Беззвучный режим

      Из миросозерцания, проникнутого философскими вопросами, Шэнь Цзю вытянуло настойчивое махание чужой руки прямо перед лицом.       На ветру трепетал шёлковый ворот одежд зелёного цвета и край бархатного плаща, изнутри подбитого белым горностаем.       Моргнув, Шэнь Цзю поднял взгляд на весело и открыто улыбающегося ему Хэ Сина. Вернее, на перевёрнутое лицо Хэ Сина, который стоял за его спиной, так что на колени Шэнь Цзю упали концы длинных лоснящихся волос иссиня-чёрного цвета, которые, очутившись в неудачном ракурсе, на корнях оказались мышасто-серыми.       Хэ Син что, красится в чёрный пятнистым орехом?       Стоп, что? Закашлявшись не столько от не до конца прошедшей простуды, сколько от пришедшей в голову догадки и резкого перескока мыслей, Шэнь Цзю нарвался на неудобный вопрос, который не смог прочитать вверх тормашками, так что Хэ Сину пришлось встать нормально и повторить: «Говорю, а ты, оказывается, и правда болеешь, я думал, это всё сплетни из числа прочих».       Сплетни… Неужели они дошли даже до обитателей Цинцзин? В северном лагере за всё время, что он существовал, ученики и адепты Цинцзин появлялись считанное количество раз, поскольку в большинстве своём сражались на куда как более жарком южном фронте, где одновременно открылись три разлома в Бездну, или же в районе Чанъани — столицу требовалось защищать лучшим из лучших.       Осознавая, что пауза затягивается, Шэнь Цзю растянул губы в подобии улыбки, почти сразу вытягивая их и тут же широко раскрывая в ответе: — Ерунда. Воздух холодный.       Поднявшись на ноги, ученик Аньдин должным образом поприветствовал шисюна. Исходивший от Хэ Сина лёгкий флёр бетеля и характерные движения челюстей намекали на то, что тот только с обеда и теперь старался освежить дыхание, точно жвачкой с ментолом. Закончив с церемониями, Хэ Син окинул его внимательным, но хотя бы не голодным и не болезненно-любопытным взглядом фиолетово-чёрных глаз, после чего, задорно сощурившись, произнёс: «Шиди Шэнь, у тебя найдётся свободное время. Цяо-цзе попросила позвать тебя. После гибели шисюна Гу она стала старшей ученицей. Цяо-цзе надеется, что ты не откажешься разделить с нами пиалу чая перед долгой поездкой».       Конечно, не откажется — не тогда, когда его официально приглашают от лица старшей ученицы Цинцзин.       Неспешно идя чуть впереди него и держа голову слегка повёрнутой, Хэ Син касался кончиками пальцев рукояти собственного недавно обретённого меча и рассказывал: «Мы как раз возвращаемся с миссии на границе, там сейчас ужас что творится, пол-отряда прямиком к Му Цинфану через заклятие Сжатия тысячи ли отправлять пришлось. Из оставшихся у многих ещё мечей нет, поэтому на лошадях и повозках добираемся, кстати, касательно меча, позволь поздравить тебя…»       Так за обменом принципиально важными и ничего не значащими репликами они пришли к месту назначения. Знакомый шатёр бамбукового цвета, украшенный вязью заклинаний, скрывал в себе сжатое пространство и встретил теплом и светом, запахом туши да лёгких жасминовых благовоний, которые доставляли только из Тянчжу.       Сбросив высокие заснеженные сапоги у порога и пройдя по застеленному бамбуковыми циновками коридору, Шэнь Цзю вышел в основную комнату, где напротив сандаловых столиков на коврах из фэндяо — куниц и горностаев — сидело с десяток давно знакомых что в лицо, что по именам учеников Цинцзин. Большинство переговаривалось, кто-то уже пил чай. Старшая ученица Цяо Мянь, чьё лицо было достаточно обычным, чтобы считаться привлекательным, читала «Книгу гор и морей». На появление Хэ Сина и Шэнь Цзю она оторвала взгляд от столбцов и, встав в полный рост, совершила лёгкий уважительный поклон гостю.       Заметившие его приход ученики Цинцзин уже не вставали, но отставили пиалы, после чего тоже приветствовали его. В чужих глазах читалось многое: тщательно скрытое в тени ресниц любопытство, недовольство, радость, презрение, уважение и ожидание чего-то явно захватывающего. Брошенные мельком взгляды, чуть прикрытые веки, лёгкие движения пальцев — знать бы, что они означают.       Согласно этикету, гостю должно было предоставляться лучшее место: лицом к югу — точно напротив хозяйского. И, несмотря на значительно более низкий статус в школе, Шэнь Цзю предложили именно его, при этом иные присутствующие сидели так, что при желании Шэнь Цзю мог бы без труда поддержать разговор с любым из них.       Привыкший замечать такие вещи с первого взгляда, Шэнь Цзю не мог не оценить подобного жеста. Равно как и того, насколько его облик не соответствует обстановке.       Сделав поклон, соответствующий его статусу по отношению к статусу старшей ученицы Цинцзин, пусть даже той было всего четырнадцать лет, Шэнь Цзю оказал ей должное уважение: — Приветствую шицзе Цяо. Счастья и процветания.       И, получив ответ, поздоровался уже с остальными собравшимися, после чего с разрешения опустился на предоставленное ему место.       Атмосфера в шатре была несколько… напряжённой.       Точно задавшись целью исправить сие упущение, Хэ Син лёг на живот под боком у нахмурившейся Цяо Мянь, а на требование сесть на своё место надул губы и валиком перекатился к смешливой Ся Фэй, которая перед этим весело подмигнула не ожидавшему увидеть её Шэнь Цзю.       Не узнать её было сложно.       Пленительная бессмертная красавица, радующая взоры живущих лишь восемнадцать вёсен, со станом, подобным побегу ивы, и глазами туманными, наполненными чувством опьяняющей неги, она держала в руках платок и робко улыбалась, но улыбка казалась шире приличного из-за уродующего её шрама от уголка губ до уголка глаза: накладывать на ещё не зажившую рану косметику пока было нельзя. Милая девушка — мягкая, хрупкая, чуть наивная. Ся Фэй была одной из его пациенток, ещё когда не была с позором изгнана с Сяньшу за испорченный лик. Шэнь Цзю до сих пор сожалел, что так и не сумел вовремя помочь ей, — успей он тогда быстрее среагировать и изготовить лекарство, распространение разлагающего плоть яда ещё можно было предотвратить.       Переведя взгляд на требующего к себе внимания Хэ Сина, она почесала давнего друга сначала за ухом, а когда тот улёгся на спину, прижав руки, как лапки, к груди, — за подбородок, в конце ущипнув за складку. Излишне комплексующий из-за своей внешности подросток, чей лишний вес был связан лишь с тем, что Хэ Сину только-только стукнуло шестнадцать, дёрнулся было, но его ухватили за якобы пухлые щёки и, растянув те, весело спросили: «Хэ-сюн, ты куда столько ешь, а. Куда столько влезает. Хочешь, чтобы тебя подали на обед адептам Байчжань вместо молочного поросёнка».       Дергающийся как рыба в сетях, Хэ Син перекатился на живот и предпринял попытку к бегству, вякнув что-то вроде: «Пре…рати». «Фэй-мэй, хватит над ним издева… мы за столом, веди себя…» «…именно, хватит надо мной изд…» — начал было Хэ Син, когда его рот банально закрыли ладонью и повалили на пол.       Дышать в шатре стало намного легче. Напряжение в позах сменилось расслабленностью. Переставшая обращать внимание на подопечных Цяо Мянь привлекла внимание Шэнь Цзю.       Аккуратно помешав чай венчиком, она начала беседу: «Эта А-Цяо рада видеть своего шиди в добром здравии. До неё дошли известия о твоих успехах как на стезе самосовершенствования, так и в области свободных наук. Прими мои поздравления и заверения в моём уважении». — Этот Шэнь… Высоко ценит заботу и похвалу шицзе.       И, переведя дыхание, продолжил: — Для меня честь быть здесь и сопро-вождать в поездке. Прошу, позаботьтесь обо мне.       Чуть кивнув, Цяо Мянь бросила единственный хмурый взгляд на продолжающих спорить между собой Хэ Сина и Ся Фэй, отчего те поутихли и сели подобающим образом. «Когда мы прибудем на Цинцзин, я подниму перед Учителем вопрос о назначении вам наказания. В каком свете вы выставляете пик Цинцзин перед нашим… гостем. Что он может о нас подумать». «Но шицзе…»       Однако Цяо Мянь на них более не обращала внимания. Переведя взгляд на Шэнь Цзю, она с толикой сожаления улыбнулась. «Прости их за эту ужасную сцену, шиди Шэнь. В такие моменты А-Цяо кажется, что она совершенно нерасторопна и недостойна своего поста».       Ох уж эта традиция принижать себя в чужих глазах. Хуже только придумывать ответ-восхваление. — Что вы. Ученики Цинцзин с вами — сотня птиц, что поклоняются фениксу.       Цяо Мянь приняла похвалу и уже пожелала было ответить любезностью на любезность, но успевшая договориться с Хэ Сином о смене мест Ся Фэй опустилась рядом с Шэнь Цзю на колени, изящно расправив подол, и обратилась к нему первой: «Вы столь аккуратны в речах, шиди Шэнь, никогда не бывало такого, чтобы вы не разглядели гору Тайшань — вы сразу видите в ней изваяние Будды».       Но, прежде чем ему дали возможность отблагодарить за комплимент, отчего-то поджавшая губы Цяо Мянь разняла их и с милейшей улыбкой произнесла: «Младшая сестрица Ся, порой этой А-Цяо кажется, что дев Сяньшу наставляют лишь в том, как цвести под Небесами, но совершенно забывают обучить их даже "Заповедям для женщин"».       Ся Фэй распахнула глаза, прижав к губам платок из тончайшего шёлка утренних заревых облаков. Нефритовые ручки слабо, но явно подрагивали. Она расстроилась, что ли? Небеса, зачем же говорить подобные вещи прилюдно? Опустив взгляд подозрительно повлажневших глаз долу, Ся Фэй отняла платок от лица, нервно сжала его и, взглянув на искренне встревожившегося Шэнь Цзю снизу вверх из-за завесы мокрых ресниц, ответила: «Старшей сестрице Цяо не стоит беспокоиться о воспитании этой ничтожной. Ведь старшей сестрице… не суждено зацвести вовсе».       О-о-ох…       За что же так?       Иные ученики Цинцзин, для которых подобный обмен любезностями являлся ежедневной рутиной и одним из любимейших способов развлечения, ничуть не изменились в лицах, сохранив благородную бледно-розовую окраску, и притворились ничего не понявшими.       Однако честь старшей ученицы это не спасло — всё же её оскорбили при мужчинах. Едва не харкнув кровью, Цяо Мянь наверняка ведь закричала: «Да как ты…»       По щеке Ся Фэй красиво скатилась слеза.       Шэнь Цзю едва внутренне не взвыл. Нет-нет-нет, только не слёзы, только не женские слёзы! Ся Фэй, ты же знаешь, что этот Шэнь их совершенно не переносит, Цяо Мянь, жестокосердная, неужели нельзя было не доводить свою шимэй до подобного?       Приняв из его рук пиалу с водой и промокнув хрустальные капли на побледневших щеках краешком платка, Ся Фэй горделиво вскинула подрагивающий подбородок и печально ответила: «Старшая сестрица так больно бьёт меня и считает, что эта ничтожная не может ударить её в ответ. Как дереву нужна кора, так человеку нужно сохранить своё лицо. Так бей эту ничтожную, топчи ногами. Но помни — я снесу твои насмешки, потеряю своё лицо, и это будет не страшно, однако твои слова бьют по доброму имени моей Наставницы, как госпожи Сяньшу, что, в свою очередь, бьёт по Учителю Вану. Одна стрела — сбито три ястреба. Не слишком ли много, старшая сестрица. Не слишком ли ты много на себя взяла, чтобы хулить Учителя Вана».       При всей своей жалости к обиженной девушке, у которой от слёз нежно покраснели веки, не оценить её ответа по достоинству Шэнь Цзю не мог.       Воистину — самое опасное поле боя, где враждуют женщины.       По его столику постучали с другой стороны. Трое учеников, недовольных устроенным спектаклем, предпочли сменить тему: «Оставь их, Шэнь-шиди. Прав был Мудзю Итиэн, когда писал в "Зерцале мужних жён", что пятый из семи женских грехов — хитрость, которой женщина руководствуется в своих поступках. Женщины часто желают зла другим, не боясь того, что при этом они увеличивают свою собственную греховность, женщины не испытывают чувства стыда перед окружающими. Только безумные сочтут всё это притягательным, но мудрые испытают лишь отвращение. Послушать наших сестриц, так "Зерцало" было написано про них. Лучше отведи от них свой взор и поделись своими изысканиями».       Вняв чужим словам, не согласившись с ними, но не желая вступать в полемику, Шэнь Цзю предпочёл отвлечься на куда как более увлекательное обсуждение демонов, которое плавно перетекло в новости о происходящем в столице, о шатающемся под императором троне и голоде в северо-восточных регионах. Из беседы всю их группку вывели слова Цяо Мянь, которые он увидел благодаря чужому совету повернуть голову. «…у нас нет ручья и вина, но разве же это помеха. Шэнь-шиди… Шэнь-шиди, ты ведь примешь участие в нашей небольшой игре». — Да.       Пришлось быстро узнать у соседа, в чём дело. Оказалось, что ученицы Цинцзин решили перевести конфликт в игровую форму. Будучи прекрасно знакомым с "Плывущей по изогнутой воде чарке" — одним из любимейших развлечений аристократов, Шэнь Цзю не раз видел, как некогда священный обряд превращается в попойку, смешанную с соревнованием в остротах и завуалированных оскорблениях или же наоборот намёках на чувства.       Ввиду недостатка времени игру, насколько возможно, упростили. Все строки, что следовали в начале, были Шэнь Цзю прекрасно известны. Однако кто знал, что, когда пиала дойдёт до него, Ся Фэй без всякого стыда и совести бросит победный взгляд на Цяо Мянь и процитирует: «Сидя напротив холодной воды, смотрю, как готовится чайный лист».       Шэнь Цзю почувствовал, как с лица сходят все краски.       Весенняя лирика Бо Цзюйи. Почему она-то?!       Не то чтобы он был против стихов о любви, дело не в этом, но последняя его попытка знакомства с творениями современной литературы закончилась тем, что он сначала запустил сборник стихов в стену, а потом под потрясёнными взглядами Му Цинфана допинал его до камина и сжёг. Впоследствии он всегда предпочитал творения Семи мудрецов из бамбуковой рощи извращениям Шести бездельников.       Пауза затягивалась. Если судить по всё более краснеющему лицу Цяо-цзе, создавалось чёткое ощущение, что Шэнь Цзю кое-кому с кое-кем изменил — не будем называть имена.       Судорожно соображая, Шэнь Цзю всё же принял пиалу, но Ся Фэй не успела своевременно убрать руки, так что юноша случайно коснулся девичьих пальцев.       Цяо Мянь закатила глаза и картинно усмехнулась. «Вот же девица с Сяньшу».       Куда как более это походило на «вот же шлюха».       За что ему это, он просто хотел выпить чаю…       Но прежде, чем Шэнь Цзю дал ответ, который отвёл бы огонь от них обоих и вернул подобие равновесия, за его спиной то ли что-то показали, то ли сказали, так что Ся Фэй вспыхнула факелом, а Хэ Син поперхнулся и перепуганно взглянул на мрачно улыбнувшегося Шэнь Цзю.       Кажется, ставки неожиданно подскочили.       Занятно. Что же, раз так…       Даже не оглянувшись, чтобы узнать, кто именно оскорбил его в спину, Шэнь Цзю принял от кипящей Ся Фэй пиалу, сделал аккуратный глоток чая, должным образом прикрывая низ лица краем рукава хуфу. Видя устремлённый на него десяток заинтригованных глаз, Шэнь Цзю ритуально сложил руки и сделал идеально выверенный благодарный поклон. Ответ, взятый из поэмы «О чае» Ло Туна, сорвался с губ чётко и легко: — Как замечателен этот чай. Его обдул ласковый ветерок и смыл росу с листьев.       Точно делая паузу, он перевёл дыхание, чтобы в следующих строках намекнуть не отводящим от него взглядов обитателям Цинцзин на честь, оказанную ими ему — ученику Аньдин, — и продолжил, с лёгкой улыбкой глядя в затуманенные глаза Ся Фэй: — Чай этот был предназначен для высокородных сановников. Как же он достиг моей скромной хижины на вершине горы.       Цяо Мянь, как старшая, едва заметно пару раз легко кивнула головой, оценивая продекламированные стихи, и лишь после этого облекла своё уважение в более однозначно трактуемую форму: подняла свою пиалу с чаем и, направив её на повторившего жест за ней Шэнь Цзю, продолжила заданную им тему: «Первая чаша слегка увлажнила ваши горло и губы; Вторая выведет вас из одиночества».       И благопристойно пригубила напиток, так что ни пиалы, ни губ не было видно. Сумевший выиграть первый бой ученик Аньдин поднял пиалу в ответ и попеременно повторил ритуальный жест с каждым, кто поднимал чашу в его сторону, запоминая их лица.       Следующий круг прошёл спокойно, однако Шэнь Цзю слишком рано расслабился: когда чаша достигла его вновь и он пригубил напиток, в пиале вместо чая оказалось вино.       Да как так-то?! Он в палатке Цинцзин, а не Цзуйсянь, так почему?!       В какой момент традиционная церемония чаепития превратилась в корпоратив?!       Шэнь Цзю моментально вспомнилось, сколько вообще-то в поэме строк и сколько пиал нужно выпить, после чего в голове пронеслось чёткое осознание того, что уйдёт он из шатра на бровях. Отлично посидели.       И чья это была идея? Добавить игре схожесть с оригиналом.       И откуда вообще на пике Цинцзин эти замечательные двойные чайники, где в одном отсеке плещется вода для чая, а в другом таится вода Цожэнь?       Горели уши. Странная реакция на алкоголь, впрочем, до чего-то серьёзней Шэнь Цзю доходил нечасто и не по своей воле, поскольку пить не умел — для этого требовалось закусывать, а ещё желательно было иметь крепкое здоровье.       Не догадываясь о том, что Шэнь Цзю не умеет пить от слова совсем, Ся Фэй приняла из его рук пиалу и попыталась её вновь наполнить, а на его судорожную попытку остановить весело ответила: «Третья чаша удалит скуку из вашего ума, Обостряя вдохновение, полученное из всех книг, которые вы прочитали».       Конечно, удалит скуку!       Любой адепт Цзуйсянь подтвердит!       К шестому кругу градус веселья в палатке возрос в арифметической прогрессии, кто-то уже даже начал посмеиваться в рукав на самой грани приличий, а сама игра превратилась в нечто странное. Ся Фэй на каждом круге вместо чая исподтишка наливала ему вино, вполне успешно продолжая поэму и играя созвучием его фамилии с «небожителем»: «Шестая сделает вас подобным бессмертным… Шэнь-шиди».       Шестая чаша вырубит этого Шэня на месте, дорогуша, ты уж прости.       И, Цяо-цзе, хватит сверлить этого Шэня взором обманутой жены! Можно подумать, Ся Фэй его секретарша-любовница!       Однако, прежде чем успевший захмелеть Шэнь Цзю дёрнулся, возникший из ниоткуда Хэ Син воздушным жестом перехватил пиалу и завершил поэму: «А седьмая чаша — это предел того, что я смог выпить».       Глоток!       И ритуальным жестом перевернул её, показывая подскочившей на ноги подруге пустое донце, как делают только выпивая вино.       Идеально выверенная смесь игривости, безупречных манер и бессловесных намёков — выпей Шэнь Цзю ту шестую пиалу, он бы поаплодировал, а так в его сознании ещё сохранялись крохи благоразумия.       В отличие от друга, расстроившаяся, что её шалость так внезапно оборвалась, Ся Фэй едва держала себя в руках и была готова бросить в Хэ Сина чайник с алкашкой, но нежданный спаситель его чести скорчил разнесчастное лицо и с видом оскорблённой невинности, которую подогревало состояние опьянения, прервал её словами: «Фэй-мэй, да разве можно. Если хочешь выбить мне зубы, возьми в руки челнок».       Многие заулыбались. Мигом считавшая контекст Ся Фэй, которой явно в голову не пришло смотреть на Хэ Сина как на возлюбленного, успокоилась и, поставив чайник на стол, с достоинством ответила: «Только если ты Сыма Сянжу. И как только Учитель терпит твой длинный язык».       На что не растерявшийся Хэ Син выгнул грудь колесом и бравурно ответил: «Всё потому, что мои слова и суждения столь же прямы и искренни, как и доклады Лу Чжи императору. Учитель знает, что мне предречено будущее второго Куай Туна и вскоре я напишу свою книгу "О кратком и вечном"».       С искренним интересом наблюдающий за развернувшейся полемикой Шэнь Цзю на последних словах мельком улыбнулся.       Талант Хэ Сина в музыке был ему известен. Те, кто был с ним шапочно знаком, были уверены, что именно в искусстве игры на цине, сяо и сэ кроется причина, по которой лорд Цинцзин держит на пике столь проблемного ученика. Шэнь Цзю же, который был с Хэ Сином уже на двух десятках миссий так точно и нередко общался с ним, знал, что это неправда.       Хэ Син прекрасно чувствовал ситуацию, без труда разрешал конфликты, унимал накалившуюся атмосферу и мог легко увести разговор в сторону. Пускай он и не был лидером или организатором, он являлся прекрасным стратегом как в жизни, так и в облавных шашках: Шэнь Цзю порой играл с ним на привалах и всегда ломал голову, прежде чем сделать ход.       Он был бы истинным учеником Цинцзин — прекрасным как в великих, так и в свободных искусствах, — если бы не его шебутной нрав.       И Шэнь Цзю бы завидовал ему чёрной завистью, если бы столь не симпатизировал и не был уверен, что без веской причины Хэ Син не причинит ему вреда.       Тем временем градус накала в комнате спал. Цяо Мянь, которая явно пила чай и осталась трезва, взяла слово: «Надеюсь, все отдохнули. Мы выдвигаемся через полчаса, все вопросы будут обсуждены уже в повозке, поэтому прошу сейчас всех начать собираться».       Встав на ноги, старшая ученица подала знак. Выйдя на свежий воздух, Шэнь Цзю почувствовал, как хмель выветривается из головы. Желая ускорить этот процесс, он набрал в ладони начавший таять на весеннем солнце снег и сжал в кулаках, пока из тех не засочилась вода. После этого, протерев лицо, он повернулся к идущему за ним Хэ Сину и спросил: — Что это было.       Заулыбавшийся подросток, в чьих руках была замечена ещё непочатая бутыль, сощурил глаза-виноградины и ответил: «Опыт. Пить холодное хойшаньское вино в прохладный день — неповторимый опыт».       Пить вино из чайника под видом чая — тоже неповторимый опыт, и Шэнь Цзю не был уверен, что желает его повторять.       Набрав ещё пригоршню снега и поводив им по вискам и шее, чтобы быстрее прийти в подобие нормы, он переформулировал изначальный вопрос: — Цяо Мянь и Ся Фэй. Что с ними. Обеими.       Замявшийся Хэ Син оглянулся вокруг и, сведя Шэнь Цзю с вычищенной тропы за палатки, глотнул вина, перед тем, как начать: «Понимаешь, тут такое дело… Ся Фэй — единственная дочь принцессы Пиньянь, племянницы императора, а её отец носит на поясе золотую рыбу и одевается в пурпур — после смерти родителей она получит все их титулы, но, поступив на Сяньшу, Фэй-мэй вдобавок получила право не выходить замуж вовсе, а если у неё всё-таки появится такое желание, её муж будет не вправе заводить себе наложниц, а сама она получит право на развод, на владение личной собственностью, на передачу детям своего фамильного имени…»       Пока Шэнь Цзю утрамбовывал на полку излишне внезапную информацию, огибая редких идущих навстречу заклинателей, Хэ Син продолжал пить и говорить: «Цяо-Цяо же всего лишь третья дочь от наложницы незначительного и небогатого чиновника шестого ранга, и пускай её семья древна и уважаема, а её старший брат в том году занял седьмое место на императорском экзамене, её саму ещё до рождения сосватали за одного повесу, чтобы из свадебных даров покрыть долги семьи. Цяо-Цяо частенько плачется, что у её жениха уже сейчас то ли семь, то ли восемь наложниц и трое сыновей. Она умна, талантлива в каллиграфии и стихосложении, в изготовлении благовоний и икебане, она честная, трудолюбивая и исполнительная, но через год Цяо Мянь исполнится пятнадцать, она вступит в брачный возраст и по настоянию семьи покинет Цинцзин, если только за неё не вступится Учитель, а для этого она должна доказать, что достойна стать внутренним адептом пика. Тогда она перейдёт из-под власти родной семьи под власть Учителя, а тот сможет расторгнуть её помолвку и найти ей более подходящую партию — почти наверняка кого-то с нашего пика».       Потерев переносицу, Шэнь Цзю взглянул вперёд и, увидев, что они приближаются к центру лагеря, увёл ещё пуще захмелевшего Хэ Сина на менее людную дорожку, не желая выставлять чужое грязное бельё настолько напоказ. «Именно из-за помолвки Цяо-Цяо изначально и мечтала попасть на Сяньшу, но её не взяли. Она потом даже бегала к шиму Илэ с просьбой о переводе, но та сказала, что у Цяо-Цяо слишком посредственная наружность и тяжёлый костяк».       Шэнь Цзю навскидку постарался представить, что в такой момент могла почувствовать девочка-подросток, над чьей шеей топором палача зависли пасынки и десяток мужниных любовниц, но всё же был склонен согласиться с госпожой Сяньшу — неземной красотой Цяо Мянь и впрямь не блистала, — а значит, шишу, шиму Илэ была прав-ва…       Стоп, а почему шиму?!       Так вот в чём дело! Вот почему Ся Фэй говорила о том, что, оскорбляя её Наставницу, Цяо Мянь оскорбляет лорда Цинцзин. Он её муж! И, будучи женатым на госпоже Сяньшу, по словам Цяо-цзе, Ван Илян совершил три поклона не с той женщиной!       Не успев вставить назревший вопрос, Шэнь Цзю был вынужден прежде дослушать распалившегося Хэ Сина: «Цяо-Цяо, конечно, расстроилась, но два месяца назад Учитель принял на наш пик Фэй-мэй. Та потеряла свои привилегии бессмертной красавицы, которыми прежде гордилась, и Цяо-Цяо, пользуясь своим старшинством и шатким положением императорской семьи, позволила себе найти это забавным…»       Тяжёлый случай.       Повисла слишком долгая пауза. И слишком драматичная. — А потом.       Вынужденный продолжить Хэ Син, судя по характерной зажатости губ, перешёл на шёпот: «Потом Цяо-Цяо узнала, что это ты лечил Фэй-мэй и почти месяц её самолично выхаживал, а она ведь так обрадовалась тем речам, что Учитель нарочно спрятал тебя от своих недоброжелателей на Аньдин до поры до времени и в этом году примет тебя на Цинцзин…»       Примет на Цинцзин?! «…и быть может, тогда Учитель организует брак…»       Шэнь Цзю зажмурился. Изо всех сил!       Спасибо, Небеса.       Просто.       Огромное человеческое спасибо.       Уже не столь внимательно досматривая пламенную историю о зависти и подлости начавшего активно жестикулировать Хэ Сина, он позволил себе хотя бы ненадолго предаться мечтам и вере в то, что уже завтра!.. Нет, нельзя погружаться в фантазии настолько глубоко. В конце концов, его связь с горным лордом Цинцзин — ложь.       Под конец Хэ Син толкнул его в бок, пытаясь привлечь рассеянное внимание, чем заслужил незаметную подсечку и падение в ближайший сугроб. С трудом поднявшись и сбив с бархата плаща снег, он с неугасшим оптимизмом спросил: «А тебе самому как, нравится Цяо Мянь. Кто тебе из них двоих вообще больше нравится. Чур, Фэй-мэй не называй, я уже три года пытаюсь привлечь её внимание».       Потрясающий выбор из одного человека. Напоминает избрание председателя в КНР.       Впрочем, Шэнь Цзю оставалось только посочувствовать: раз Хэ Син не добился взаимности за три года, его можно было считать безнадёжно увязнувшим во френдзоне. К тому же, смешно подумать, какую пятнадцатилетнюю красотку заинтересуют подкаты тринадцатилетнего хахаля? Будь Хэ Син наоборот на два года старше Фэй-мэй, дело может и выгорело бы, а так… Да и на что он рассчитывает, если Ся Фэй и правда из семьи родственников императора. Он сам из семьи генерал-губернатора, что ли?       Не говоря об этом печальном факте вслух, Шэнь Цзю послал вполне однозначно трактуемый взгляд и всё же с паузами ответил: — Фэй-цзе точно азалия — «Си Ши среди цветов». Цяо-цзе же лотос — «из грязи вырастающий, но остающийся чистым». Мне не выбрать.       Хотя на деле называть более приглянувшуюся ему Ся Фэй было неприлично, а Цяо Мянь — неприятно. Столь грубые и властные женщины, как она, Шэнь Цзю не нравились никогда.       Отчего-то покрасневший Хэ Син в следующий миг затопал ногами, так что Шэнь Цзю предусмотрительно выдернул из его руки сосуд с вином, но было поздно: «Ты бесстыжий дамский угодник, Шэнь Цзю, неудивительно, что все девы мира готовы делить с тобой подушку».       А-а?! Но прежде, чем Шэнь Цзю успел ответить, тут же выскочил вперёд на тропинку: «Помоги мне привлечь внимание Фэй-мэй. Ты же знаток встреч в тутах».       Серьёзно? Ладно, все эти слухи о его бесконечных женщинах, но неужели этот Шэнь так похож на мастера пикапа?       Однако разболтавшийся пуще прежнего от вина Хэ Син картинно взмахнул рукавом, так что его пришлось за тот рукав хватать и тащить прочь от любопытных взглядов зевак в ближайший складской барак, чтобы затем припереть выпившего побольше него Хэ Сина к стенке и смотреть, как тот с замашками королевы драмы ломает руки, едва не закатывая глаза и не падая на колени: «Любая дева, на которую ты лишь бросишь взор утром, вечером будет омывать тебе ноги. Ты гуляешь по поляне с цветами, срываешь их, но ни один лепесток не остаётся на твоих одеждах. Шэнь Цзю, знай, я тебя ненавижу. Поэтому учти, ты поедешь со мной в повозке и расскажешь…»       Разрыдавшийся на последних словах Хэ Син рухнул на пол и запрокинул голову. Твою ж мать! Плюнув на всё и уже сам выпив из горла, Шэнь Цзю вынул из рукава платок и протянул тот напившемуся приятелю. Небеса и небожители, помогите ему. Как же тяжело иметь славу бабника, при этом не зная женщины.       Осознавая, что собственный язык заплетается, Шэнь Цзю немилосердно сократил свою речь до сути: — Не ори. «Как ты понял…»       А то не догадаться — ты так рот разеваешь, что в проёме за спиной чья-то любопытная тень показалась. — Ты сказал о моём переводе. Прежде. Ты знаешь о приказе.       Понятливо округливший губы Хэ Син спешно промокнул слёзы, даже в таком состоянии понимая, что плач на морозе убьёт кожу, и чудовищно начал тянуть гласные: «По-о…е-ерь, о нём знают все, кто имеет уши».       А вот это было обидно.       Демонстративно не желая продолжать разговор, Шэнь Цзю обошёл осознавшего свою оплошность Хэ Сина и, выйдя из барака, где они тихарились, направился собирать вещи. Вот обязательно надо было уши упоминать, все, кто только может, топчутся по его ушам, можно подумать, их символическое наличие имеет хоть какой-то смысл.       Нагнавший его Хэ Син попытался было что-то произнести, но Шэнь Цзю не слушал: «Про…ти. Неудач… фор… ровка».       Чуть мотнув головой, Шэнь Цзю с пьяной обидой протянул: — Не-у-удачная. «Простишь меня».       И, зайцем выскочив прямо перед Шэнь Цзю, молитвенно сложил лапки и заглянул прямо в глаза. Демонстративно разглядывая облака и чуть нагнетая ситуацию, Шэнь Цзю всё же ответил начавшему нервничать и стремительно трезветь виновнику: — С одним условием.       Собственно, ради этого он и затеял сие представление. Лицо Хэ Сина озарилось радостью! «С одним. Да я сто условий выполнить готов». — Договорились, — поймал его на слове Шэнь Цзю и тут же сменил гнев на милость.       Не ожидавший столь внезапной смены диспозиции Хэ Син глуповато моргнул, но никто его за язык не тянул, о чём Шэнь Цзю не преминул высказаться: — Ты хозяин своего слова. Теперь с тебя… сто условий. «Да я же ввек не расплачусь, шиди Шэнь, будь милосердней, ты же хуже ростовщика».       Хо-хо! — Бессмертная жизнь длинна.       На том и порешили.       Проветрившись на свежем ветре ранней весны, собрав свои немногочисленные вещи и попрощавшись с ребятами, с которыми за это время пришлось особенно плотно сотрудничать, Шэнь Цзю получил в свой адрес самые тёплые пожелания и выражения надежды, что, раз уж он оседлал фэнхуана, пора возноситься на Небеса.       Учитывая сплетни, это должно было стать его вторым вознесением, Шэнь Цзю уповал, что небесная кара будет не столь болезненна, как её описывают легенды, и больше его уж не сбросят с Небес.       В конце концов…       Ладно, незачем строить догадки на песке, уж лучше немного подождать и узнать правду, нежели потом разочаровываться в неприглядной истине и ругать себя за пустые фантазии.       Уже сидя в повозке и редактируя рукопись, Шэнь Цзю нарвался на знатно позабавивший его вопрос Хэ Сина: «А что ты будешь делать, когда война закончится и уже не демоны будут бегать за нами, а нам придётся бегать за демонами».       Недолго задумываясь над ответом, Шэнь Цзю небрежно ответил: — Найду кого посильнее. Окручу. И заставлю носить монстров к дверям моего дома.       Сидящая рядом с Хэ Сином Ся Фэй, служившая гарантом, что его не будут пытать всю дорогу, изящно улыбнулась, элегантно пряча пострадавшую щёку так, что ту вовсе не было заметно. Чуть толкнув его своим сапожком в подошву, она заметила: «Ты само коварство».       Легонько толкнув её в ответ, Шэнь Цзю опустил взгляд обратно к записям. Так как не сама Ся Фэй сказала о своём положении за пределами Цанцюн, смысла менять своё отношение к ней Шэнь Цзю не видел, зато ясно видел необходимость в укреплении подобного рода связи и потому ответил: — Не смейся. Я тебя ещё не простил за вино. «Что сделать, чтобы простил». — Зачем тебе.       Проведя рукой по розовеющему шраму, цветом напоминающему лоснящиеся внутренности, Ся Фэй коснулась верха голенища его сапога и ответила: «Ты спас жизнь этой Фэй-эр. Не работай ты в лазарете, моё лицо сгнило бы целиком, а потом мозг разлагаться бы начал, а так ерунда».       Хэ Син надулся, чем вызвал мимолётную усмешку. Учись, студент, не ты ли просил мастер-класс по пикапу?       И прежде, чем Шэнь Цзю в очередной раз извинился, что не сумел спасти лицо девушки целиком, та снова толкнула его в подошву. «На южном фронте, кстати, гораздо позже узнали о том, как яд трёхглавой гиены нейтрализовывать. И то, когда там ребята с севера явились и о придуманном вами способе рассказали».       Оу… Вот как.       Незаметно ущипнув себя за ногу, Шэнь Цзю так и не сумел подавить рвущуюся улыбку и потому наклонил голову к рукописям насколько возможно низко.       С каждым пройденным ли волнение в груди усиливалось, тонкая ниточка связи со своим духовным оружием дрожала, натягивалась и звала его вперёд! Спокойней… Ци колебалась, сама суть тянулась туда, где его заждался клинок!       Уже вылезая из повозки, он увидел лишь брошенное вслед: «Хоть не сразу на Ваньцзянь беги, в порядок себя приведи сначала…»       Но последнее, чего сейчас хотелось, так это делать круг на Аньдин. Буквально летя по Радужному мосту и представляя, как совсем скоро он будет летать по-настоящему, Шэнь Цзю добежал до пика Десяти Тысяч Мечей, и оказалось, его там ждали не те, кого ждал он.       Горный лорд Цинцзин осмотрел его с ног до головы, после чего преградил путь.       На входе стоит фейсконтроль?       Спешно и глубоко поклонившись, Шэнь Цзю поднял глаза, чтобы увидеть прошедшийся по его фигуре взгляд, от которого не скрылось ни одно пятно на одежде, ни единый выбившийся из полупучка волосок. Губы лорда чуть приоткрылись, и впервые за все прошедшие годы Ван Илян обратился к нему: «Этот лорд приветствует молодого мастера Шэня. Как прошла поездка».       Что-то ему не нравится формулировка предложения.       Живот жгло всё сильнее, ци закипала. С трудом подавив ворочающуюся в душе злость от каждого мига ожидания, Шэнь Цзю коротко бросил: — Хорошо. Этот Шэнь… благодарит за заботу.       И уже страстно желал было подойти к вышедшему из-за ворот Вэй Цинвэю, который, по словам Хэ Сина, должен был проводить его к мечу, но было нельзя. Точно намеренно тяня время, лорд Цинцзин продолжил: «Этот лорд видит, что ты торопишься, поверь, он задержит тебя ненадолго и задаст лишь один вопрос. Если судить по твоей каллиграфии и склонности писать деловым стилем, ты, должно быть, родился в семье чиновника и часто имел дела с документацией. Насколько же хорошо ты знаешь закон, Шэнь-шичжи».       Насколько хорош… Знает закон?       Что такое? Когда он успел нарушить закон, он ведь… нет, он точно ничего такого не делал, тогда почему?..       Опасаясь того, что последует за его ответом, Шэнь Цзю сделал аккуратный шаг назад, что не укрылось от взгляда Ван Иляна, и столь же осторожно ответил: — В достаточной мере.       Ему благосклонно кивнули.       Пальцы горного лорда поглаживали потрёпанную за века рукоять меча. «Раз так… Ты должен знать, что иметь оружие рабам запрещено».       Шен Цзю замер.       Его точно валуном ударили. Размозжили голову.       Как?.. Как они узнали, откуда?! На него нашли купчую? Ему поэтому запретили уходить с Цанцюн?! Тот приказ, тот приказ не более, чем обманка! Хотели отдать под суд, а потом…       Клеймение, каторга, пожизненная каторга на копях, нет, нет-нет-нет! Нет!!!       Горный лорд Цинцзин, на чей пик Шэнь Цзю так уповал попасть, выгнул бровь, протянул руку… «Что же вы. Такой утончённый и прославленный молодой мастер Шэнь, чьё сердце выше облаков, а ни законов, ни норм приличия не знаете».       Ему что, в ноги упасть?!       Шен Цзю отшатнулся.       Губы беззвучно зашевелились, в груди клокотало, вкус железа во рту, руки прижались к заходящемуся от ужаса и ярости сердцу, он не пойдёт под суд!!! Он не хочет больше быть рабом, не хочет, не хочет, жизнь только начала налаживаться, так почему?!       Что он сделал в прошлой жизни?! Раскопал могилу?! Изувечил вдову?! Будь проклят этот мир, будь прокляты обе его души, будь проклято всё! Всё!!!       Сперва он жил словно крыса, ежечасно подвергаясь побоям и оскорблениям! Потом подобно крысе, скрывающейся в сточной канаве, которую с радостью прибьёт каждый, кому удастся её заметить. И теперь, когда ему показалось, что он идёт к своей мечте, он оказался в крысоловке!!!       Меч звал его вперёд, рассудок — назад, ци кипела, бурлила, обжигала изнутри, обваривая мышцы и нервы!       А если нет?       Дрожащие руки сжались в кулаки, что вызвало насмешку на прежде ставшем обеспокоенным лице лорда Цинцзин. Те сплетни… Его не могут просто отдать в казну Поднебесной, но могут выкупить, и тогда он весь свой век будет работать на Цанцюншань, но не как мастер, а как невольник!!!       За его руку ухватились!       Не прикасайтесь!!! «Идём…»       Никуда он не пойдёт!       Возьмёт свой меч, тот, что принадлежит ему по праву, и ноги его больше не будет на Цанцюн!!! «Упрямый мальчишка…»       Треск.       На глазах против воли вскипели слёзы.       В краткий миг показалось, точно ему во всём теле разом сломали кости. Во рту появился вкус крови, и тонкая струйка потекла из приоткрывшихся губ. Мир окрасился красным. Проведя тыльной стороной ладони по скуле, Шэнь Цзю с удивлением увидел алый развод.       А? Он что… плачет кровью?       Ноги ослабли, размытая тень перед глазами, его схватили за плечи в попытке удержать!..       Шэнь Цзю резко вытянул руку — в один удар он вложил всю силу.       Земля дрогнула. Шквальный ветер в лицо, водоворот листьев и осколки взорвавшихся деревьев, обломки камней, в которые обратились ворота Ваньцзянь!       Кровь хлынула горлом!!! Осколки костей изнутри впились в обваренные ци мышцы, разрезая тугие волокна, обжигающая ладонь легла прямо на грудь, сжимая в своей хватке едва колотящееся сердце!       Кипящий поток ци штормовой волной обрушился на вторженца, выбивая его за пределы рухнувшего на колени тела, чужие руки на плечах ослабли, дрогнули, но затем лишь сильнее вцепились в него, и в содрогающееся тело ворвалась чужая энергия, безоговорочно загоняя волны взбеленившейся от ужаса ци в русла меридианов.       Размытые силуэты в киноварных одеждах Ваньцзянь, чёткость линий кружащих в небесах листьев, покрытая глубокими трещинами бездонных разломов земля, искажённое шоком лицо Вэй Цинвэя, перепуганный Хэ Син и беспроглядный мрак в чёрных глазах горного лорда Цинцзин.       Мрак, в котором отражались алые отсветы печи.       Не отрывая взгляда от них, Шэнь Цзю так и не сумел справиться с горлом, одними губами произнося: — Я… сам решаю… Куда иду.       Удар пришёлся прямо по шее.       Подбежавший Хэ Син поддержал его под руку, кровь на щеках начала стягивать кожу, но потёкшие слёзы смазали ощущение. Разум сумел осмыслить лишь окончание обращённой не к нему фразы: «…ение ци», — перед тем как сознание поглотила тьма.