулся самым краешком губ, улыбнулся с толикой понимания и унизительного сочувствия. — У тебя нет выбора, Юэ Ци, кроме как обуздать себя, — иначе власть сожрёт тебя.       И, подойдя к столу, взял листы с заданиями, чтобы своей рукой вписать в графы нужные имена. Да… За этим он, наверное, и пришёл — чтобы выбрать своим ученикам задания, которые считал необходимым.       Больше не сказав ничего, горный лорд с лёгким прощальным кивком удалился, оставив поникшего Юэ Цинъюаня у окна в полном одиночестве на его вершине.

~*/*/*/*/*~

Что не так с именами Шэнь Цзю?

      На руслите в первой главе "Системы", когда нам представляют Шэнь Цинцю (沈清秋), его имя переводят как "Чистый осенний воздух". Начнём с того, что слова "воздух" там в принципе нет, а иероглиф фамилии Шэнь (沈 — shěn) на самом деле означает «сок; влага; жидкость» и используется в литературе.       Ну, да не в этом суть.       Суть в том, что, когда на сцену со своей сольной арией выходит Цю Хайтан, внезапно оказывается, что НАСТОЯЩАЯ ФАМИЛИЯ Шэнь Цзю записывается совершенно иначе!       Фамилия, под которой его знает Хайтан, переводится как "тонуть, идти ко дну" или "исчезать, пропадать, скрываться", записывается она как 沉. Этот иероглиф является родственным тому, под которым мы до этого Шэнь Цинцю и знали, но более просторечным.       И тут либо косяк переводчиков, либо Шэнь Цзю, не будь дурак, заметал следы и сменил свою фамилию на благозвучный и аристократичный омофон, который к тому же крайне похож по написанию: как можете заметить, разница всего в паре чёрточек.       Мне вторая версия больше по душе, потому что податься в бега после массового убийства, потом поступить в известную школу, стать горным лордом и при этом продолжать носить запятнанное имя как минимум глупо, как максимум — самоубийственно. Да и стоит вопрос, почему иначе Цю Хайтан за все прошедшие годы не нашла Шэнь Цзю, ведь он далеко не сразу получил имя Цинцю.       С учётом того, что здесь Шэнь Цзю глухой, для него нет смысла брать себе фамилию Shěn (沈), которая произносится через третий — восходяще-нисходящий тон. Он её банально не сможет правильно выговорить.       Поэтому в данной истории Шэнь Цзю меняет свою фамилию на ту, которая не только родственна по смыслу с родной, но и произносится ровным первым тоном: Shēn (深) — скрытый, недоступный, тёмный, поздний; эрудированный, начитанный (приятный бонус себе любимому).       Имя Цзю (Jiǔ, 九), как "девять", имеет тот же недостаток, помимо озвученного в главе, поэтому также сменяется омофоном с ровным первым тоном — 湫 (Jiū) и значит "холодный, стылый" или "озеро, пруд".       Так что Шэнь Цзю, оставаясь Шэнь Цзю, полностью изменил свои паспортные данные на более простые для произношения и более подходящие под его натуру.