Беззвучный режим

      Качало.       Неспешно, ритмично.       Цок. Цок.       Тук! Тук-тук-тук!       Так хорошо… Даже не открывая глаз, Мобэй мог понять, что то страшное, палящее солнце, едва не выжегшее ему душу, давно скрылось за горизонтом. Лишь спиной ощущалось чужое живое тепло. Можно без труда почувствовать ритм чужого дыхания. Почувствовать и осознать, что тот — частый, поверхностный, точно его владелец не может вдохнуть полной грудью, точно ему что-то мешает. Но мешает привычно. Знакомо. Всегда.       Мобэй осознал, что сидит. Вернее, полулежит, прислонённый к груди и животу… господина, в кольце его рук. Всё тело ныло, было тяжёлым, точно камнями набитым, кожа чесалась, безумно хотелось спать, но… Не было боли. Только лицо саднило и неприятно ныл нос, хотя потоки энергии не ощущались, а значит, он до сих пор связан вервием бессмертных.       В груди от раздражения точно захрустел сухой лёд. Сейчас, когда сознание прояснилось, стало ясно, какую же глупость он совершил. Принести клятву верности! И кому?! Заклинателю!       Дядя Линьгуан-цзюнь!..       От одной только мысли о нём кусок кожи с груди точно сорвало пластом. Но… Просто Линьгуан-цзюнь говорил, что единственный, кому в их век было достойно служить, — Цзюнь-шан, Тяньлан-цзюнь, но где он сейчас?! Кормит своим телом червей под горой в лесу Байлу!!!       Посмешище двух миров! Так говорили старейшины и цзюни, даже те, что некогда верно служили ему. Тяньлан-цзюнь проиграл, а значит, слишком слаб, чтобы править. Всё просто.       Власть его до проигрыша мечу Сюаньсу была абсолютна и неоспорима. Тяньлан-цзюнь запрещал устраивать охоты в царстве Людей даже для пропитания! Спорить с ним не смел никто в царстве Демонов, пускай старейшины просили Цзюнь-шана одуматься, — Мобэй-тайцзы сам присутствовал уже на внутриклановых обсуждениях тех собраний, — говорили, что в народе начался массовый голод, но Цзюнь-шан даже не слушал, а теперь, когда запрет спал, оголодавшие за время правления Тяньлан-цзюня низшие демоны получили возможность набить животы до отвала и, наученные горьким опытом, убивали уже про запас. В свою очередь высшие демоны начали устраивать увеселительные охоты, жаждая размяться и проверить свои силы.       Мобэй-тайцзы и сам прежде хотел принести клятву верности Цзюнь-шану. Мобэй-тайцзы помнил того с первого дня своей жизни, как и любой высший демон, храня в памяти опыт и знания за каждый свой прожитый день. Помнил вечно весёлого и бодрого, ужасающе, восхищающе сильного и всегда не серьёзного. Помнил, как сидел на коленях у бабушки, госпожи Дун, в Тёплом крыле Северной цитадели, а Цзюнь-шан выспрашивал у той, что нравится человеческим женщинам. Генерал Чжучжи-лан обманчиво дремал, сидя за его спиной, даже в доме вернейшего из вассалов следя за безопасностью господина.       Когда в один из таких вечеров слуги унесли бабушку в спальню на руках, а Цзюнь-шан в одиночку рванул в поисках ею насоветованного, Мобэй подошёл к генералу Чжучжи-лану. Пригревшийся на тёплом кане, точно змея на камне, генерал приоткрыл один глаз и нехотя соскользнул на пол, но даже так оставался выше, из-за чего полугодовалому тогда Мобэю пришлось вставать на цыпочки, ухватываться за плечо генерала, на чьём юношеском лице мелькнула улыбка, и спрашивать шёпотом на самое ухо: почему Цзюнь-шану нельзя жить с той человеческой заклинательницей точно так же, как господин-дед живёт с бабушкой?       Смутившийся Чжучжи-лан, погладив глянцевитую чешую одной из своих ручных змей, что вылезла из-под ворота одежд и зашипела на северного чужака, невесело ответил: — Любовь зла, Мобэй-тайцзы. Любовь к человеку ещё и безрассудна, а безрассудство опасно.       Но Мобэй, тогда и до сих пор плохо понимающий многое из происходящего у них дома, легко произнёс: — Бабушка говорит, что демоны не умеют любить. — Не так, как люди, — подтвердил Чжучжи-лан. — Демоны умеют быть одержимыми. Идеями или людьми — не важно.       В гостиную почтительно вошли слуги, что-то униженно лепечущие, но самый доверенный генерал Цзюнь-шана и его племянник воззрился на тех, точно орёл на возню муравьёв и медведок. Небрежно отмахнувшись от их помощи, почтительный лишь со своим господином и приветливый лишь с узким кругом равных и доверенных лиц, Чжучжи-лан поднял сына давнего соратника на руки и вышел с ним за дверь гостиной, направившись в главные залы. Тёплые шкуры и ковры, устилавшие пол, глушили шаги, толстые каменные стены изнутри были обиты деревом, чтобы не пропускать холод и не упускать тепло, а сверху их украшали свитки с бабушкиной живописью и каллиграфией. Было даже жаль, что господин-дед никогда сюда не заходит и их не видит.       Он вообще, насколько Мобэй знал, даже ни разу не виделся со своей женой со дня рождения их второго сына. Взрослые такие странные.       Огромные двери, отделявшие Тёплое крыло от остальной цитадели, захлопнулись за их спинами, не позволяя отпереть их ни снаружи, ни изнутри. Отовсюду повеяло родным ледяным холодом и даже дышать морозным воздухом стало легче: именно поэтому папа и дядя не любили подолгу бывать у своей матери. — Ваш дед по сей день одержим своей женой, но госпожа Дун — обычная женщина. Её духовная сила слишком слаба, поэтому и ваш отец, и вы — чистокровные демоны, пускай вы лишь во втором поколении.       Продолжил вести разговор зябко передёрнувшийся генерал, и теперь каждое его слово эхом отражалось от ледяных сводов и покрытых узорным инеем стен. Даже тихие шаги почти по-змеиному плавно идущего, точно ползущего, Чжучжи-лана гулко отзывались в ледяных блоках пола. — Если же Цзюнь-шан сочетается браком с заклинательницей, их ребёнок будет полукровкой. Это уже совершенно иное дело.       Что на это ответить, Мобэй-тайцзы тогда не знал, а на следующий день, разморенно сидя вечером в Тёплом крыле, задумчиво смотрел на никогда не покидающую этих стен, неспешно вышивающую и подслеповато щурящуюся госпожу Дун, которая, пускай только минула свою пятидесятую весну, выглядела на все пятьсот.       На опущенных женских плечах лежала густая меховая накидка, на давно бесполезных ногах — шаль из теплейшей шерсти, но узловатые голубоватые пальцы всегда подрагивали от холода, когда бабушка робко, со страхом гладила недовольного Мобэя по макушке, который терпел снисхождение слабого к нему лишь из-за кровного родства. Из её рта при дыхании вырывались клубки пара, несмотря на то что по меркам северного демона в Тёплом крыле было удушливо жарко.       Цок. Цок.       Тук-тук. Тук! Т-тук… тук-тук, тук-тук!       Болезненный стон за спиной.       Шипение сквозь сжатые зубы, ритм дыхания заклинателя сбился вслед за биением сердца, дрожь, кольцо рук ослабло, за спиной шевеление точно в бесплодной попытке сесть поудобней. Мобэй словно вынырнул из проруби, вспомнив, где он сейчас находится и в каком положении оказался.       Господин ранен? Ослаблен? От него можно попытаться сбежать, освободиться от кабалы?!       До рассвета.       Мобэй-тайцзы, наконец, распахнул глаза.       Перед ним ночной мрак и пустая дорога. Толстая шея с гривой и стригущие уши. Мобэй сидел на спине зверя, которого в царстве Людей зовут «лошадью». Длинные лапы, чьи копыта и издают это навязчивое «цок-цок», можно увидеть, если чуть скосить взгляд. Руки, что его обвивают с обеих сторон, держат вожжи, держат в сжатых изо всех сил кулаках. По сторонам вдоль дороги чернеют деревья, кусты, и лишь редкое чириканье неизвестных птиц, цокот лошадиных копыт да болезненное дыхание с тихими хрипами раздаются в тиши.       Вокруг ни души.       Убить господина не выйдет — клятва не даст, не позволит, — но вот сбежать!.. Запросто.       Если сейчас перенести ногу резко и быстро, прыжок вниз и тут же в лес! Он затеряется мигом! Да! Глаза у людей не способны видеть во тьме так, как у демонов: Мобэй в этом сам убедился, семь дней скрываясь от заклинателей и успешней всего прячась от них по ночам. Он дождётся рассвета в лесу. Далеко не уйдёт, ни к чему, встретит первые лучи местного тусклого, почти что бесцветного, но палящего солнца.       Тогда клятва верности вмиг исчезнет. Позорная, вечная, данная в момент слабости не тому, кому Мобэй-тайцзы хотел бы. Тогда ответная клятва, данная слишком слабым, чтобы повелевать демоном, заклинателем, остановит и так с трудом колотящееся сердце.       А Рубежи?! Он сам-то доберётся до них?       Да, доберётся, Мобэй знает, в какой стороне, погони за ним больше нет, а за то время, что он спал, заклинатель наверняка приблизился к границе миров уже достаточно близко.       Перенести вес на одну ногу… — Проснулся, — над головой в тишине прозвучал пустой голос. — Садись прямо. Скоро будем на месте.       Скоро будем… Скоро.       Почему слова так странно звучат?       Сейчас, находясь в ясном сознании и услышав длинную фразу, Мобэй даже не осознал её смысла, зацепившись за диковинное звучание и наконец понял, что его бессознательно смущало в заклинателе с начала их вынужденного знакомства.       Голос.       Бестелесный голос — точно за ним ничего не стояло. Пустая оболочка, что сброшенная змеёй кожа.       Лишь после первого удивления пришло понимание самих слов: скоро он окончательно потеряет свободу. Значит, действовать нужно быстро, но осторожно: господин хитёр и догадлив, пускай и ослаблен.       Понимая, что скрываться дальше бессмысленно, а момент для побега упущен, Мобэй рискнул проигнорировать требование, прощупывая границы дозволенного, и коснулся ладонями своего лица. Бинты. На щеках, где пузырились кровянистые ожоги, на вправленном носу, а под бинтами мазь, чей резкий травяной запах ощущается особо резко из-за близости к носу и что дарит сожжённой коже прохладу.       Его подлечили.       Зачем? Разве господин настолько силён? Разве не ранен? Как он может позволить себе исцелить почти что врага?!       Перед глазами маревом проплыло знакомство и то, что внезапно явившийся из ниоткуда заклинатель смотрел ему прямо в глаза, каждый миг бросая вызов, подавляя, ломая хребет. Мобэй пытался сопротивляться, но ему чётко показали, кто здесь главный, а за первый же данный отпор применили силу, доказывая своё верховенство.       Спорить с подобным авторитетом было сложно, почти нереально. Пришлось склонить голову. Опустить взгляд и признать своё поражение.       Однако сейчас… Дыхание, сердцебиение, стоны боли.       Господин слаб.       Непростительно слаб и, пускай не демонстрирует это, ясно даёт понять.       Если Мобэй-тайцзы не сбежит до рассвета, всю жизнь будет служить слабаку! — Повторю. Сядь ровно. — Хорошо.       Вспомнив про странное дыхание, Мобэй специально толкнулся раскрытой ладонью от груди, чтобы проверить свои мысли. И точно: рёбра у заклинателя оказались точно бы вдавлены и под пальцами в двух местах какие-то неровные стыки. Старые переломы?       Отлично.       Если то частое и поверхностное дыхание — это последствие старых травм рёбер, значит, устроить погоню заклинатель не может — не хватит дыхания и выносливости, а на лошади ломиться сквозь мрачный лес он однозначно не будет. — А как мы?.. — когда его прервали словами: — Всегда говори лицом ко мне.       Как? Зачем? Что за странный приказ? Ещё бы сказал в глаза смотреть… Ни один цзюнь не позволил бы никому из своего окружения смотреть при разговоре ему в лицо — это ведь равняется вызову.       Кровь в венах начала припекать, ясно давая понять — терпение у его господина не то что не безграничное — его и вовсе практически нет. Пришлось подчиняться, и Мобэй сел боком, косо поглядывая на господина.       Юноша. Высокий и худощавый. Прямая осанка, напряжённая поза, сверлящий взгляд — и что-то неуловимо жестокое в правильных чертах лица. Пряди длинных волос в беспорядке упали на покрытый испариной лоб и висок, а на втором видно, как часто-часто бьётся голубая венка, точно готовая разлиться по весне река. Явных травм нет, одежда целая, ни перевязок, ни бинтов, ничего.       Вот бы вервия на шее Мобэя не было и удалось увидеть его духовные вены. Понять, как заклинатель смог подобраться так близко и незаметно, хотя одет вовсе не в сливающийся с ночью пурпур Сяньшу. На господине явно форма школы Цанцюн, но что значит голубой цвет, Мобэй-тайцзы понятия не имел. Старейшины учили его избегать заклинателей в белых одеждах Байчжань — в бою они свирепы, в светлой зелени Цинцзин — непредсказуемы, и в пурпуре Сяньшу — внезапны.       Но голубой?       Впрочем, не это так важно сейчас. Главное: — Как мы так быстро доехали?       Его гнали уже неделю, и сколько бы Мобэй ни старался делать дугу, его заставляли уходить всё глубже и глубже в Поднебесную! — Заклинание Сжатия тысячи ли.       Должно быть, сильное. И должно быть, именно оно дало отдачу, что заклинатель никак в себя прийти не может. Узнать бы хоть: — Как вас зовут? — Шэнь Цзю.       И, недолго помолчав, господин добавил: — Пересядь. Лицом ко мне.       Лицом? Что за прихоть, это же неудобно.       Хотя, может, получится о шею лошади спиной опереться, тогда ещё ладно, но всё равно. Бурча себе под нос, Мобэй начал разворачиваться, но седло было неудобным, так что пришлось просить: — Ноги тогда сильнее разведите, Шэнь-шаое, — когда его с силой толкнули в спину, ржание лошади, перед глазами мелькнула земля!!!       Хруст!       Больно… Больно!!!       Кровь разъярившегося ни с чего господина жгла кипятком, заставляя выть и скулить, перед глазами смазанное звёздное небо, перед глазами копыта заржавшей лошади! Близко! Лицо горело огнём, точно кожу сняли пластом. Больно! Не надо! Собственный визг оглушал! Из второй раз за день сломанного носа, изо рта и покрывших всё лицо порезов текла липкая кровь, пропитывая бинты, да что он сделал?!       Сверху раздался пустой, мёрзлый голос: — Не смей. Меня так звать. Никогда.       Почему?!       Почему-почему-почему?! За что его наказали?!       Дыхание чередовалось с кашлем, из груди при падении выбило весь воздух и вдохнуть без хрипов и всхлипов не получалось. За что?.. Кипящая кровь затихала, вервие бессмертных ослабло, так что энергия потекла по духовным венам тонким ручьём, точно не успевшая замёрзнуть в самой середине река, где ещё курился тёплый пар.       Сжавшись клубком на пыльной дороге, Мобэй не шевелился, боясь, что при лишнем движении вервие перекроет поток сил, и реку треском окончательно скуёт льдом, а он не сможет ни зарастить давшие трещины рёбра, ни остановить кровь, ни хоть как-то себя вылечить.       Он безуспешно пытался понять, что произошло, перерываясь во всех своих немногочисленных знаниях и соотнося их с только что сказанным им.       Что не так? В чём причина? За что его наказали? Ведь господин прежде бил лишь за дело!       В трещащей голове, которую приложило виском прямо о камень, всплыло то, как он однажды стащил у Цзюнь-шана книгу в двойной обложке. Там «шаое» называли мальчиков для постельных утех. Зачем тащить мальчиков в постель, Мобэй не понял — разве не лучше тащить сразу мужчин? Они посытнее.       Ту книгу почти сразу отобрал генерал Чжучжи-лан, да так и не отдал, как бы Мобэй ни просил, пиная полыхающего ушами генерала по ногам и жалуясь на то, что так и не понял, зачем в постели нужны мальчики. Также он не понял, почему Чжучжи-лан краснел и просил Цзюнь-шана не разбрасывать свою весеннюю коллекцию, особенно в детской, а тот только расхохотался, сказав, что не ожидал увидеть в северном мальце ценителя южных ветров. Чжучжи-лан ещё сильнее залился краской, побурев после слов развеселившегося Цзюнь-шана: — Да брось! За что я люблю Северные пустоши, так это за то, что в их глубоких снегах всегда разворачивались самые красивые весенние драмы! Чего стоит история похищения прямо со свадьбы госпожи Дун и то, как отец этого мальца, — потрепал он не успевшего увернуться Мобэя по голове, — увёл жену у брата.       Чжучжи-лан уже ничего не ответил, но на Цзюнь-шана смотрел крайне неодобрительно.       В общем, дочитать ту книжку Мобэй так и не смог, но контекст запомнил.       И теперь судорожно пытался понять, не за то ли его наказали в очередной раз, что он назвал господина мальчиком для утех и сказал ему раздвинуть ноги? По всему выходило, что да.       Когда дыхание восстановилось и кровь перестала сочиться из ран, Мобэй нехотя с трудом поднялся на не держащие ноги, встав рядом с нервно переступающей лошадью, не поднимал головы, видя перед собой лишь пыльный сапог в стремени, и не рисковал за то стремя даже взяться для устойчивости: получить по пальцам и остаться с раздробленными костяшками не было ни малейшего желания. Просьба простить его застряла в горле, и единственное, что наследник крупнейшего клана царства Демонов выдавил из себя, было: — Как мне… — Смотри. На. Лицо.       Мобэй послушно поднял голову, но в глаза смотреть не решился, остановив взгляд на бледных и тонких, кривящихся губах. — Как мне тогда к вам обращаться?..       Ненадолго задумавшийся господин ответил не сразу, но утихомиривающаяся кровь теперь лишь больнюче жалила, прекратив сжигать изнутри. — Зови Шэнь-ши.       Так просто? Удивлённо подняв голову, Мобэй-тайцзы посмотрел в глаза того, кому поклялся служить до смерти. Вервие бессмертных ослабло настолько, что ему удалось ясно увидеть потоки чужой энергии.       Увидеть и содрогнуться.       Это был не огонь заклинателей, не трещащее и ревущее пламя, не буйная игра киновари и золота, искр и всполохов, нет! Вода… Полноводные реки ци, запертые в тесных руслах меридианов, бушевали, размывали берега, даньтяни напоминали ревущие водопады, полные пены. Казалось, ещё миг и на лицо попадут брызги!       Мобэй-тайцзы прожил лишь одну весну — он провёл её на западе царства Демонов, где чествовали новорожденную дочь Цзючжун-цзюня — небесную демоницу, что получила имя Ша Хуалин. Эмоции от путешествия и опасности нахождения в чужих землях стёрлись зрелищем, которое ему довелось видеть.       Он со смесью восторга и благоговейного ужаса наблюдал, как после долгой зимы с грохотом вскрываются вены рек. Как те разливаются, обращаясь грозной стихией, как выходят из берегов, затопляя поля и стойбища, пожирая и ничего не давая взамен!       Взрослые веселились вовсю!       Цзюнь-шан катался в волнах, хохотал и свистел, а за ним тенью следовал генерал Чжучжи-лан, многие плавали, визжали девицы, когда их на берегу окачивало водой с головой и уносило в открытую реку!       Вода росла, поднималась, бушевала, как буря в Северных пустошах, неслась по вершинам скрипящих деревьев, вырывала их с корнем, срывала шелестящие листья!!! Лицо обдувало мелкими брызгами и запахом соли! Реки полнились пеной! Вспухали на глазах, обращаясь безбрежным и бездонным морем!       Ночь!       Беспросветная!       Подняв руку к разодранному в клочья небу, Цзюнь-шан выбросил столп алой энергии, и небо окрасилось всполохами! Молнии били в воду, искрами пробегали по пене, заставляли почерневшее море светиться! Все, кто был в воде, весело вскрикивали и хохотали, когда их насквозь било током!       Гроза волокла над разлившимся морем грохочущий дым и ликовала! Серебряные фигуры веселящихся высших демонов вдруг возникали во мраке и тотчас же гасли, чтобы через миг вспыхнуть снова с нестерпимой, пугающей яркостью.       Вода — жидкий лёд — грохотала, она оглушала! Подошла прямо к балкону дворца рода Ша! Мобэй помнил, как, дрожа, стоял на том балконе, а пенные волны лизали каменный пол, заставляя его испуганно отбегать прочь на ещё крошечных слабых ногах.       Всю ночь тогда ему снились кошмары, что Северные Пустоши в одночасье растают, а он сам утонет и захлебнётся.       Как мог утонуть в том пруду, куда бросил его господин.       Как мог утонуть в его необузданной энергии инь, подобной тем бушующим рекам, что обратились полыхающим морем. Сейчас воды энергии заклинателя были крепко скованы, скрыты и лишь просвечивали подо льдом пронзительно зелёных глаз с белыми лучами-вкраплениями.       Мобэй знал: зелёный лёд — крепкий лёд. Самый крепкий.       Таким скована вечная мерзлота в Северных Пустошах, такой был рождён многие годы назад, такой не растает от первых лучей весеннего солнца, и лишь завывающие вьюги да хохочущие бураны наносят на него снежную позёмку. И осознание этого дарило слабое, но всё же успокоение. — Так и будешь стоять.       Сглотнувший Мобэй мерзляво покачал головой и негромко ответил: — Нет… Шэнь-ши.       Перегнувшийся господин схватил его — ошалевшего от представшего зрелища — за ворот одежды, закинул обратно перед собой и, в первую очередь затянув вервие бессмертных, так что энергию перестало быть видно, начал снимать пропитавшиеся свежей кровью бинты. Грубовато и равнодушно смыл водой из бурдюка с его лица кровь, молча нанёс свежую мазь и перебинтовал наново. После чего, точно ничего не произошло, тронул поводья. Мобэй не шевелился даже, даже случайно старался не касаться Шэнь-ши.       Издали раздался цокот копыт, Мобэй сжался, и мимо промчалось двое всадников, лишь мельком одарив их равнодушными взглядами. Ещё через какое-то время небо озарилось всполохом заклинательских мечей, даже камни на земле слабо зазолотились. Шэнь-ши даже не стал поднимать голову — только устало прикрыл воспалённые веки. Видимо, сам он интереса для других заклинателей не представлял, а Мобэй, будучи связанным вервием, не фонил демонической энергией.       Когда они вновь остались одни, Мобэй исподволь начал рассматривать господина: его загорелая кожа даже в темноте отдавала нездоровой грязной серостью, каждый шаг лошади, каждый толчок заставлял господина едва заметно болезненно заламывать брови и хмуриться. Изредка раздавался сдавленный стон.       Мобэй, запомнивший представшую его глазам картину меридианов, даже понимал почему: излияние ци.       Духовной энергии в теле господина было немыслимо много, она с трудом помещалась в истончённых, перекорёженных, покрытых шрамами и растяжками меридианах. Точки-ключи, которые могли бы позволить направить излишки энергии в чудесные меридианы, были грубо запаяны. Смысл подобного зверства был не ясен, ведь с подобным объёмом ци и травмами меридианов энергию требовалось регулярно поглощать стороннему заклинателю. Лишь на центральном чудесном меридиане явно опытный целитель на свой страх и риск сделал аккуратный надрез — без того Шэнь-ши рисковал умереть в любую минуту.       Выглядело это чудовищно, но куда как больше ужасало то месиво, что творилось в его голове.       Казалось, там духовные вены Шэнь-ши разорвали, чтобы грубыми нитками вшить новые — чужие? свои? непонятно какие — меридианы, или и вовсе связать их узлами. В огромном количестве мест меридианы уродливо растянуты и опасно истончены из-за чудовищного объёма ци, и много, много где были разорваны и впоследствии грубо зарубцованы. В итоге шрамы-наросты перекрывали ток ци, приводя к её застою, растяжению духовных вен, их разрывам и болям.       Судя по количеству рубцов, излияния ци в голову у Шэнь-ши случались едва ли не по нескольку раз на дню.       Он явно не утруждал себя походами к целителям каждый раз, и только самые грубые разрывы были бережно зашиты, так что на их местах остались аккуратные шрамы.       Как так можно жить, Мобэй не понимал. Почему не перестать мучиться, погрузившись в целебную медитацию, как поступил бы любой заклинатель, Мобэй не понимал тоже.       Бледный, с испариной на висках, господин тяжело дышал, слабо тёр правый висок и то и дело смеживал веки. Путь продолжался. О чём с господином можно поговорить и надо ли вообще говорить, Мобэй не знал, да и сам Шэнь-ши болтливостью не отличался. Оставалось лишь молча сидеть, глазеть по сторонам и исподволь наблюдать за господином, что было по-своему любопытно.       Внимательный, но замутнённый усиливающейся болью взгляд большую часть времени был прикован к дороге, хотя регулярно, машинально и быстро метался из стороны в сторону, вверх. Порой Шэнь-ши оборачивался или смотрелся в длинное узкое зеркало, впаянное в кожаные наручи с плотной шнуровкой. На вопрос, что это и зачем, заклинатель глухо ответил: — Зеркало заднего вида.       Через два или три ли пути Шэнь-ши не выдержал.       С глухим стоном сполз с седла и, встав на пыльную глину дороги, положил согнутую в локте руку на круп лошади, а сам упёр в неё мокрый лоб. Дыхание его было хрипящим, тяжёлым и рваным.       Исподволь, когда господин отвлекался, Мобэй потихонечку ослаблял вервие бессмертных на себе и теперь видел, что верховая езда и тряска, пусть даже лошадь шла медленно, усугубила состояние Шэнь-ши, и ци изливалась толчками, а меридиан рядом с раной покрылся сеткой новых мелких разрывов.       Небо светлело.       Близился рассвет. Уже чувствуя близость северных Рубежей, которые контролировал господин-дед, по сей день не позволяющий своим вассалам бесконтрольно покидать царство Демонов, Мобэй-тайцзы повернулся лицом к дороге. Сейчас! Если сейчас соскользнуть с лошади, можно будет сразу рвануть к разлому миров.       В крови ярким инеем заискрились страх и азарт.       Последний шанс.       Если сейчас, в идеальный момент, он не сбежит, на всю жизнь окажется привязанным к странному, непонятному заклинателю, чья энергия доводила до дрожи, а реакция на боль пугала и восхищала одновременно. Не сойти с ума от подобных травм ци было попросту нереально, а служить безумцу по-настоящему страшно.       Поэтому!.. Прыжок!       Ярко!!!       Его собственный крик отозвался в ушах, заглушив сухое: — Далеко собрался.       Пахло палёным.       На ослепших глазах вскипели слёзы боли, унижения и животного ужаса, что смыл весь азарт и желание дёргаться.       С трудом приподняв голову от земли, Мобэй в первом утреннем свете посмотрел на свои ноги и мешком завалился на бок. По виску бесконтрольно покатилась слеза — горячая, обжигающая, никак не способная привычно замёрзнуть.       Сил не было.       Всё. Не сбежит. Не теперь.       Кожа по колено сползла пластами, оставив лоснящиеся мышцы и сплошные-сплошные-сплошные ожоги. Ткань штанин, к которым незаметно оказались прицеплены талисманы, прикипела прямо к кровавому мясу. Изо рта вырывался скулёж. Раздался хруст камней и песка по дороге, Шэнь-ши обошёл лошадь. Колючий, пронзительный взгляд вперился в демона — так ветер дома битым стеклом впивается в лицо, заставляя жмуриться и опускать взгляд.       Господин не начал кричать.       Он ничего не сказал. Даже его кровь в этот раз не жгла изнутри.       И молчание, неясность реакции, неизвестность происходящего пугали ещё больше, чем если бы Шэнь-ши вновь ударил или как-то иначе отпраздновал свою окончательную победу. Господин лишь смотрел на него, смотрел, и было в том змеином взгляде нечто жуткое, причину чего скорчившийся на земле Мобэй не мог понять, как бы ни старался. Он смотрел. Смотрел, подавлял, точно бы спрашивая:       Что?       Хочешь бросить мне вызов?       Хочешь оспорить мою силу, власть и главенство?       Рискни. — Ну. Вставай на ноги. Беги дальше.       На ноги…       Понимая, что терять уже нечего, Мобэй замотал головой, хныча от боли и одной мысли о том, что надо встать на истекающие кровью и сукровицей ноги, что!..       С шеи соскользнуло вервие бессмертных, позволяя энергии разлиться и на глазах начать исцелять его, вырывая из сорванного горла шипение, заставляя нарастать новые мышцы и кожу. Зачем? — Выбирай, вода или нож.       Перед привставшим на локте Мобэем положили бурдюк с водой и нож без чехла. От лезвия отражалось светлеющее небо. Опустившийся напротив него господин сидел точно на уровне, когда Мобэй мог без труда схватить нож и полоснуть им по шее!       Раз и всё! Всё!       И лишь кровь впитается в каменистую глину дороги. Господин смотрел на него, холодно, немигающе, ждал ответ.       Две предрассветные луны в отражались в зелёных глазах; бездушные и пустые, точно бельма слепца, они не позволяли увидеть зрачков. В голову пришла мысль, почти осознание, что даже окажись Шэнь-ши не только глухим, но и полуслепым, точно змея, — это ничуть не делало бы его менее опасным. Нет…       Беззащитный? Едва ли.       Слабый? Ничуть.       Но если успеть схватить нож… Ударить энергией!.. Запаять сердце в лёд!       Вот только что за этим последует?       Слишком поздно Мобэй осознал, почему этого человека, с виду больного и слабого, до сих пор не убили.       Затаившийся хищник — ещё не жертва.       Мобэй, опустив взгляд и делая выбор, потянулся к бурдюку, вода в котором оказалась прохладной, несмотря на погоду. Он сидел на дороге, крутил в пальцах пробку, пока все полученные за долгий день травмы не прошли, и даже не думал дёргаться, нападать или бежать. По меридианам свободно текла энергия, даруя стылый холод и силу. По венам вместе с собственной кровью текла кровь Господина.       Над Рубежами скользнул первый луч солнца. Клятва верности отныне и навсегда впаялась в душу.       Но так ли уж это плохо?