Беззвучный режим

      Стоило только мальчишке скрыться в разломе миров, как Шэнь Цзю с неимоверным трудом поднялся с земли. Едва получилось доволочь рвущееся изнутри тело до кустов, как его вырвало от боли.       Вода и желчь.       Пустой с прошлого утра желудок жгло кислотой, его всего трясло, и перед закрытыми глазами стояла хмарь. Голова раскалывалась при каждом толчке в седле, при каждом шаге, при каждом содрогании колотящегося тела. Хорошо, что сейчас ночь, — свети ему в глаза солнце, он бы не выдержал ещё на полдороги.       Пахло кисло. Знакомо. Почти позабыто.       Когда желудок, который выкручивало, точно половую тряпку, опустел, и осталось лишь горящее горло, привкус рвоты на языке и тошнота, Шэнь Цзю толкнулся одной рукой и спиной отполз дальше. Лопатки уткнулись в сосну, обмякшие ноги напоминали набитые соломой тряпки. Подкашивающиеся руки упирались в кривые корни, поросшие сухим мхом.       Как же плохо…       Последний шичэнь Шэнь Цзю был уверен, что издохнет прямо на лошади. Он даже не помнил этого времени, все силы уходили на то, чтобы не показать тяжести своего состояния демону, который и так норовил сбежать, а то и напасть в любой момент.       Ребёнка было жаль. Искренне.       Но ещё жальче было себя, потому что едва бы он погладил Мобэя по голове, как тот откусил бы руку по локоть.       Демоны слабость презирают — это Шэнь Цзю знал точно. Под конец и вовсе пришлось затянуть ошейник до конца, так что шипы впились в тонкую детскую шею. Заранее поставленный на ноги Мобэя талисман выпил остатки энергии ян и подвёл к той черте, когда, будь Шэнь Цзю в этот момент не на земле, а в седле, рисковал свалиться с того мешком и свернуть шею.       Благо последняя демонстрация позволила окончательно подчинить упрямого детёныша и дать ему понять, что любое сопротивление причинит вред и боль ему самому. Кнут и пряник. Ничего нового, но насколько действенно.       Насладиться вкусом победы не получалось. Хорошо, что это наконец закончилось. Что можно просто лечь на землю и дышать. Открывать глаза не хотелось: голову простреливало невыносимо.       С тех пор как Му Цинфан занялся его здоровьем, головные боли стали слабее и реже, а до подобных приступов и вовсе больше не доходило. Казалось, что Шэнь Цзю вернулся во времена бродяжничества с У Яньцзы, когда его серьёзные проблемы с духовной энергией и начались. Как бы мерзко это ни было осознавать, за три года рабства у Цю Цзяньло Шэнь Цзю позабыл и про нестерпимые головные боли от борьбы двух сознаний в одном теле, и про нервные припадки, и про судороги.       С У Яньцзы они сменились чем-то новым: волна, что отошла от берега, обнажив всё его тело и нутро в доме Цю, вернулась и ударила с новой силой. От неумелого заклинательства, на путь которого он вступил слишком поздно, тело распирало и точно бы рвало изнутри, а избавить его от этого истощающего, сводящего с ума состояния удавалось лишь У Яньцзы. Шэнь Цзю понятия не имел, что делал этот урод, но после его вмешательства тело становилось лёгким и пустым.       Даже опустошённым.       Это напрягало, казалось ненормальным, но главное — боли отступали, ненадолго, но отступали, пускай каждый новый раз их волны и окачивали изрезанный берег всё сильней и мучительней.       Шэнь Цзю с трудом достал бурдюк с остатками воды и, сполоснув рот, сделал пару аккуратных глотков. Тошнота не проходила, но дышать стало чуть полегче. Печь горло и желудок изнутри перестало. Из-за приоткрытых век было видно, как заря поливает иссушённую землю красной водой.       Надо вставать.       На Рубежах, даже таких тихих, как северные, оставаться надолго нельзя, слишком опасно, нужно добраться до ближайшего населённого пункта, найти постоялый двор, снять номер и лечь спать. Может быть, попытаться впихнуть в себя пару ложек. Хотя нет. Явно нет, его вывернет наизнанку сразу же.       Шэнь Цзю миновал часть пути, прежде чем осознал, что не знает ни где оказался, ни куда едет. Он почти что лежал на шее лошади, едва следя за дорогой, каждый шаг, каждый луч солнца ударами отдавался внутри головы и ослеплял. Несколько раз пришлось останавливаться. Никак облегчить изводящее состояние было нельзя, и оставалось дышать настолько глубоко, насколько позволяли пережатые лёгкие, втиснутые во вдавленную клетку сломанных рёбер.       Сердце стучало в висках.       И где он теперь? Вокруг лишь лес и дорога, он даже не мог осознать, с какой стороны ехал. Перед затуманенным взором расплывалось лицо незнакомца, одутловатое и обеспокоенное. Его губы шевелились, но в закатывающихся глазах Шэнь Цзю всё мутилось, и единственное, что он сумел распознать, было: «Можешь всгзг… да… Выглядишь хреново, парень. В гроб краше кладут… Служить как пёс и конь…похвально, но ты уж пожалей себя… бросишь копыта раньше того же коня. Куда тебе надо хоть…» — Город… Лю… бой. «Понял, понял, вот, выпей…»       К губам прижали бурдюк с водой, из которого удалось сделать пару глотков, прежде чем закашляться. По спине постучали, отчего тело содрогнулось и само сжалось в комок. «Тут рядом город Бэнь. Я отведу».       И прежде, чем Шэнь Цзю успел хоть что-то ответить, лошадь взяли под уздцы. Вновь закачало. Справа за деревьями россыпью ледяшек блестела река, ослепляя и мучая, заставляя из усталых глаз бесконтрольно течь слёзы. — Что это.       Изначально отвечающий спиной к нему проводник всё же повернулся. «…река Ло, говорю. Бэнь как раз в её долине располагается… считай, уже на месте».       На месте… Шэнь Цзю казалось, что его ведут на заклание.       Он обессиленно лежал на конской шее, одним прищуренным глазом тоскливо глядя на полощущих одежды в реке прачек. Руки-ноги онемели, точно их вовсе не было, а язык не поворачивался — казалось, тот отрезали под корень, сделав из него глухонемого, которым в детстве Шэнь Цзю до истерики и слёз боялся остаться, а сейчас боялся стать.       Сильнее был лишь страх ослепнуть.       Проводник помог ему спешиться и, придерживая почему-то одной рукой не способного мыслить юношу, помог войти внутрь и снять комнату на постоялом дворе, после чего, безуспешно пытаясь спросить что-то, ушёл. В комнате Шэнь Цзю, бессильно отмахиваясь от приставучей хозяйки, попросил только воды для питья, закрыл ставни и, оставив лишь узкую щёлку, чтобы был полумрак, поставил под кровать таз для умывания, если снова начнёт тошнить, сжался в комок на постели и рвано выдохнул.       Сон настиг моментально, но до конца так и не смог оформиться.       Полусон-полуявь, неспособный побороть утомляющую усталость, дремота, ворочанье с боку на бок, липкое и изводящее состояние, от которого хотелось беспомощно хныкать, сменилось бессвязным кошмаром. Размыто виделась тёмная, жаркая и сырая темница, озарённая багрянцем, цепи давно стёрли запястья не то что в кровь — до кости, а чёрный силуэт напротив очага неторопливо калил на огне пыточные инструменты. Пламя отражалось в чёрных угольях глаз.       Хах, ну надо же… Неужели хлыст истрепался?..       Проснулся он от мысли, что опять не услышал, как домой вернулась полуночничавшая сестра.       Вокруг было темно, не видно ни зги. Какой час-то хоть? Ещё есть время поспать, или он опять проснулся за минуту до будильника? Рука машинально потянулась под подушку за смартфоном, но не нащупала ни первого, ни второго. Странно. Матрас твёрдый. Он на кровати. Осталось только определить на чьей, поскольку явно кровать была не его.       Шэнь Юань не помнил, чтобы оставался ночевать у друзей, может, он вчера к родителям приехал? Да нет, он же… Он. Он… М-м-м…       Так тихо.       Это насколько же глухой час, что даже машин за окнами не слышно?       Голова была тяжёлой, состояние — разбитым, душно, дурно, мысли без начала и конца увязали, не могли оформиться. Комната перед привыкшими к темноте глазами двоилась, раздваивалась, и вместо плазмы у стены виделась ширма.       Шэнь Юань с трудом сел на узкой деревянной кровати и скривился. Он опять бросил свою любимую спательную футболку в стиралку и забыл запустить, так и уснул в хуфу, ни наручи, ни пояс не снял, только сапоги.       Одеяло привычно оказалось сбито в ноги, а простынь наоборот задрана до колен. Будь он в спальных одеждах, их подол оказался бы в районе тех же колен. Сон его никогда не был спокойным — ещё Ци-гэ упоминал об этом, но укорять не решался, лишь теснее прижимая к себе по ночам. Сколько лет тогда было самому Юэ Ци?       Пять? Семь?       Какая теперь разница, если всё неправда, если Ци-гэ давно мёртв.       Мёртв? Ци-гэ мёртв? Он же… ушёл вчера, сбежал, куда, чт?.. Кто такой Ци-гэ?       Шэнь Юань сглотнул и вслепую зашарил по занозистой стене в поисках выключателя. Какого чёрта?.. В голове было пусто, пугающе пусто, словно Шэнь Юань забыл… Всё?       Тишина и темнота подстёгивали зарождающуюся панику, с трудом удалось вспомнить, как он утром привычно проснулся с прилипшим к позвоночнику желудком, прижатый к щуплому и тёплому тельцу брата в груде ветхого тряпья, пошёл за йогуртом, чтобы выпить по пути на пары, и обнаружил, что у холодоса сломался компрессор, нет, да!.. Разве?       Картинки сменяли друг друга быстрей и быстрей! Асфальт весь в лужах после дождя! Деревянные башмаки вязнут в хлябях размытой дороги… Визг шин! Гул метро! Толпы жалостливых прохожих, толпы едущих на работу! Идут сквозь друг друга… Идут сквозь…       Ему наступили на ногу и выбили из рук планшет со скачанной новеллой, так что из миски для подаяний высыпались все медяшки, которых было не жаль жлобам-толстопузам, затем между ним и Шиу затесалась драка, потому как этот ублюдок заявил, что хозяин собирается продать его за смазливое личико сутенёру, — и это несмотря на то, что у предмета сделки явные и серьёзные проблемы с башкой, а следом верхом показался молодой господин с чёрной плетью в руке!       И надменным взором сливовых глаз.       Сбросив с горячего мокрого лба волосы, Шэнь Цзю, наконец, осознал происходящее.       Руки до судороги вцепились в изголовье кровати. Тело била крупная дрожь. Он на постоялом дворе. Он. Горло передавило. Да. Всё верно. Всё верно… Всё… Спокойно. Просто дышать, всё хорошо, нужно просто, просто успокоиться.       Даже сил на то, чтобы разозлиться или ужаснуться, не было. Лишь осознать, что из-за последнего приступа контроль сознания впервые за последние шесть лет дал трещину, и собственное двоякое «Я» на краткий миг расщепилось, как раньше. Нет. Невозможно.       От личности Шэнь Юаня остались одни ошмётки, сами по себе они скорее мертвы, нежели живы. Такого, как раньше, уже никогда точно не будет. Всё в прошлом. Всё прошло.       Прищурившись и найдя на прикроватном столике свечу, Шэнь Цзю слабым импульсом из энергии зажёг чуть затеплившийся огонёк, который больше нагнал теней, покрыв убого обставленную комнатушку слоем красного золота и бронзы.       Капли ци плескались едва ли не на нуле, но тело продолжало рвать изнутри, и от произошедшего вновь затошнило. В голове глухо стучало, и свет лишь раздражал так и не отдохнувшие за ночь глаза. Единственным вариантом быстро и безопасно избавиться от этого состояния и вернуть равновесие ци была медитация, но…       Что не дано, то не дано.       Не такой бездарности, как он, не способной овладеть тем, что через месяц даётся самым тупым младшим ученикам на Аньдин. Что толку лгать себе самому?       На Цанцюн он не занимался заклинательством ни единого дня. Ничтожество.       Улёгшись на спину, Шэнь Цзю натянул на себя одеяло и, выгнувшись в спине, пятками попытался поправить простынь. Подушка, когда он обшарил рукой всё вокруг, нашлась на полу. Отстегнув пояс, бросил его на пол, туда же комом улетели наручи и хуфу. Затем, опомнившись, Шэнь Цзю потянулся обратно за поясом и вынул оттуда пузырёк с маслом, которое начал привычными движениями втирать в кожу ладоней и пальцы, особенно их подушечки, — притуплять «слышимость» руками было излишне. Что осталось, размазал по тыльной стороне кистей и ногтям, привычно мазнул по сухим губам. Поплывший по комнате аромат персика и абрикоса смешался с запахом гари.       Свеча коптила. Пронизывающий её сквозной ветер сгибал пламя, по стенам плыли дымные тени.       Шэнь Цзю просто лежал на кровати, просто смотрел в потолок и просто хотел отдохнуть. В том числе и от жизни. Болели мышцы, меридианы, усталость изнуряла, произошедшее пугало, постыдно хотелось свернуться клубком и заплакать. Внутри от долгого перенапряжения точно перегорели пробки и теперь вырубило свет, а вместе с ним и желание хоть что-либо делать, шевелиться и уж тем более жить.       Тишина давила на уши.       Тишина оглушала, хотелось закричать, схватить столик и со всех сил бросить его в стену, чтобы с треском развалился на куски! Чтобы в обшарпанном коридоре загрохотали чужие сапоги и в дверь с руганью заколотили!!!       Беззвучно роняющая восковые слёзы свеча согнулась над его изголовьем и почти затухла.       Стало пронзительно остро и больно в груди! Захотелось со всем этим покончить, разом со всем! Что толку от его стараний-страданий?!       Что толку?!       То, что иным давалось легко, само собой, то, что другим было дано либо природой, либо благоволящей судьбой, ему приходилось выгрызать, рвать жилы, ломая когти и зубы, так зачем?!       В темноте, озарённой дымящей свечой, не было мира, ведь там за дверьми — пустота! У него нет ничего, даже рассудка! Он один, был и остался, он один в темноте, в тишине, щёки жгут слёзы, стекая по вискам и теряясь под волосами.       Почему он никак не умрёт?..       Почему даже Смерть, всю жизнь крутящаяся под ногами и кусающая до крови, никак не перегрызёт ему глотку?! Шваль, тварь, сука! Да лучше б он сдох в колыбели…       И за миг до того, как внутри что-то с треском порвалось, измождённое, обессилевшее, обезумевшее сознание провалилось в чёрный бездонный колодец.       Вновь Шэнь Цзю открыл глаза, когда свеча уже догорела, оставив после себя море слёз и почерневший огарок. Утро ещё не настало, но за ставнями занимался свет. Или это закат?       Воспоминаний о последних событиях характерно не было, точно из фильма вырезали кусок киноленты.       Прекрасно.       Просто великолепно, прямо как в худшие времена!       Шэнь Цзю бессильно осмотрел комнату, но, кажется, его тело не покидало её и даже с кровати не поднималось. Это успокаивало. Тоскливо радовало, что, несмотря на собственный нездоровый рассудок, он из буйного стал тихим психом, но даже так оставалось лишь надеяться, что осколки-ошмётки души забитого им Шэнь Юаня с перепугу не натворили дел, которые Шэнь Цзю не заметил с первого взгляда.       С трудом найдя в себе силы подняться и, неприязненно оглядев, надеть измятую, пропахшую рвотой одежду, Шэнь Цзю пригладил пальцами спутавшиеся в колтуны волосы. Голова кружилась, и каждый шаг отдавался глухой болью в только успокоившемся правом виске. Шатаясь, держась то за занозистые стены, то за поручни, он с трудом спустился на первый этаж, едва не навернувшись с лестницы.       В нижнем зале было практически пусто — только на мокром полу на коленях, над мыльным тазом с грязными скатертями, стояла женщина лет сорока, но скорее всего немного моложе — тяжёлый труд быстро старит. Рядом на скамье сидел чернявый, малость кудрявый, точно кудлатый щенок, маленький мальчик и пускал из тростниковой трубочки мыльные пузыри.       Увидев спустившегося гостя, прачка обобрала пальцами пену сначала с одной руки, потом с другой, и стало видно, что её натруженные руки от горячей воды распухли и сделались красными, как варёное мясо. «Хозяйки сейчас нет, молодой господин заклинатель».       Шэнь Цзю бессильно опустился на скамью, тут же привлекая внимание поползшего к нему мальчишки. На вопрос о времени прачка ответила: «Тигр только вышел за добычей».       Значит, середина ночи, самое тёмное время, устало понял Шэнь Цзю, когда любопытный ребёнок потянул руки прямо к его глазам.       Тонкие обжигающе горячие пальцы коснулись сомкнувшихся трепещущих век и болезненно надавили. После ледяных рук Мобэя и на фоне ноющей головы их прикосновения казались раскалёнными докрасна прутьями. Шэнь Цзю едва растянул рот в пародии на улыбку для того, чтобы сказать слово "нет", когда ладонь второй руки ударила по губам! Звук застрял в горле рыбьей костью. Ледяной дрожащей рукой отодвинув детскую руку, Шэнь Цзю едва различимо выдавил из себя лишь: — Не надо…       Пальцы удивительно покорно соскользнули прочь с лица, искажённого беспричинным страхом.       Когда он вновь открыл глаза, увидел, что ребёнка забрала прачка и что-то ему выговаривала, строго хмурясь. Заметив, что за ними наблюдают, донельзя смущённая женщина пролепетала: «Простите его. Два с половиной года всего, ещё совсем несмышлёныш».       Зябко поёжившегося Шэнь Цзю так и подмывало спросить: думаете, вырастет, что-то изменится?       Но вступать в диспут с и так едва не плачущей от стыда женщиной не хотелось, тем более что маленькое чудовище рвалось из материнских рук и снова побежало к нему и то ли начало пытаться на него залезть, то ли повалить на скамейку, так что встревоженная мать его еле оторвала, обращаясь то к сыну, то к едва живому заклинателю: «Милый, ну куда ты к молодому господину на колени, простите, пожалуйста, нечего так приставать. Вы ему нравитесь, вот он и лезет. Да не тычь ты в глаза, сейчас по рукам дам. Красивые у вас глаза, молодой господин, прямо как хризолиты, а этот безобразник любит красивые камушки да ракушки — всё, что хоть раз приглянулось, к себе тащит. У нас весь дом завален».       Желания, чтобы его глаза положили на полку к другим "боевым трофеям", не было ни малейшего. Невыносимо хотелось уже попросить женщину убрать вновь заползшего на скамью рядышком ребёнка, когда по голове начали ласково и утешительно гладить горячей ладошкой. Шэнь Цзю горько скривил губы.       Ты уж определись, мальчик: ты бьёшь или любишь?       За тебя этот выбор никто не сделает. Шэнь Цзю апатично убрал волосы с удивительно нежного лица мальчика, который вскинул на него взгляд ясных лучистых глаз, что сонливо мерцали, словно звёзды в утренней дымке. Взгляд удивительно умный.       Как у собаки.       Глядит животинка, а сказать ничего не может. Бедненькая. Шэнь Цзю прислонился затылком к стене и выдохнул. После общения с Мобэем, с его стремительным демоническим развитием разума, уже в каждом встречном-поперечном ребёнке мерещится непойми что. — У него жар, — только и сказал он, вспомнив про температуру мальчишки, на что бледно улыбнувшаяся прачка помотала головой и вернулась к тазам. «Он всегда такой. Его по поздней осени здесь из реки Ло выловили, замёрз, видимо, вот всю жизнь никак согреться и не может. Ищет чужое тепло».       И, неловко помявшись, с искренним беспокойством, от которого стало неловко, предложила: «Может, вам самому позвать лекаря. Я вообще здесь только по ночам подрабатываю, сама у господ Бэнь служу, но знаю, что тут на улице травник хороший живёт, точно сам Бянь Цюэ. Сбегать за ним, давайте сбегаю, я быстро».       Глаза у встревоженной женщины были совсем не как у сына: по-детски округлые и большие, взгляд чистый, незамутнённый — абрикосовые глаза. Залёгшие под ними красновато-лиловые тени придавали измождённому лицу болезненного очарования. В молодости наверняка была ещё красивее.       Шэнь Цзю молча покачал головой и невольно грустно улыбнулся. Всё же мир не без добрых людей.       Добрых и бестолковых.       Глядящая на него с неизъяснимой тоской, стоящая на коленях прачка предложила: «Или давайте я хоть вашу форму простирну. Вы, верно, только из боя… Вас хозяйка трижды ходила будить, а вы всё не отвечали. Снимайте хоть верх, я быстро работаю, всё к утру высохнет».       А вот это звучало заманчиво. Стянув с себя всё измятое хуфу и оставшись в одной свободной нижней рубахе и плотных штанах, заправленных в голенища высоких сапог, Шэнь Цзю продолжил бессильно сидеть на скамье и ждать возвращения хозяйки двора, а сам в дремоте механически поглаживал прикорнувшее рядом чудище по шелковистым волосам и находил в этом нечто медитативное. Даже начало обманчиво казаться, что дышать становится легче и ци успокаивается. Мягкой шалью его окутывал сон.       Распахнулась входная дверь!       В зал протиснулась женщина со скучным и озабоченным лицом, которое с годами обвисло, подбородок и щёки перетекли даже не в шею, а в грудь, так что голова и туловище составляли единое неделимое целое. Завёрнутая в аляповатый наряд и словно олицетворяя собой дешёвую мещанскую роскошь, она при ходьбе, как и все толстяки, широко расставляла ноги и качалась-переваливалась, точно откормленная гусыня.       Поскользнувшись на мыльном от пузырей полу, она схватила мокрую простынь и со всего маху зарядила по лицу съежившейся прачки! И тут же бросилась клевать и щипать вымокшую женщину словами: «Синь Янму, кошёлка старая, опять своего щенка приволокла. Сколько раз я говорила, чтобы ты своего ублюдка, притащенного не пойми от кого в подоле, в своей конуре оставляла, честным людям не показывала, он мне весь пол изгадил…»       Шэнь Цзю с силой ударил коленкой снизу по содрогнувшейся столешнице.       Запнувшаяся хозяйка только сейчас осознала, что в зале они не одни. Вскинувшийся мальчишка уж хотел было спросонья подскочить, но Шэнь Цзю мягко придержал его — ещё не хватало, чтобы саданулся головой об угол стола, достаточно за последнее время детских травм. Насмотрелся уже. Это Мобэй способен всё за считанные минуты зарастить, нормальный ребёнок так не сможет, так что ему стоит поберечь голову.       На лоснящемся от жира лице старухи растянулась улыбка, но уголки губ чуть кривились, выдавая презрение к виду нежданного свидетеля её похабной ругани. Шэнь Цзю улыбку вернул, так что в миг побледневшая хозяйка подавилась готовой было сорваться с языка жабой.       Не желая ни задерживать уставшую прачку, ни находиться в одном помещении с хозяйкой двора, Шэнь Цзю коротко попросил себе с утра в номер бочку с водой, свежую нижнюю рубашку со штанами и лёгкий куриный бульон. «Как прикажете, господин Шэнь, Шэнь, я ведь правильно запомнила».       И, не успел Шэнь Цзю уйти, как тут же начала предлагать ему ещё что-то сверх: «Давайте я вам подам завтрак поплотнее, может, вам яичко для сытности в рис толкнуть, а. Нет. Тогда давайте рыбки, рыбки, вот буквально только-только утром выловят и вам на стол положат. Снова нет, да что ж такое. Ох, молодой господин, да вас же товарищи с этими вашими ходючими мертвяками перепутают да упокоют».       Уже когда Шэнь Цзю отказался от всего и собрался подниматься обратно к себе, взгляд уловил слова сонливо мигающего ему вслед мальчишки, который тёр заспанные глаза и тянул Синь Янму за подол, лепеча детский бред: «Матушка, а у господина небожителя такие мягкие руки…»       Небожитель… От небожителя в нём только фамилия, и та фальшивая.       Вернувшись обратно в снятую комнату, Шэнь Цзю, не желая прогонять дрёму, растянулся на шершавых простынях и бессильно отдался обжигающим объятиям царства снов.