Беззвучный режим

       Шэнь Цзю легко вынырнул изо сна поутру, когда между ставней пробивался любопытный луч солнца. Было тепло, но жара ещё не настала. Задумчиво лёжа и глядя в дощатый потолок, который местами прогибался под весом тех, кто снимал комнату наверху, Шэнь Цзю наслаждался тем, что осознал не сразу.       Ничего не болело.       Да, в теле оставалась слабость, оно всё ещё ныло, а по энергии в меридианах точно шла рябь, но в сравнении с ночным состоянием он чувствовал себя возрождённым. Даже в петлю лезть больше не хотелось.       Может, ему себе собаку завести? Вон, оказывается, как помогает — почесал за ухом и всё прошло.       Вскоре слуги, исподволь глядящие на задумчивого заклинателя, наполнили притащенную чуть раньше бочку. Новая нижняя одежда нашлась и даже практически его размера — только рукава и штанины, должно быть, коротковаты и свободны по ширине. Вдобавок, пока форма стирается, ему предоставили халат. Баландаться долго желания не было, но требовалось смыть с себя въевшийся запах пота и рвоты.       Пока Шэнь Цзю переодевался за простой ширмой, в комнату зашли, видимо, принесли заказанную еду: по стене плыла бледная в солнечном свете женская тень с подносом. Дождавшись лёгкой вибрации, которая значила, что дверь захлопнулась, Шэнь Цзю вышел из-за ширмы, промакивая длинные волосы тканью.       На низком столике стояла полная до краёв пиала, от которой валил пар, рядом на блюдце несколько паровых булочек мяньтоу и баоцзы — последние он не заказывал.       Из-за нищей жизни, на которую наложилась мнительность, Шэнь Цзю умудрялся быть одновременно невзыскательным и крайне требовательным к еде. Ему было важно, чтобы блюдо было знакомым или он как минимум знал необходимые ингредиенты. Плюс, чтобы было, насколько возможно, пресным, без специй и без собственного резкого вкуса, — всё для того, чтобы случайно не потянуть в рот неизвестную дрянь. Количество его пищевых отравлений за времена бродяжничества в детстве было не счесть, а про случаи, когда в него исподволь запихивали снотворное для транспортировки или афродизиаки для «бодрости», и вспоминать не хотелось.       Что за начинка в тех баоцзы Шэнь Цзю не понял, но, кажется, это была местная ягода или фрукт, которые он опознал, разломив горячую сладость пополам и отодвинув блюдце в сторону, а две целые убрал в мешочек на поясе — отдаст, как выедет в город, местным побродяжкам.       Болтая ложку в наваристом жирном бульоне и разрывая кусочки куриного мяса на волокна, Шэнь Цзю периодически неохотно подносил её с одним бульоном ко рту и глотал.       Аппетита не было никакого.       Впрочем, тем он всю жизнь не мог похвастаться, никогда не испытывая голода, регулярно забывая поесть, а если и принимая пищу, скорее клюя её и от полных порций оставляя половину. Быть может, потому и был таким тощим, но благо под свободными одеждами не было видно впалого живота и костлявого тела.       Явный недобор веса у него был всегда. В детстве мало того что излишков еды в принципе не было, как порой не было и самой еды, так ещё и собственные души были независимы, из-за чего, когда власть над телом перехватывал Шэнь Юань, он не мог вспомнить, ел ли что сегодня Шэнь Цзю, и наоборот.       Что-то в него насильно упихивал Ци-гэ, буквально заставляя хоть как-то питаться и хоть как-то спать, порой напоминая курицу-наседку, которая метафорично квохтала о том, что на инедию сяо Цзю ещё перейти не может.       В доме Цю, помимо господских завтраков, на пике Аньдин, на командных миссиях Шэнь Цзю никогда не ел вместе со всеми и всю пищу принимал в одиночестве. Первый и последний раз он ел за одним столом с Му Цинфаном два дня назад — то, каким чудом целителю за увлекательной беседой удалось незаметно впихнуть в него аж несколько тарелок, для Шэнь Цзю оставалось загадкой, но именно на том сытном завтраке истощённый организм ещё и работал.       Сейчас же, даже понимая, что он не ел уже пятьдесят часов и что силы ему явно потребуются, Шэнь Цзю заставил себя допить бульон, вяло поковырялся в мясе, впихнув его в себя через силу, пощипал мяньтоу, в которых начинки не было, и, в целом наевшись, отодвинул тарелки.       Настроение, благодаря сносному самочувствию, было удивительно благодушное.       День был тёплым, и распущенные по плечам волосы за прошедшее время достаточно просохли. Спутавшиеся ещё с позапрошлого дня, когда Шэнь Цзю охлаждал голову в реке, после беспокойного сна и мытья они свалялись в мочалку, так что пришлось откупоривать бутылёк с маслом, презентованный Му Цинфаном для мягкости кожи рук и улучшения её чувствительности. Растрачивать масло не хотелось, однако без него сейчас было не расчесаться.       По залитой золотым солнцем комнате поплыл аромат сочных осенних плодов, персиковой мякоти и абрикосовых косточек. Стоя у окна в одних нижних одеждах и лёгком халате, Шэнь Цзю умиротворённо расчёсывал чуть влажные и блестящие пряди грушевым гребнем и едва не урчал. В медовом свете даже пронизанные светом пылинки казались песчинками золота. На губах застыла лёгкая улыбка.       Тревожиться и торопиться было не то чтобы некуда — незачем.       До Цанцюн без заклятия Сжатия тысячи ли и меча добираться неделю, и своё задание Шэнь Цзю, считай, провалил. В дезертиры уж его за день не запишут. Нужно найти в городе заклинателя и дать знать своим, чтобы передали кому того злосчастного призрака. О размере санкций за провал простейшей миссии думать не хотелось: вероятней всего, его либо отправят в полевую кухню, либо в полевой госпиталь, либо к швеям, которые день и ночь шили одежды бойцам. Неприятно, но пережить можно.       Доски под босыми ногами чуть прогнулись.       О. Кто-то пришёл.       Собрав мерцающие пряди и перебросив их на одно плечо, Шэнь Цзю повернулся к вошедшему. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стоял сын Синь Янму. Заклинатель окинул робеющего зверёныша вдумчивым взглядом. Сейчас он уже не вызывал того иррационального страха, как ночью. Обычный ребёнок.       Умыт, причёсан, одет бедненько, но чистенько. На простых одеждах, которые, видно, достались от кого-то, нет ни пятнышка, где надо поставлены аккуратные заплатки и даже с милой аппликацией. Синь Янму явно любила сына и в меру своих возможностей давала всё, что могла. Грудь точно начали изнутри драть кошки, и Шэнь Цзю с удивлением распознал чувство, причиняющее практически физическую боль, как ревность.       Ревность, столь же иррациональную, как и прежний страх. Это была жгучая, жгущая ревность подранного блохастого дворняги к домашнему щеночку. Так и хотелось дать ему когтистой лапой по лицу, чтобы на том выступила кровь, а в наивных глазках скопились слёзы.       Быть может, будь Шэнь Цзю взрослым, умудрённым опытом бессмертным мастером, добившимся всего в этой жизни, он бы и думать о подобных глупостях не стал, но!..       Шэнь Цзю было семнадцать.       И, сколько бы он ни считал себя «давно не ребёнком», он осознавал, что его низменные чувства и сиротская жажда хоть капель домашнего тепла не угаснут и в двадцать лет. И в двадцать пять. Поутихнут разве что к вековому юбилею.       Точно почувствовав исходящий от Шэнь Цзю холод, щенок съёжился и постарался стать как можно незаметней. Заклинатель постарался смягчить свой взгляд и абстрагироваться от невесёлых мыслей, сосредоточившись на фактах.       Единственное, что немного смущало его в облике сына Синь Янму, это то, что с виду ему и не дашь два с половиной года: мальчишка выглядел ровесником Мобэя, что удивительно, потому как полуголодная жизнь не позволяет шибко расти. Шэнь Цзю самого всю жизнь считали младше, чем он был на самом деле, даже несмотря на рост.       Разглядывающий его в ответ во все глаза мальчишка то бледнел, то краснел, со странной смесью восхищения и робости лупал обсидианово-чёрными глазами, в которых солнце играло всполохами алых и золотых искр, но сделать шаг от порога не решался и только протягивал аккуратно сложенную форму со словами: «Я стучал, правда, долго стучал, но вы не разрешали войти, вот я и…» — Молодец, — ответил Шэнь Цзю, предпочитая не вдаваться в подробности отсутствия реакции со своей стороны.       Отложив гребень на стол, он неторопливо подошёл к мальчику, не желая споткнуться о длинный подол халата, который так и норовил соскользнуть с плеч. Взяв с тощих и горячих детских ручонок стопку одежды, добавил: — Спасибо. Тебе. И матери.       После чего вернулся, положил одежду на кровать, а сам потянулся к поясу, где на одном из креплений висел зачарованный от краж мешочек с деньгами. Надо хоть с Синь Янму рассчитаться за помощь. А то напряг женщину ночью, она не для того сюда пришла, чтобы его пропахшую тухлым козлом форму стирать, а одежда как новая, и ведь ещё сына послала, чтобы вернул вовремя.       Отсчитав приличную сумму серебром, на которую двоим можно прожить недели две, Шэнь издалека бросил плату зазевавшемуся мальчишке, так что мешочек грузно осел на пол. — Безрукий, — беззлобно сорвалось с его губ.       Вздрогнувший мальчишка тут же ринулся поднимать деньги, исподволь поглядывая за спину Шэнь Цзю. И на что этот щенок так смотрит?       Шэнь Цзю проследил за взглядом голодных детских глаз. А-а-а. Еда. Ну, в принципе…       Достав из мешочка нетронутые паровые булочки и положив по одной в каждый кулак за спиной, пока ребёнок убирал плату за пазуху, Шэнь Цзю подошёл и тем самым привлёк его внимание, милостиво предложив: — Выбирай руку.       После суток в одном седле с высшим демоном, точно со скалящимся тигром в клетке, дёргать беззубого зверёныша за правое ухо и одновременно чесать за левое, вызывая кашу в голове и полное непонимание происходящего, казалось забавным.       Безнаказанность так сладка.       Шэнь Цзю беззаботно игрался с растерянным зверёнышем, мозг которого с каждой секундой клинило всё больше. Попытки наблюдающего за ним Шэнь Цзю понять, чем мальчишка так напугал его ночью, были бесплодны.       Был ли это вообще его страх, или от чужих прикосновений отчего-то трясся Шэнь Юань?       Глупость.       Чего здесь бояться?       Топчущийся с ноги на ногу зверёныш хотел было сначала ткнуть в левую руку, но затем передумал, моляще взглянул в глаза благодушно настроенного заклинателя, который ему чуть улыбался, и, вспыхнув маковым цветом, выбрал правую руку.       На протянутой ладони оказался баоцзы.       Глядящий на тот, точно на восьмое чудо света, ребёнок благоговейно взял его, когда ему протянули и второй баоцзы со словами: — С матерью поделись, — на что щенок так отчаянно закивал головой, что, казалось, вот-вот и она отвалится, поднял лицо!..       Ет!.. ить!       В ясных глазах зажглось два прожектора — что за дичь?! Да чтоб он ещё хоть раз!.. Собак прикармливал, да ни в жизнь! Едва не отскочив от мальчишки, Шэнь Цзю откровенно пялился на него, пытаясь понять, как так:       Глаза у чудища сияли.       Си-я-ли!       А-А-А, передоз!!! Передоз детей! У него передоз маленьких жутких детей за короткий промежуток времени!       Жаждая просто дать мальчишке под зад и тем самым незамысловато прогнать его прочь, Шэнь Цзю всё же расщедрился на единственное краткое слово, которое доходчиво выразило его требование. — Вон.       Зверёныш содрогнулся всем телом, и вид у него стал такой, точно Шэнь Цзю вылил ему на голову ведро с водой. Ну, не ведро, но чашку так точно.       Взгляд стал как у побитого щенка, у которого над головой посреди ясного и тёплого осеннего дня начался ливень, а щенок всё смотрел и смотрел в надежде, глупый, всё ждал чего-то, думал, что бархатная, золотая осень останется с ним навечно, лишь изредка холодя моросью, но та лишь промелькнула перед глазами и ускользнула. Ни проблеска тёплого солнца, что так ласково пригревало, ни единого просвета — лишь недостижимый белый силуэт за завесой сплошных пасмурных туч, грозы и затяжные дожди-дожди-дожди.       Нахмурившийся Шэнь Цзю растерял всякий интерес к так и оставшемуся безымянным ребёнку. Тот откровенно надоел. Заклинатель молча вернулся к кровати и начал собирать вещи, но встал вполоборота, чтобы наблюдать за происходящим. Уши начавшего понимать, в чём дело, щенка метафорично прижались к голове, виляющий хвост уныло повис, и он, загребая ногами пол, вышел из комнаты. Подгоняемая сквозняком, резко захлопнулась дверь, толкнув мальчишку в спину.       Настроение малость поиспортилось. Наверное, стоило помягче выпинать это чудище из комнаты, но как получилось теперь, не поклоны же перед ним было ритуальные бить? Правда же? И всё же… Гуй, после Мобэя Шэнь Цзю предпочёл бы детей вообще не видеть в ближайшее время или хотя бы не издеваться над ними, ай да ладно! Ушёл щенок уже и ушёл, больше никогда не увидятся!       Хватит ныть.       Пора собираться и уходить — жизнь не ждёт.       Заклинатель из небольшой местечковой школы — тот самый проводник, что помог ему прошлой ночью, — нашёлся прямо в нижнем зале, который, в отличие от ночи, был наполовину заполнен. Сейчас Шэнь Цзю без труда разглядел чуть полноватого мужчину средних лет в порыжевшей от времени пыльной форме, который был похож на какое-то животное, туповатое, но добродушное.       Смущала лишь его рука на перевязи да повязка на голове, но, несмотря на них, выглядел заклинатель вполне бодро и неловко хлебал нажористый суп здоровой левой рукой, так что ложка летала. Подсевшего к нему напротив Шэнь Цзю тут же узнали со словами: «О. Уже получше выглядишь. Бледный разве что, но так даже за аристократа сойдёшь. Медитация помогла, да».       Понятия не имеющий, что ему на самом деле помогло, Шэнь Цзю предпочёл кивнуть. И прежде, чем перейти к делу, спросил, заблаговременно начав меньше напрягать горло, чтобы специфика его речи, о которой глухой юноша прекрасно знал, осталась меньше заметна: — Зачем ты помог. Вчера.       Погладив перевязанную руку, заклинатель сплюнул рыбью косточку на блюдце. «Просто. Увидел, что ты подыхаешь, и решил сделать доброе дело. Что ты так смотришь, не веришь в людскую доброту. Ладно. Если причина нужна, то пожалуйста: мне ваши ребята с Аньдин не так давно околеть не дали, нашли уже полумёртвым, оказали первую помощь, а потом до целителей с Цяньцао доставили. Положили на два своих дасюшэна, подолы и вороты к палкам привязали, сверху ещё чёй-то для твёрдости да как на носилках отнесли. Знают на Аньдин своё дело, положи не так — и хрустнул бы мой позвоночник, а там хоть ложись да помирай. Так что, если хочешь, считай, долг отдаю. А на деле просто помог, чем мог».       Это звучало уже больше похоже на правду. Договориться связаться по мысленной речи со старшим адептом Аньдин труда не составило — пускай на Цанцюн пик Стабильности уважением и не пользовался, но в среднем по миру к нему относились с должным пиететом, как к одному из древнейших пиков сильнейшей школы, не говоря уж конкретно про этого заклинателя.       Мужчина, промокнув жирные губы и отодвинув недоеденную тарелку, предложил было сначала передать немного своей энергии, чтобы хватило сил самому связаться, а уже во время разговора перевести связь на него «передав трубку», но Шэнь Цзю отказался: понять, о чём ведёт речь собеседник, он не смог бы, ведь даже мысленная связь основана на обычном слухе и речи.       Поэтому переговоры вёл заклинатель. Судя по тому, как он периодически кривился и неловко косился на помрачневшего Шэнь Цзю, его попросили передать массу нелестного, но, к счастью, исполнять пожелания заклинатель не стал и, «повесив трубку», недолго пожевал толстые губы, а затем донёс главное: «Сказали, чтобы ты немедленно направлялся на северо-восток Поднебесной в область Мяньчжоу. Это там меня подрали, там разверзлась Бесконечная Бездна и рядом вчера разбили лагерь».       Шэнь Цзю тоскливо кивнул. Как и ожидалось — трудовой фронт в самом пекле военных действий. И даже хуже. Не судьба ему вернуться на Цанцюн и окончательно восстановить меридианы, да ещё и срок не обозначили, скоты, а значит, тот не ограничен: может месяц, может полгода.       Поблагодарив за помощь и махнув заклинателю на прощание, Шэнь Цзю расплатился с хозяйкой постоялого двора и, мазнув рукой по простому кинжалу на поясе и стопке талисманов в чехле, с осознанием собственной безоружности вышел за дверь.       Его ждала передовая.