Беззвучный режим

      Глядя вслед ушедшему целителю и костеря себя на все лады, Юэ Цинъюань откинулся на спинку и, зажмурившись, потёр переносицу. Это же надо было такое ляпнуть — идиот, какой же он идиот! Сколько раз ему говорили, вычёркивай эмоции, и тогда проблема превратится в ситуацию! Сколько раз ему это говорили: Учитель говорил, Ван-шишу говорил, Му Цинфан! Даже сяо Цзю, вернее будет сказать, сяо Цзю особенно пенял Ци-гэ на горячую голову.       Даже тогда, шесть лет назад, это были его последние слова, которые Юэ Ци разобрал из-за запертой двери: «Держи себя в руках».       Ладно. Пожалуй, сейчас ему и самому стоило уйти — едва ли Му Цинфан по возвращении будет расположен к продолжению беседы.       Да и медитацию никто не отменял. Последний раз Юэ Цинъюань урвал на неё полчаса пять дней назад, но на волнении добился только ухудшения состояния. Сегодня у него время свободно до полудня, он должен успеть помедитировать.       После этого успокаивающего чая у него должно получиться настроиться на нужный лад, а то в прошлый раз он всё время просчитывал риски контракта с императорским двором на охранительные талисманы, что не есть хорошо. Если Юэ Цинъюань не покажет по возвращении Учителя прогресс в самосовершенствовании, будет не просто ай-яй-яй — будет больно: рука у Учителя тяжёлая, а нрав крутой, и где будет проходить следующая медитация — на горохе после батогов или снова в пещерах Линси — вопрос открытый.       Нехотя взяв со стола мешочек с психотропным и одним глотком влив в себя чай, Юэ Ци уже решил найти в библиотеке всё то немногое, что известно о мужчинах-заклинателях с ци, развившейся по типу инь, и направился в сторону выхода, когда пол накренился!       Что за?!       Едва устояв на ногах, схватившийся за начавший душить ворот одежд Юэ Цинъюань плывущим взглядом нашёл рядом диван и, дойдя до него, рухнул. Дыхание было тяжёлым, точно он только что пробежал вверх по всей тысяче ступеней Лестницы в Небеса! Да… Что такое?.. Всё же в порядке было буквально только что!       Постепенно его отпускало. Дышать становилось всё легче и легче, а обмякшее тело точно сварилось и из него вынули все кости.       Хлопнула дверь — вернулся Му Цинфан.       Без всяческого удивления глядя на сонно моргающего и пытающегося прийти в себя гостя, точно так и задумывалось, целитель с многовековым стажем работы сочувственно вздохнул и с неясно откуда взявшимся сожалением произнёс: — Вы устали, я понимаю. Перевозбудились — это в том числе и моя вина. Мне следовало проконтролировать ваш приём тонизирующих напитков и уже давно снизить содержание в них психотропных веществ, — и, точно в бессилии потерев лоб, на котором можно было разобрать едва заметные морщинки, изрёк: — Они дурно влияют на ваш рассудок. И входят в опасную реакцию со стимуляторами, на которые вас подсадил Глава школы. — Всё под контролем, — мотнул отяжелевшей головой Юэ Цинъюань и потёр виски в попытке вернуть ясность сознания, но та была бесплотна. Поднимать эту тему с Му Цинфаном было всегда неприятно, ведь тот не преминул напомнить: — Было. Всё было под контролем до последних полутора лет, хотя я и в этом сомневаюсь, потому что всё вышло из-под контроля, когда вы схватились за проклятый Сюаньсу. Сейчас вы и вовсе практически полностью в своём питании и восстановлении перешли на инедию и стимуляторы, — и, присев на край дивана, обеспокоенно и дотошно уточнил: — Шисюн Юэ, вы же взрослый мальчик, скажите, вы же едите обычную пищу, или мне придётся взять под контроль ещё и вашу диету?       Не нужно ничего брать… Он сам о себе позаботиться способен, всё-таки не калека. Перед щурящимися глазами мир расплывался, а фигура Му Цинфана двоилась, но мысли по этому поводу залипли, точно мухи в меду, и осознание происходящего не приходило, из-за чего Юэ Цинъюань продолжил не задавшуюся с самого начала беседу: — Без стимуляторов я не подчинил бы Сюаньсу и через сто лет. Он слишком сильный. Слишком старый. Злой. Он… меня подавля-я-а-а… — от внезапного зевка заложило уши. — Если бы дело ограничилось этим, я бы ещё понял, — бесконечно издалека слышался тихий-тихий голос крошечного-крошечного Му Цинфана, хотя, казалось бы, вот он, рядом сидит. Придерживает так и норовящего завалиться Юэ Ци, пока его голова склоняется к плечу целителя и устало упирается в неё лбом. — Однако я не одобряю решения Главы школы подобным образом спровоцировать повышенную скорость накопления ци, которая позволила вам за год пройти все стадии развития ци вплоть до начала конденсации золотого ядра. — Су Сиянь… развила своё золотое ядро так же… — начал было он, но оказался перебит сухим: — Методы "преподавания" Лао Гунчжу всегда были… специфическими. Главе нашей школы не стоило привносить их в ваше обучение.       Раздражение, забулькавшее в душе Юэ Ци, было никак не способно закипеть, тихо бурля на медленном огне.       Так надо. Надо. Му Цинфан не понимал. Он ничего не понимал, не понимал, насколько это важно! Юэ Цинъюань начал своё самосовершенствование слишком поздно. Учитель с самых первых дней отмечал, что Юэ Ци талантлив. Учитель с печалью говорил, что Юэ Ци мог бы, мог бы добиться большего, намного большего, начни он своё обучение раньше!!! Его тело и меридианы были в норме: у рабов, принадлежащих работорговцам, стремились сохранить товарный вид, ведь так их легче продать, — сломанные вещи никому не нужны. Но даже сохранённое здоровье не отменяло безвозвратно потерянных лет, которые пришлось нагонять в кратчайшие сроки, — и без эликсиров с Цзуйсянь тут было не обойтись.       Юэ Ци невзлюбил те сразу за буквально рвущиеся от искусственно созданной ци меридианы, за её бешеный ток в теле, отчего его в первые недели скручивало в приступе лихорадки на несколько дней. Он всего себя посвятил самосовершенствованию, достижению высших результатов, первой ступени пьедестала, он не смотрел на цену, что позволило всего через полгода после прихода на Цанцюн отправиться за своим духовным оружием, когда у самых способных учеников этот момент наступал не раньше, чем через два-три года от начала обучения.       Однако после обретения Сюаньсу всё пошло наперекосяк.       Год затвора в пещерах Линси не смог окончательно позволить приручить бешеный нрав Сюаньсу, но началась кампания против Тяньлан-цзюня, и в ней Юэ Ци пришлось участвовать, несмотря даже на то, что он ещё не восстановился после прежних травм и искажения ци.       Сейчас Юэ Цинъюань порою допускал крамольные мысли, что оно того не стоило и надо было разобраться со своевольным духовным оружием, вылечиться до конца, восстановиться, отказать Главе школы. Однако тогда Юэ Ци почти обезумел за год в одиночестве пещер, бросаясь на стены, бесконтрольно разрывая собственное тело когтями и зубами в попытке выдрать из него горящие огнём меридианы, поэтому предложение выйти для него было подобно милости Небес. А возможность стать старшим адептом первого пика и добиться бессмертной славы на арене Трёх миров могла больше не выпасть никогда.       Юэ Ци согласился.       Стимуляторы, которые он использовал в бою на горе Байлу, позволили полностью обнажить клинок.       А потом всё слилось в ещё худшем приступе нового искажения ци, открывшихся ранах, острой кровопотере, бесконечных анальгетиках и восстановителях, без которых он рисковал не только закончить свою только начавшуюся карьеру заклинателя, но и умереть от болевого шока.       Поэтому, когда официально прославившийся за один день и на весь мир "меч Сюаньсу" отмечал свою блистательную победу, в реальности он на несколько недель оказался прикованным к койке под круглосуточным присмотром целителей. За прекращением принятия всех лекарств последовал жёсткий синдром отмены, где ломка накладывалась на психологическое давление выходящего из-под контроля Сюаньсу, — но тут уже пришлось справляться своими силами.       Поэтому тонизирующие средства, которые Юэ Цинъюань принимал сейчас, чтобы успевать больше, казались почти водой.       Уже желая напомнить об этом Му Цинфану, он смог только приоткрыть рот, но немилосердно ослабшее, обмякшее тело перестало подчиняться окончательно. Под лёгкий толчок угасающий мир перевернулся в горизонтальную плоскость, а под щекой почувствовался шёлк обивки дивана. Сверху Юэ Ци укрыло что-то лёгкое, а по ногам, с которых за голенища стащили сапоги, повеяло воздухом. — Отдохните по-настоящему, шисюн Юэ. Вам не повредит.

***

      Камни под лошадиными копытами напоминали раскалённый кокс.       С неба загустевшим сиропом струился воздух, словно размякший от знойной летней лени и неги. В теснинах гор ещё можно было найти редкие островки прохлады, но стоило только всаднику спуститься в город у подножия Цанцюн, как стало ещё хуже. Жара стояла страшная, на людных улицах духота, толкотня, всюду пыль и та особенная летняя вонь потных ног — всё это навалилось скопом, разрывая и так расстроенные нервы.       Скача по самому солнцепёку даже без доули, Шэнь Цзю уже сто раз пожалел, что, сбежав от Му Цинфана, не вернулся в дом Досуга Аньдин, а решил сразу направиться на запланированную на эту ночь одиночную миссию против донимающего жильцов призрака — тоска тоской, но и высказать своё "фи" старшему адепту Аньдин, который выделил это задание, Шэнь Цзю не мог.       Ему и так дают мало пиковых миссий.       Спать хотелось зверски, потому что первую половину ночи Шэнь Цзю провёл за перевязкой нежданного пациента, а вторую половину — с гвоздями в зубах и молотком в руке, по просьбе Му Цинфана прибивая колотушку к его воротам. Но прибивая не на уровне рук, как это делалось для нормальных адекватных представителей человеческого рода и где уже висела одна, а на уровне чуть ниже коленей.       Можно сказать, персонально для того руконогого дятла, который ночью долбился об эти ворота башкой: если приглядеться, на древесине теперь можно было найти характерную вмятину. Шэнь Цзю был бы не удивлён, узнай, что тот Лю даже не получил сотрясение мозга, поскольку у человека, которому могла прийти в голову подобная мысль, априори не могло быть мозгов.       Правда, в трещащей с недосыпа голове крутился второй вариант, что этот Лю — баран. А конкретней — баран горный. Шэнь Цзю как-то читал, что те спрыгивают со скальных пиков вниз головой и остаются живы. Можно было провести эксперимент, благо местность позволяла, но Му Цинфан бы не одобрил издевательств над своими пациентами. А жаль.       На койку, к слову, они тащили сего увечного ногами и мозгами парня вдвоём и шины с повязками накладывали в четыре руки: Шэнь Цзю как раз сидел у Му Цинфана за вечерним чаем, но, зная, что работа к приятелю обычно приходит — или приползает — на дом сама, привычно помог, поработав санитаром-медбратом.       В итоге он задержался почти до рассвета и ему сострадательно предложили поспать пару часов в доме, но Шэнь Цзю предпочёл посидеть на свежем воздухе. Так что его утро впервые в жизни началось с завтрака в постель и обещало быть добрым. Почти целую стражу они обсуждали недавно появившийся на полках сборник новелл и особенно нашумевшие «Повесть об Инъин» и «Историю Лю». Му Цинфан уверял, что первая — сущая пошлость и доказательство упадка нравов, а её выпуск в печать не только не обоснован, но и излишен, и сам упирал на классическую красоту «Истории Лю» Сюй Яоцзо, бывшую в том же сборнике.       Шэнь Цзю с ним был категорически не согласен.       Он остался в восторге что от самой повести о деве Инъин, что от образа главной героини, с упоением читая о её горькой судьбе и мытарствах. Столь глубокий психологизм, драматизм и развитие личностей главных героев ему помнились только по литературе, что будет создана лишь через тысячу лет!       История же о Лю ему показалась излишне приторной, какой-то невинно-неловкой, что ли? Вдобавок крайне топорной — лишённой всяческого изящества и хоть какой-то хитрости, а образцово-показательные нрав и внешность Лю и вовсе были скучны до зевоты. Му Цинфан с высоты житейского опыта и со свойственным взрослым людям консерватизмом уверял, что в прямолинейности и принципиальности как раз кроется очарование чжантайской ивы.       Сморщившему нос Шэнь Цзю это показалось так себе доводом.       В какой момент они окончательно переключились с обсуждения перипетий сюжета на обсуждение женщин, Шэнь Цзю не понял, однако Му Цинфан-таки выбил из него признание, что да, да, в реальности для серьёзных отношений Шэнь Цзю бы безусловно предпочёл скорее совершить три поклона с девой, чей характер похож на Лю.       Ибо нахрен ему сдались душевные терзания вчерашнего ребёнка, который сам в себе разобраться не может?!       Все эти слёзы, истерики, люблю-ненавижу, убью-расцелую, давай сбежим, ох, нет, нельзя!.. За этим всем на страницах книги хорошо наблюдать, переживая за героев, но встретить подобное в жизни? Упаси Небеса! Да, с годами всё, конечно, устаканится, но Шэнь Цзю боялся до того светлого дня не дожить — инфаркт настиг бы его раньше супружеского счастья. К тому же ему своих проблем с головой хватало, чужие были без надобности, особенно в собственном гипотетическом доме на регулярной основе. Тем более, когда в полном перечне есть кандидатура взрослого человека с не меньшими достоинствами, но ещё и с уже устоявшимся мировоззрением и здоровыми нервами — чем не константа в излишне шатком мироздании?       К единству мнения жарко спорящие собеседники так и не пришли, пускай и допустили версии оппонентов возможными, и на том разговор, собственно, и закончился, а выдохшийся Шэнь Цзю заявил, что дальнейшие откровения Му Цинфан от него услышит, только если притащит хоть одну бутыль вина с Цзуйсянь.       Му Цинфан уверил в этом, но с условием, что не раньше выходного дня, который Шэнь Цзю должны были вскоре дать, и пошёл заваривать чай.       Разговор не был бы и в половину столь же интересен и долог, не переходи они оба в отдельных местах на жесты — Шэнь Цзю познакомил Му Цинфана с базовыми из них. Неловкость и несвойственная ему робость быстро прошли, когда Му Цинфан показал, что его желание общаться с Шэнь Цзю чаще и свободней — никакая ни шутка. Что ему в самом деле интересно их общение.       Осознавать подобное было в новинку.       С жестовым языком Шэнь Цзю не знакомил никого с тех пор, как показал Тан-эр несколько фраз, а та только рассмеялась и сказала, что сяо Цзю похож на дурачка.       Вечером она просила рдеющего со стыда глухого раба повторить жесты перед приглашёнными подружками, которым была предложена игра угадать, что значит тот или иной жест. Сяо Цзю тогда чувствовал себя даже не клоуном. Так — цирковой обезьянкой. Поэтому даже говорить кому-то, что существует некий язык жестов на котором можно общаться, он больше не пытался: снова сгорать со стыда за свою глухоту очень не хотелось.       Му Цинфан же не смеялся ни над ним, ни над жестами — зато этим согрешил сам Шэнь Цзю, когда приятель ещё в самом начале неудачно сплёл руки, так что машинально прочитавшего предложение целиком Шэнь Цзю скрутило пополам. Всё же, будучи с Ци-гэ уличными беспризорниками, даже в язык жестов они привнесли немало ругательств и просто похабных словечек. Видеть одно особо ядрёное по факту из уст Му Цинфана было тем ещё испытанием на стойкость, которое Шэнь Цзю завалил.       А потом… А потом на дорожке мелькнули до скрипа зубов знакомые тёмно-синие одежды.       И теперь из-за этой двуличной гниды Шэнь Цзю с трудом проталкивался сквозь людские потоки, пытаясь выехать за город на тракт. Мимо проползла запряжённая двумя издыхающими от жары ослами повозка, из-под копыт и колёс, сапог и босых ног поднимались столпы пыли, что лезла в слезящиеся глаза и рот.       Гуй, и когда он уже станет достаточно силён, чтобы отыскать свой меч?!       Нет, Шэнь Цзю прекрасно держался в седле и верховую езду любил всем сердцем, несмотря на массу связанных с ней неприятных воспоминаний, но всё же…       Всё же…       Всё же удивительно, что в непосредственной близости к школе Цанцюншань делают адепты Цветочного дворца?       А их было до неприличного много, и чем дальше от Цанцюн удалялся Шэнь Цзю, тем чаще в небесах мелькали золотые вспышки.       Запрокинув голову, Шэнь Цзю сощурился и приложил руку козырьком.       В какой-то момент они все разом двинулись в едином направлении: насколько Шэнь Цзю помнил, там свой исток брала близлежащая речушка, которую даже ребёнок переплыть может.       Впрочем, какое ему дело?       Выехав-таки на тракт, раздражённый всадник двинулся по безлюдной дороге, поднимая за собой клубы пыли. Чем ближе было к полудню, тем нещадней палило солнце. Замедлив ход коня и осознавая, что дальнейшая езда грозит солнечным ударом и головной болью, Шэнь Цзю свернул с дороги в лес. Здесь пробивающиеся между раскидистых крон золотые лучи напоминали нити золота, и пускай прохладней ничуть не стало, но голову уже не так нещадно пекло.       Остановившись около ослепительно мерцающей алмазной россыпью реки, он легко соскочил с коня и, погладив того по шее, легко расплёл волосы, перед тем как наклониться к хрустально чистой воде, начав умываться и поливать себе на кипящую изнутри и дымящуюся снаружи голову, устало злясь на шапку волос, сквозь которую никак не пробивалась вода.       Не вытерпев, он в итоге просто лёг на берег и опустил голову целиком в реку, Небеса, как же хорошо!..       Экстаз…       Чувствуя шёлковые потоки на лице, Шэнь Цзю пальцами расшевелил пряди под водой, не обращая внимания на промокшие до самых локтей рукава — на такие мелочи было уже просто плевать.       Лишь когда кислород начал заканчиваться, он с трудом поднял лицо. Вода капала с носа и губ, ручьём стекала со спутавшейся копны потемневших волос, которые на деле снова выцвели на макушке до пережжённой глины. Кое-как отжав те, Шэнь Цзю рывком запрокинул голову, так что мокрые пряди плетьми хлестнули по лопаткам и пояснице.       Капли воды текли по лицу и по шее, по спине, щекоча позвоночник, насквозь промочили ворот одежды в дополнение к сырым рукавам, но прямо сейчас Шэнь Цзю это не волновало ничуть. Прямо сейчас ему было до неприличного хорошо, свежо и никакого желания тратить краткие миги хорошего настроя на глупости не нашлось. И причина последнего была проста:       Как хорошо, когда не болит голова.       Не пульсирует, остро, невыносимо, не рвётся на части, не кружится; нет тошноты и желания забиться в тёмную комнату, лечь и не двигаться, пытаться уснуть, потому что во сне эта дикая боль пусть и не проходила, но хотя бы ослабевала. У Шэнь Цзю "приступы здоровья" случались настолько редко, что простое осознание сего ничуть не обыденного для него факта уже доставляло мало с чем сравнимое удовольствие и желание ни в коем случае это дивное состояние не спугнуть.       И хоть бы Му Цинфан знал, что с его извечными мигренями делать, но нет.       Всё же стараясь ни о чём не думать, Шэнь Цзю стащил сапоги о задники и свесил пыльные босые ноги в свежую воду, чувствуя, как в них тычутся то проплывающие вниз по течению шишки-листики, то любопытные рыбёшки. Солнце пригревало невольно морщащееся лицо со щурящимися глазами, и подросток массировал голову пальцами, заодно разбирая пряди слабо вьющихся от воды волос. Рядом конь наклонился к воде и стриг ушами, над которыми кружились жирные овода: самого себя Шэнь Цзю окружил слабым барьером от подобной заразы.       Совсем рядышком качались заросли камыша с чёрными тугими головками, а под ними играла рыба. Потянувшись к дорожной сумке, прикреплённой к седлу, Шэнь Цзю вытащил оттуда походный альбом и снял с пояса, к чьим застёжкам была прикреплена всякая всячина, походную чернильницу с уже разведённой тушью да футляр для кисти.       Привычно пристроив альбом на сгибе колена и чувствуя под мокрой стопой колкую траву, он прикусил и так немилосердно изгрызенную кисть и начал лёгкими мазками зарисовывать реку, внимательным взглядом охватывая пейзаж целиком, пока его не привлекла единственная деталь.       На одном длинном и узком листке камыша искрился иней.       Та-а-ак…       А ну-ка!       Убрав писчие инструменты и достав вместо них шпильку, Шэнь Цзю кое-как скрутил узел из отяжелевших мокрых волос на затылке и, уже желая запустить слабенькое поисковое заклинание, остановился: едва ли адепты Цветочного дворца до этого не прибегали к поиску.       А ведь… А ведь это низина той самой реки, вокруг которой они кружились теми же оводами.       Поднявшись на ноги, Шэнь Цзю привязал коня к дереву, вернул на него сумку и подошёл к берегу реки чуть дальше от себя. С первого взгляда ничего особенного, но… Трава на покатом берегу за камышом чуть вытоптана. Следы ног крошечные, явно детские — странно.       На какую это малолетку объявлена ночная охота?       След уходил на другую сторону реки. Закатав штанины до колен и баламутя воду, подросток перешёл ту вброд. Мерзкая склизкая тина под ногами временами сменялась царапающим песком или гладкой и прохладной глиной. Солнце отражалось от воды и било прямо в глаза, то тут, то там виднелись ополоумевшие стрекозы.       Побродив вдоль заросшего камышом и рогозом берега, он в итоге нашёл продолжение оборвавшегося следа. Ветки хлестали по голым икрам, так что штанины пришлось разворачивать, трава и прошлогодняя рыжая хвоя, шишки кололи босые ноги, щиколотки так и норовили вывернуться на корягах. Надо было хоть сапоги с собой взять и натянуть здесь, хотя как бы он их натянул на мокрые ноги? Мозолей давно не было?       Позабыл уже про то, какое это наслаждение — стёртые в кровь пятки-и-И! Мать вашу!!!       Больно, гуй… Будь прокляты сосны! Чтоб белки с голоду сдохли!!! Твари! Поели и побросали, где поели!       Вдох-выдох!       Надо было брать сапоги. Сжимая зубы и балансируя на уцелевшей ноге, вцепившись рукой в ламинарный доспех близрастущей сосны, тотчас же изгваздавшись в смоле, Шэнь Цзю обиженно потирал ноющую стопу и зло смотрел на шишку, чьи открытые чешуйки стояли, точно иглы у ежа, и были настолько же острыми. Он себе хоть ногу не поцарапал?       Вывернул, посмотрел. Вроде нет, ерунда. Значит, можно дальше идти.       Ругаясь про себя, но продолжая ломать и убивать ноги, сам не зная ради какой такой великой цели, настырно углубляясь в густеющий и прелый лес по едва заметному следу, который с высоты меча точно было не видно, Шэнь Цзю заранее отпинывал с дороги шишки или наоборот подхватывал их — мелкие, твёрдые и шершавые — пальцами ног и отбрасывал назад. Чем дальше, тем чаще он находил листву, словно припудренную не успевшим растаять снегом.       Значит, близко — иначе по такой жаре всё давно бы уже растаяло…       Стоп.       Чувствуя, как от пешей прогулки в самый зной по спине течёт, Шэнь Цзю подошёл к сосне, за которой пряталась цель, и, не чувствуя ни малейшей угрозы, обошёл дерево.       И правда.       Как Шэнь Цзю и думал — ребёнок.       Сколько ему, три года? Нет, чуть постарше будет, года четыре, но не больше, это точно.       Перед ним полулежал мальчонка, что с трудом дышал через приоткрытый рот с растрескавшимися до спёкшейся крови губами. Изодранные, грязные, но бывшие явно баснословно дорогими чужеземные одежды были несвежими и повидали многое за последние дни, как и их едва живой владелец. У того на снежно-белых щеках, цвета чистейших зимних сугробов, багровели солнечные ожоги, так что вываренная кожа местами свисала пластами. Инеем блестели замёрзшие дорожки слёз, мутнели закатывающиеся покрасневшие глаза — ляпис-лазурные, что звёзды, упавшие в укрытое туманами море. И над ними точно таким же слабым цветом мерцала демоническая метка.       Шэнь Цзю никак не мог поверить своим глазам, — но если не им, то чему вообще в этом мире можно верить?       Перед ним чистокровный высший демон.       Потрясающе.       Вжавшийся в ствол сочащейся смолой сосны полуобморочный ребёнок шокированно смотрел на заклинателя, точно рыбак на призрака, точно никак не мог понять, что и кто перед ним и как оно здесь вообще оказалось.       Шэнь Цзю, глядя на характерную метку, принадлежащую демонам, чьему древнему роду было посвящено немалое количество книг в библиотеке Цанцюн, плотоядно осклабился и, подняв тварь в воздух прямо за цыплячью шею, расщедрился на четыре непривычно длинных слова: — Приветствую сына Северных Пустошей.