Беззвучный режим

      В разбитый в долине лагерь заклинателей Шэнь Цзю добрался к середине ночи, купив по пути в деревеньке пару лепёшек и крынку молока и вполне успешно подремав прямо в седле, — что-то ему подсказывало, что по прибытии такой возможности не предоставится.       Близость Бесконечной Бездны ощущалась с каждым пройденным ли — ночное небо вдали багровело, точно над извергающимся вулканом. Облака сливались с пеплом. Представшее глазам зрелище лагеря заклинателей впечатляло не меньше.       Огромное пространство пестрело палатками всех цветов и мастей: в центре виднелись малочисленные шёлковые шатры бессмертных мастеров, что скрывали в себе сжатое пространство и десятки богатых покоев с личной прислугой, гостевыми и библиотеками. Их окружали просто большие и богатые шатры опытных и уважаемых адептов, местами виднелись аляповатые палатки искателей славы и приключений на собственный зад, но большую часть пространства занимали простенькие бараки пригнанного пушечного мяса. Справа белели навесы полевого госпиталя, за которыми желтел свет и чернели тени неспящих целителей, а вокруг расположились крытые кибитки, повозки и телеги, откуда торчали ноги спящих вповалку слуг и любителей свежего воздуха. Местами в пугающей ночи горели костерки.       Бесконечная Бездна разверзлась дальше, ещё через четыре ли, но уже в лагере ощущался запах гари и серы и куда как более напрягающий — палёного мяса, волос и кожи.       Довольно большую и длинную бело-голубую палатку со школьным знаком Цанцюншань, в которой без труда можно было распознать объединённую палатку пиков Байчжань и Аньдин, Шэнь Цзю нашёл быстро и, привязав у кола на входе уставшую лошадь, которую, к счастью, накормили и почистили на том постоялом дворе, отодвинул полог.       Ряды двухъярусных коек, с которых торчали босые пятки, уходили в тёмную даль, в узком коридоре между ними стояли стулья с брошенной на них одеждой. Прямо на входе нашёлся дежурный адепт, который спал стоя, точно конь в стойле. Его имени Шэнь Цзю не помнил, в отличие от сонного и в целом приятного лица, которое портила крупная тёмная родинка, висящая на нижнем веке, точно напившаяся крови пиявка. Каждый раз при взгляде на неё Шэнь Цзю так и подмывало взять ножницы и отрезать эту гадость.       Смерив прибывшего критичным взглядом, дежурный бросил: «Лазарет с восточной стороны на пригорке». — Я здоров, — постарался, насколько это возможно, не напрягать горло, чтобы имитировать шёпот, ответил Шэнь Цзю.       В темени спящей палатки чужое лицо было плохо видно, но на остроту зрения глухой подросток никогда не жаловался. Цю Цзяньло как-то раз сказал, что у него глаза как у кошки — если повспоминать, это было самое приятное, что Шэнь Цзю от него слышал за все три года.       Адепт, сменивший выражение лёгкого презрения на явную насмешку, уточнил: «Ты в этом уверен. Хотя, согласен, ты всегда выглядишь чуть живее трупа. И лучше говори как обычно, так вообще не разобрать слов».       И, не дожидаясь ответа от не успевшего даже рот открыть Шэнь Цзю, потягиваясь, зевая во весь рот, вышел из палатки, чтобы разговором не будить спящих. Поманив вышедшего следом Шэнь Цзю за собой, дежурный отошёл чуть дальше в сторону сизых кострищ, вокруг которых валялись брёвна для сидения, и, опустившись на одно из них, дождался собеседника, чтобы начать: «Меня предупредили, что ты в районе сегодняшнего утра прибудешь, но то, что ты на поднятого мертвеца будешь похож, не упоминали». — Не смешно.       Парень в ответ лихо улыбнулся, так что стали видны чуть кривоватые зубы, но затем махнул рукой. «Ладно, не обижайся. Это я так сказал — нормально ты выглядишь. Почти. На основной фронт работ я тебя отряжать не буду, а то скопытишься к вечеру, нам трупы и так скоро складывать негде будет — ещё неделя, и будем тела не хоронить, а сжигать».       И, порассматривав Шэнь Цзю, что-то для себя решил. «Ты же у нас болезный, частенько у Му Цинфана отираешься, да». — Да.       Явно уставший от его односложных ответов собеседник демонстративно скорчился, но, пнув ногой камень, который откатился к груде других, продолжил: «Ну вот. Пойдёшь в лазарет, там санитары нужны и так, по мелочи. Есть чем заняться. Сюда народу навалило, сам видишь, а золотого ядра практически ни у кого нет, вот и возимся».       И, уперев широкие ладони в бёдра, тяжело и устало поднялся. Махнув Шэнь Цзю, он направился в сторону лазарета, когда в спину прилетел закономерный вопрос: — Много погибших.       Парень развернулся и легко пошёл спиной вперёд, заложив большие пальцы за пояс и не прекращая ухмыляться. «Мрут те, кто в пекло лезет», — махнул он рукой в сторону Бездны, над которой курился дым и горело небо.       Под ногами чернела зола. Силуэты палаток, людей и деревьев в том кровавом свете выглядели устрашающе. Дежурный окинул руками огромный лагерь и затем начал по порядку указывать на палатки, мимо которых они проходили и за чьими стенками горел свет: «Тут пьют и поют, тут уже напились и орут, здесь залётный мастерок из какой-то низкопробной школы бахвалится, как завтра отправится к Бездне, но у него нет золотого ядра, и я готов поставить свой завтрак на то, что завтра я буду волочить его в лагерь на своей спине, а ты будешь поить его вином с коноплёй, чтобы от боли орал меньше, и за погрызенные ноги держать, пока те отпиливать будут».       В обрывках света на плече дежурного Шэнь Цзю наконец разобрал нашивку поисково-спасательного отряда. Запнувшись и чуть не грохнувшись оземь, парень невнятно ругнулся, крутанулся на пятке и с размаху пнул камень прочь. Дойдя до лазарета, он ударил пару раз оббитым носком сапога по завибрировавшему столбу, а следом широко раскрыл рот. Видимо, позвал кого. После чего снова повернулся к Шэнь Цзю. «Как-то так вот, если вкратце. Понадобится твоя помощь на других работах: снабжение, поисковые отряды, погребение, ещё что — тебя позовут».       И с усмешечкой окатил, казалось, готового ко всему Шэнь Цзю ведром колодезной воды: «И какой гуй дёрнул тебя от богатого папочки сбежать, а. Сидел бы сейчас в Чанъани или в Лояне, откуда ты там, и бед не знал».       Стоп, нет, стоп, что?       Шэнь Цзю едва удержал на лице привычную маску бесстрастности, точно фасад, хотя дом за ним обрушился. Когда это он говорил, что родился в старой или новой столице? И вообще!.. «Не хочешь домой-то вернуться. Привык ведь в шёлк одеваться, на шёлке спать да по шёлку кроличьей кистью водить».       Б-бред, что это за бред?!       Нет, Шэнь Цзю и правда однажды упоминал, что в семье, где он жил, его идея заняться заклинательством была отвергнута, у самого него поддержки клана нет, — но он просто устал уходить от вечных вопросов, почему поступил на Цанцюн так поздно, а сокращённый вариант правды сказал, потому что не хотел лгать, чтобы не путаться потом в показаниях!       Не желая ни подтверждать чужие слова, ни опровергать их, Шэнь Цзю нейтрально уточнил: — Откуда знаешь.       Самодовольно усмехнувшийся дежурный прислонился спиной к столбу на входе и, смачно зевнув, небрежно ответил: «Да чего тут узнавать-то, и так всё ясно. Образование у тебя охренеть какое, книжки вечно читаешь, в которых я даже иероглифов не знаю, да и по роже видно, что благородный. Это сейчас, вон, нос обгорелый, а весной кожа была белее бумаги. Как в город направляешься — всегда в шёлк наряжаешься».       И, схватив не успевшего отскочить Шэнь Цзю за тощую руку, затряс ту, с любопытством разглядывая аккуратные узкие ногти, приведённые в порядок на постоялом дворе, а сам приговаривал: «Руки мягкие, кстати, у наших девок и то заскорузлей».       Шэнь Цзю дёрнул руку!       Дежурный только нагло осклабился. «Тю-ю-ю, а силёнок, как у теремной девицы. Только веер держать и хватает, где он, кстати».       А не пошёл бы ты знаешь куда?       Едва сдерживаясь, чтобы не проложить этому уроду пеший эротический маршрут, Шэнь Цзю таки вывернул руку из чужой хватки, хотя ему это скорее позволили.       Спрашивает он, где веер. Да за первый год учёбы ученики Аньдин у него два десятка вееров в щепу сломали! Нашлись тоже, поборники маскулинности.       Свою навязчивую привычку прятаться за веером, как за стеной, Шэнь Цзю не желал предавать до последнего и плевал на мнение окружающих до последнего, пока однажды не нарвался. В ту позднюю ночь он только ушёл от Горной Орхидеи, в кои-то веки выглядя прилично, и сам чувствовал, как новое шёлковое ханьфу пропиталось благовониями, маслами и пудрой. Казалось, будь сейчас день, за ним бы летели бабочки и пчёлы, одурманенные ароматами, точь-в-точь как за Благоуханием Лотоса.       В тёмный переулок его затащили из слепой зоны за спиной — знали, что это его слабое место, — и, светя ночной жемчужиной прямо в щурящиеся и слезящиеся от слепящего сияния глаза, доходчиво донесли простую мысль, что, если Шэнь Цзю ещё раз в весеннем квартале покажется или в школе с веером крутить задом будет, ему тот веер в зад засунут и им же отымеют.       Раз сам напрашивается.       Хотя, судя по тому, как топорщились штаны безымянных ублюдков, одним веером бы дело тогда не кончилось. Шэнь Цзю уже не помнил, как сумел уйти от той пьяной и агрессивной компании. Видимо, отпустили сами — когда у него от бессознательного ужаса ноги подкосились и он чуть на землю не грохнулся.       Шэнь Цзю прекрасно осознавал, — опыт позволял, — что в грубой подзаборной драке против двоих-троих он бы ещё сумел победить, упарился бы только, но доказывать что-то пяти пропахшим перегаром мразям с плечами толщиной с его бедро, из которых четверо будут держать его за руки, за ноги, пока пятый будет иметь на радость себе и развлекаловку остальным, он точно не сможет. Потом ведь ещё и меняться начать могут…       Скривившись от всех всколыхнувшихся воспоминаний, Шэнь Цзю спросил у дежурного лишь: — Зачем мне сбегать из дома. От денег. От семьи. От статуса.       Решивший, что он на верном пути, дежурный вернул вопрос: «Это ты мне скажи. Поговаривают, якобы тебя из-за глухоты и вообще кучи болячек дома холили и лелеяли, всему учили, но за порог не пускали. А ты взял и сбежал».       Вау.       Глаз Шэнь Цзю бесконтрольно дёрнулся.       То есть молва превратила его в изнеженного богатенького сынка, который в лучших традициях клише сбежал из дома от тирана-отца и гиперзаботливой маменьки в поисках свободы? Какие ещё детали своей биографии он не знает?       Хотя это было ещё ладно, это ещё было понятно, терпимо и даже лестно, но когда вчерашнему рабу и позавчерашнему сироте-попрошайке, глядя прямо в глаза, заявили: «А на Аньдин тебя специально сказали распределить, мол, папаша прознал, где ты. И проучить хотел. Удивительно, что тебя ещё не перевели, с твоими-то мозгами и связями». — С какого перепугу. «А с такого. Все знают, что ты в детстве играл в лошадки с Юэ Цинъюанем, а так как тот опальный сын генерал-губернатора…»       Кого?!       В какой момент нищий уличный босяк, сын потонувшего спьяну рыбака, переродился «опальным» сыном управителя провинции Поднебесной?!       Понимая, что он ничего не понимает, Шэнь Цзю ошалело молчал, на автопилоте держа лицо, что только убедило адепта в той дикой побасенке, которая разошлась в народе. Жесть. Просто форменная жесть.       Однако, если дают — надо пользоваться.       На краткий миг напустив на себя расстроенный и досадливый вид, разоблачённый молодой господин скрылся за маской притворного непонимания и попытался уйти, но кого он мог обмануть? Адепт Аньдин всё-всё успел заметить и правильно смекнуть.       Да и к тому же, будь слова ложью, любой простой мальчишка уже давно полез бы в драку с кулаками, залпами изрыгая из себя омерзительные ругательства, или наоборот раздухарился бы, распушил облезлый петушиный хвост и начал бы добавлять на ходу выдуманных подробностей. Однако Шэнь Цзю лишь принял чуть более привычного возвышенный и отстранённый вид и, точно забывшись, совершил жест, попытался закрыть лицо веером, тут же отдёрнув руку, но этого невинного движения хватило.       Все догадки, построенные на песке, подтвердились и превратились в цементный фундамент.       Едва только к ним вышел целитель, подпрыгивающий от нетерпения дежурный адепт, которому явно не терпелось похвастаться сплетнями, полученными из первых уст, махнул на прощание и почти бегом умчался обратно. Шэнь Цзю проводил его задумчивым взглядом. Это должно быть занятно — интересно будет даже узнать, куда человеческая фантазия зайдёт дальше. Спросить потом бы, не забыть, а то снова узнает о своём печальном детстве последним.       Не прошло и десяти минут, как походя осмотренный Шэнь Цзю был вовлечён в поток работы.       Веер вернулся в его руку скоро — жара только усиливалась, тошнотворная вонь пота, крови и лекарств в госпитале сменялась смрадом серы и мертвечины за стенами палатки. Дышать было решительно невозможно, и веер хоть как-то улучшал ситуацию.       Поначалу раненных тварями из Бездны было немного и, если не считать искателей проблем на свой зад, палаточный городок напоминал Собрание Союза бессмертных, где бессмертные мастера за чаем или вином обсуждали варианты закрытия пролома в Бездну, пока энтузиасты и пушечное мясо сдерживали монстров.       Последние, лишённые рассудка, вечно голодные и рвущие врага до собственной смерти твари, они чувствовали рядом настоящий пожар из энергии ян, так что лагерь пришлось растягивать в длину.       Из обитателей пиков Тяньгун он видел много адептов Байчжань, которые славились своей молниеносной реакцией, физической силой и тактическими навыками. Именно они — бойцы величайшего военного подразделения Цанцюн, обладающего наибольшей мощью — сражались в первых рядах, служа авангардом, щитом для всех остальных, а заодно и основным контингентом раненых. Смертники, безумцы и храбрецы — иначе не скажешь.       Шэнь Цзю признавал, что приуменьшить их вклад было бы святотатством.       Пик Аньдин служил трудовым фронтом, обеспечивал лагерь медикаментами, едой и иными вещами первой необходимости, а бойцов на поле боя восстановителями и эликсирами, что варили адепты Цзуйсянь и талисманами с Фуцзо. Целители с Цяньцао порой пробирались на поля боя, леча некоторых раненых прямо на месте, но обычно именно натренированные на выносливость адепты Аньдин оказывали первую помощь.       Основную же массу присутствующих в лагере составляли представители других школ. Учеников и адептов Аньдин в сами бои не гнали и обнажать мечи не заставляли, поскольку, если от них не требовалось доставлять припасы или возводить военно-инженерные объекты, им предписывалось отсиживаться в тихом местечке в ожидании, пока не понадобятся их услуги.       Данный принцип исходил из классического правила ведения войны, сформулированного ещё Сунь-цзы в «Искусстве войны»: если у армии нет обоза, она гибнет; если нет провианта, она гибнет; если нет запасов, она гибнет.       Поэтому на фронте к пику Аньдин относились с немалым пиететом.       Сам Шэнь Цзю в пекло лезть не желал, так что он всё время проводил в госпитале, помогая шиди Му Цинфана и умело уклоняясь от иных обязанностей. И, в качестве мести за стычки на миссиях и в городе, немного эксплуатируя попавших под удар дуболомов с пика Ста Битв.       Вспоминая все случаи, когда его подлавливали из слепых зон, и речи об издаваемом им громком шуме, Шэнь Цзю решил использовать свободное время и обстановку с пользой. Для этого он превратил лагерь в полигон, а адептов Байчжань — в тренажёры. До тренеров те не дотягивали.       Игру эту начали они сами, отчего-то уверенные, что этот похотливый Шэнь не ночует в общей палатке, потому что еженощно заманивает в объятия новую прекрасную заклинательницу или очаровательную служанку. Хотя на деле Шэнь Цзю ночевал в лесу — погода позволяла.       Обратить голословные обвинения в свою пользу, раздразнить болванов самому, помахав хвостом перед их наивными мордами, а затем скрыться превратилось в великолепную забаву. Будучи неплохими тактиками и горячими головами, байчжановцы не просто рыли землю носом, бегая с высунутыми языками в поисках обнаглевшего обидчика девичьей целомудренности и мужеской чести, а устраивали настоящие ловушки и засады, пока Шэнь Цзю с переменным успехом прятался на деревьях и в тупиках, лавировал в зарослях палаток, оттачивая систему зеркал и собственную реакцию, а также навыки бесшумного передвижения.       Попадаться было опасно как для гордости, так и для целостности костей, что добавляло игре остроты и авантюрности. Обычно всё заканчивалось "чуриками", в качестве которых выступал госпиталь, и где Шэнь Цзю исключительно в словесной форме клялись либо оттаскать его за хвост и содрать шкуру в следующий раз, либо пожаловаться шисюну Лю.       Шэнь Цзю на подобные заявления только фыркал и, раскрыв веер, неторопливо удалялся, находя ответ ниже своего достоинства.       Через месяц он стал замечать, что люди перестали знать о каждом его шаге, внимательность и острота реакции улучшились, а у адептов Байчжань на него выработалась аллергия и стойкая непереносимость вплоть до анафилактического шока.       Пу́гало в лице прославленного старшего адепта Байчжань пугáло Шэнь Цзю слабо, пускай оглушительные слухи о боевой доблести, отваге и героизме Лю Цингэ, наречённого Богом Войны, уже давно достигли даже его глухих ушей, так как тот был фигурой известной: в свои семнадцать Лю Цингэ уже давным-давно вышел из юношеских сборных, получил все взрослые разряды и сейчас уверенно шёл на КМС.       Кто спас группу отчаявшихся заклинателей на горном перевале от монстра?! Лю Цингэ!       Кто за ночь очистил город от восставших мертвецов, кто сразил лорда-демона, кто сейчас не вылезал из Бездны, кроша тварей направо и налево?! Лю Цингэ!!!       Кто снял котёнка с дерева и перевёл бабушку через дорогу? Лю! Цин! Гэ!       Аплодируем, аплодируем, кончили аплодировать.       Веселье кончилось внезапно. В начале осени до Шэнь Цзю привычно запоздало дошли новости, что бессмертные мастера нашли способ закрыть разлом в Бездну. Заклинатели окончательно расслабились. Опасно расслабились. Недопустимо расслабились и позволили себе такую роскошь, как празднование дня Середины Осени с традиционным любованием полной луной, представлением «Ария радужной мантии и юбки, украшенной перьями» и османтусовым вином — для тех, кто побогаче. И просто вином с лунными пряниками и плясками — для тех, кто победнее.       Шэнь Цзю в это время, привычно справляя свой день рождения в одиночестве, ушёл подальше от лагеря на холм с остовами обуглившихся кряжистых сосен. Отсюда низкая, зловеще красная луна над раскалённым пеклом дымящей Бездны была лучше всего видна. Жуя лунный пряник, он в мыслях задул торт с восемнадцатью свечками и прислонился спиной к единственному агонизирующему клёну, чьи ветки кровоточили опадающей листвой. Османтусовое вино горчило.       Из года в год одно и то же: всё так же одинока самолюбивая и гордая Чанъэ в Лунном дворце, всё тот же ветер верхи дерев колышет, кружатся сухие листья, опадая, всё тот же запах прелой сырости, — и это всё есть смерть.       На гиблом рассвете на лагерь произошёл налёт.       Высшие демоны миновали аномальную пограничную зону между царствами и устроили увеселительную охоту верхом на лунных носорог-питонах — Шэнь Цзю нашёл в этом нечто ироничное.       Сам он всё, на своё счастье, пропустил, вернувшись в залитый кровью лагерь поутру. Убитых и раненых было больше, чем живых и здоровых. Из двадцати целителей осталось двое, а из учеников и адептов Аньдин — половина. Вся нагрузка легла на плечи выживших.       Лазарет оказался переполнен, коек катастрофически не хватало, и многие больные лежали прямо под навесами, скрытые не от осенней гнили, но хотя бы от пошедших ближе к полудню ливневых дождей. Над ослабшими телами кружились мухи, и кроме них на больных никто по-настоящему не обращал внимания — банально было некому. Все оставшиеся на ногах прекрасно понимали, что попасть на койку — значит сразу же оказаться одной ногой в могиле. Когда вокруг тебя подыхают люди и ты среди них — это заражает.       Вслед за одинаковыми тварями из Бездны в царство Людей начали являться демоны.       Демоны, которых прежде никто не знал.       Некоторые раны, которые Шэнь Цзю отныне ежедневно по пятнадцать часов в сутки наблюдал, были характерны: глубокие борозды от четырёхпалых когтистых лап, выжженные полосы от слизи языка, следы трёхрядных челюстей.       Поначалу пытавшийся запоминать всё это Шэнь Цзю в итоге начал свои наблюдения записывать: облик ран, характерные признаки развития травмы, по возможности спрашивал у больных, где их ранили, как выглядел монстр или демон, что давали целители и что из этого помогало. Позже узнавал, какие в лекарствах активные вещества и можно ли их заменить чем-то в случае, если запас лекарства закончился. Большинство средств были основаны на демонических же растениях.       Внутренний литературный критик не позволял писать небрежно, безжалостно душа желание облегчить себе работу. Так что к своему неожиданному хобби Шэнь Цзю подошёл со всем энтузиазмом фаната демонологии, дотошностью экономиста и оформлением критика.       Все слабосилки, припёршиеся к Бездне ради веселья, сбежали, поджав хвосты, прорванная линия обороны выпустила демонов наружу, так что те, подобно саранче на поле, начали выжирать города и селения. Бессмертные мастера в большинстве своём также покинули Северный разлом, так как втрое больший образовался на юго-западе Поднебесной. Императорские войска, присланные из Чанъани для поддержки, только добавили проблем.       А затем по лагерю прокатились волнения.       Один из старейшин Цветочного дворца — бессмертный мастер Чжу, с которым Шэнь Цзю познакомился в лазарете, пока помогал парочке его шебутных учеников, на завуалированный вопрос, что происходит, с улыбкой ответил: «Из-за всего происходящего верхушку Союза бессмертных вызвали к императору на ковёр». — И что. Пошли. «А что ещё остаётся. Вы сами подумайте, после всего происходящего вера народа в Сына Неба пошатнулась так, как не бывало со времён захвата трона Хуан Чао двадцать лет назад. Заклинателям же выгодно, чтобы умирающая династия агонизировала как можно дольше, потому что, пади она сейчас, опять начнутся мятежи и восстания, а власть генерал-губернаторов и так слишком сильна. Реальная власть императора сегодня распространяется лишь на центральные провинции — вся остальная Поднебесная давно живёт словно при своих князьях. Уже скоро Великая Тан падёт. И мир погрузится в ещё больший хаос».       Всерьёз задумавшийся Шэнь Цзю поблагодарил бессмертного мастера за беседу и после той старался чаще заводить разговоры с иными местными заклинателями — благо образованных людей среди них было не счесть.       Праздные разговоры Шэнь Цзю ненавидел всеми фибрами души, не видя в них смысла, а лишь бессмысленную трату времени и усилий. Однако в лагере всё было совершенно иначе, чем обычно. За всю свою жизнь Шэнь Цзю никогда не видел в одном месте столько учёных, старейшин и мастеров. Никогда он не получал шанса общаться — по-настоящему общаться — со столькими грамотными и разносторонне развитыми людьми.       Без возможности просто подслушать чужие разговоры, он был вынужден наступить своей замкнутости и страхам на горло, потому что оставаться в информационном вакууме желания не было никакого. Отсутствие интернета и редкость газет вкупе с отсутствием слуха заставляло идти в народ.       Пара слов здесь, короткая беседа там.       Лёгкая улыбка — люди любят лёгких людей.       Слова благодарности и жесты уважения — люди любят, когда их любят.       Никто не будет общаться мало того что с нижестоящим, так ещё и с ходячим комком иголок и яда, так что те приходилось прятать, ведь цель была дороже средств. Быть в одиночестве в толпе Шэнь Цзю не хотел.       Благо во избежание прицельного уничтожения всех целителей и снабженцев заклинателей из всех школ, вне зависимости от положения ученик-адепт-старейшина, обязали носить одинаковую серую форму, знак отличия на которой можно было показать, только если вывернуть рукав.       Выглядела форма ужасно, потому что всё шилось на один размер. Нормальные одежды были только у лучших адептов и старейшин, что уже сводило задумку на нет. Шэнь Цзю же, не намеренный носить на себе картофельный мешок, в первый же относительно свободный вечер нашёл время и свою форму перешил практически полностью, подогнав по фигуре.       Именно из-за получившейся путаницы незнакомцы при первой встрече часто принимали его за адепта, чем Шэнь Цзю пользовался, ничуть не стремясь сразу раскрывать карты, — встречают по одёжке, провожают по уму.       А идиотом он себя никогда не считал.       Вот только много времени на короткие беседы о политической обстановке и экономической ситуации, живописи и литературе, об оружии и демонах не было — масштабы работы увеличились настолько, что перед уставшими глазами кружилась кровавая карусель. Медитировать Шэнь Цзю не умел, спать в общей спальне не мог, равно как и уходить вдаль от лагеря и ночевать в лесу, как было летом, а пяток часов дремоты на табурете и перекусы в перерывах между работой много энергии не давали.       Даже прибытие Му Цинфана прошло как в тумане.       Старший адепт Цяньцао, старейшина Му, он, пожалуй, заменил собой всех целителей разом. Сразу, как только срочные раненые закончились, Му Цинфан нашёл спящего с открытыми глазами Шэнь Цзю и, взяв его за руку своей свободной рукой, в которой не лежала неизвестная тонкая книга, увёл прочь.

~*/*/*/*/*~

ТЕКУЩИЕ СОБЫТИЯ В «БЕЗЗВУЧНОМ РЕЖИМЕ» ПРИХОДЯТСЯ

НА рубеж IX–X вв. (903 год) — ЗАКАТ ДИНАСТИИ ТАН.

ЭТО ВАЖНО!!!

ПРОИСХОДЯЩЕЕ ТЕСНО ВЗАИМОСВЯЗАНО С РЕАЛЬНЫМИ ИСТОРИЧЕСКИМИ СОБЫТИЯМИ.

      В какой реальный исторический промежуток происходят события в оригинальной новелле:

      «Побеги бамбука» — стихотворение, строчку из которого взял Тяньлан-цзюнь, выбирая имя Чжучжи-лану. Оно принадлежит поэту танской династии Лю Юйси (772–842 гг.). Значит, действие Системы происходит немного позже, ведь надо учитывать прошедшее со дня наречения Чжучжи-лана время и тягу Тяньлан-цзюня к новинкам литературы, судя по тому, что именно за ними Чжучжи-лан простаивал в очередях.       В свою очередь обычая бинтования ног у женщин ещё однозначно не наблюдается. Появление «лотосовых ножек» связывается с историей о том, как наложница Яо Нян (923–936 гг.) по просьбе императора танцевала «танец лотоса» на кончиках пальцев перебинтованных ног. Однако, согласно официальным исследованиям историков, в повседневность обычай пришёл не раньше династии Сун (960–1279 гг.).       Следовательно, события «Системы» приходятся на промежуток IX–X вв.: закат династии Тан (618–907 гг.), период Пяти династий и десяти царств (907-960 гг.) — эпоха политических переворотов в Китае — и начало воцарения династии Сун (960-1279 гг.).