Беззвучный режим

      Устав стоять, Хэ Син запустил поисковое заклинание, которое сообщило, что, кроме них, в Библиотеке никого нет, после чего вновь опустился в обитое шёлком кресло напротив Лю Цингэ и, расправив полы дасюшэна, вдумчиво продолжил, глядя на карту: — Изначально, проникая во дворец императора под личиной евнуха Чжао, Учитель рассчитывал управиться со всем за пару недель. Максимум — пару месяцев. Однако при Цинь Ши-хуанди он не смог пошевелить и пальцем, пребывая в положении личного слуги Второго принца, в то время как Ли Сы крепко держал поводья власти. Политическая война с ним спутала Учителю все планы и с переменным успехом длилась многие годы. — Они были равны в силах? — озвучил Лю Цингэ сегодня не укладывающееся в голове предположение, на что получил краткое: — Да. Скучая, на политической арене Учитель часто играл в поддавки. Пропускал свой ход, давал фору или бросал на съедение пешку. Но играть и поддаваться Ли Сы было опасно для жизни — с ним требовалось сражаться всерьёз. Биться на пределе своих возможностей.       Закрыв глаза, Лю Цингэ позволил себе погрузиться в мутную реку времён, отрезав себя от настоящего:       Ли Сы мечтал о процветании империи, что была создана им и предыдущим Владыкой, в то время как евнух Чжао ратовал о её погибели. Его уста были смазаны мёдом, но в душе он хранил меч.       Первые месяцы после смерти отца Молодой император правил спокойно и благородно, прислушивался к главному советнику, бывшему его учителем, и следовал его советам, пока, утомившись и заскучав, не сказал евнуху Чжао, что продолжал быть его личным слугой: — Жизнь человека в этом мире проносится с такой же быстротой, как шестёрка коней над оврагом. Теперь, когда я овладел Поднебесной, мне хочется знать всё, что может быть приятно для зрения и слуха, испытать всё, от чего получает наслаждение душа. Я желаю долгие годы владеть Поднебесной! Что вы скажете об этом? — Все, о чём вы говорите, разрешается делать правителю мудрому, но запрещается правителю глупому, — подобострастно запел евнух Чжао, которому выдалась возможность оказать влияние на правителя и посадить в его разум нужные ему семена мыслей: — Я отвечу вам, за неправильный ответ можете меня наказывать. Но только очень хочется, чтобы вы задумались над моими словами. О подделке завещания покойного Владыки подозревают ваши братья и высшие сановники. А ведь все они были назначены главным советником! Вы только что вступили на престол, и стоит вам вызвать их недовольство, как они перестанут повиноваться. Боюсь, как бы тут не возникла измена. Как же вы, повелитель, при таком положении можете говорить об удовольствиях? — Что же в таком случае делать? — перепуганно спросил Молодой император, не понаслышке знавший о жестокости и хладнокровии главного советника. О том, как тот с лёгкостью избавился от его старшего брата. И какой вклад внёс в покорение воюющих царств. — Установить строгие законы и ввести жестокие казни, — лукаво ответил евнух Чжао. — Надо казнить участников заговора со всеми их родственниками. Смещайте с должностей сановников, что возвеличил главный советник, а вместо них приближайте к себе людей, которым вы доверяете. Тогда заговоры прекратятся, милости ваши изольются на всех подданных и вы сможете спокойно спать на высоких подушках, дать свободу своим желаниям и предаваться лишь удовольствиям! Иного выхода нет.       Молодой император, следуя лживому совету, изменил законы. Теперь стоило кому-нибудь из его братьев провиниться, как его по самовластному распоряжению евнуха Чжао, что стал главным дознавателем дворца, допрашивали под пытками. В итоге все принцы были публично казнены, а принцессы — разорваны на части.       Сын Молодого императора хотел было бежать, но побоялся, что за это его род будет уничтожен. Он подал отцу письмо: «Я знаю, что должен умереть, но не решаюсь покончить с собой самовольно. Как сын, я не могу считаться почтительным, как подданный, не могу считаться верным. А тому, кто не может быть верным, нет смысла жить в мире. Я прошу у вас разрешения умереть. Для меня будет наивысшим счастьем, если кто-нибудь обо мне пожалеет».       Молодой император остался решением сына доволен и весело сказал евнуху Чжао: — Что-то он уж торопится! — Ваш подданный просто предпочитает умереть, чем жить в бездействии, — услужливо ответил евнух Чжао и, пользуясь случаем, поторопил с верным решением: — Зачем же мешать ему?       Император одобрил желание сына уйти из жизни и, послав ему широкую белую ленту для почётного самоудавления, щедро распорядился выдать сто тысяч золотых на погребение.       С каждым новым днём правления молодого императора наказания становились всё строже, казнить стали за каждое, даже малейшее преступление. Простых людей убивали на дорогах, на базарах, каждый день образовывались горы трупов. Империя тонула в крови. По доносам евнуха Чжао казнили множество видных сановников — в первую очередь тех, кого в своё время за таланты продвинул Ли Сы. Советник, вынужденный бессильно наблюдать, как рушится созданная им и почившим Владыкой могущественная империя, твердил праздно живущему Молодому императору: — Мудрый путь управления, которого придерживались древние цари, — тернист, вступить на него легко, но идти по нему может только благоразумный. Повелитель, умерьте свою жестокость! Оставьте забавы!       Однако евнух Чжао подобострастно шептал императору на второе ухо то, что тот хотел слышать: — Великая империя Цинь — богатейшее государство всех времён. Если же государство богато, то повелитель может не отказывать себе ни в каких удовольствиях.       И правителя раздирало на части. Однако в более поздние эпохи запрет на вмешательство заклинателей в дела простых смертных ввели не просто так — обычному человеку вести войну против заклинателя бессмысленно. — Все доказательства обманов и подлогов, что находил Ли Сы, по щелчку пальцев Учителя обращались пеплом. Те расстояния, где Ли Сы требовалось неделями скакать, меняя загнанных лошадей, Учитель преодолевал за мгновения. И всё же Учитель говорил, что из всех его политических соперников Ли Сы был тем, против кого вести битву было интересней и опасней всего. Такого бурлящего азарта, такого искреннего страха, паники, что всё рухнуло, что его раскрыли и он проиграл, ходьбы по грани Учитель не испытывал больше никогда.       Подозревая, что евнух Чжао занимается колдовством, что тогда считалось преступлением, Ли Сы сам тайно направился к бессмертным мастерам. Там, найдя улики связи «евнуха Чжао» с сектой Цанцюн, Ли Сы удалось добиться того, что его врага бросили в тюрьму. Уже был назначен день казни. На время империя начала возрождаться, строительство дворцов было остановлено, налоги — снижены, а Молодой император — отправлен работать.       Евнух Чжао едва не лишился жизни, но всё же, по велению благоволящего ему Молодого императора, был помилован и восстановлен в должности.       Главный советник пребывал в ярости.       На вопрос, по какому основанию государственный преступник был помилован, Молодой император ответил, что евнух Чжао добился положения благодаря чистым деяниям и благородным поступкам, он продвигается вперед благодаря своей преданности. Все его уважают, как человека мудрого, а главный советник в нём сомневается? Что это значит? Чжао — человек редкого бескорыстия и могучей силы: он понимает чувства народа и, главное, — умеет угодить императору.       И всё же, находясь под огромным влиянием авторитета могущественного советника, Молодой император начал уходить из-под власти евнуха Чжао, и тот пошёл на огромнейший риск, льстиво предложив: — Чтобы Сын Неба пользовался уважением, достаточно только слышать его голос. Сановникам вовсе незачем лицезреть его. Если вы будете сидеть в дворцовом зале и, вынося решения, в чём-нибудь ошибётесь, сановники сразу подметят ваши недостатки. Это значит, что вы не сумеете проявить перед Поднебесной свой божественный ум. Поэтому, повелитель, лучше, если вы будете управлять, пребывая в запретном дворце. Поручите мне принимать все дела, и в Поднебесной назовут вас мудрейшим из правителей.       Император, несмотря на все опасения, внял совету евнуха Чжао и, запершись в запретном городе, начал предаваться увеселениям, пил и развлекался с наложницами.       Так правитель Цинь окончательно стал марионеткой в руках врага.       Ли Сы старался удержать империю на плаву, ежедневно сгорая в вале работы, несколько раз пытался дать Молодому императору советы, но тот не допускал его к себе, продолжая кутить и сваливать на бывшего учителя всё неподъёмное бремя управления государством. На севере участились нападения кочевников и требовалось достраивать Великую стену, бывшую в ту эпоху реальным препятствием на их пути, на юге множились неподконтрольные секты колдунов, а лучшие сановники империи оказались казнены по наговорам евнуха Чжао.       Всё закончилось тем, что здоровье Ли Сы подорвалось и он на мучительно долгий месяц оказался прикован к постели.       Это стало началом конца.       Те, кто подвергся наказанию через увечье, составляли половину путников на дорогах; мертвецы ежедневно скапливались грудами на рыночных площадях, лежали вповалку друг на друге. Люди из ста кланов от страха кидали косые взгляды, не смея взглянуть прямо, стояли, наступив себе на ногу, не смея ступить и шагу, дрожали, хотя было не холодно и шептались: «Говорят, что-де Небо высокое, но мы не решаемся ходить под ним не сгорбившись. Говорят, что-де Земля твёрдая, но мы не решаемся не ступать по ней осторожно, мелкими шажками... Почему применяющие законы ведут себя, как ядовитые змеи и ящерицы?».       Закон же повторял легистские тезисы, извращая смысл слов: «У любящей матери бывают испорченные дети, потому что она жалостлива — неспособна вынести их страдания в мелочах; в семье, где строгие нравы, не бывает буйных рабов».       В Цинь, чей народ разом обратился в рабство, «буйных» карали неотвратимо.       Когда едва оправившийся главный советник стал способен с трудом покидать свои покои, оказалось, что с погибающего в муках народа начали взыскивать ещё большие налоги и непомерные поборы, на которые Молодой император занялся возведением сотни новых дворцов.       Вскоре восстал весь Шаньдун со школой Байчжань, по цветущему Янчжоу прокатились волнения! Старший сын Ли Сы не мог подавить их и вместо ожидаемых сражений устраивал переговоры. Посланники двора неоднократно расследовали дела, связанные со странностями на границе, порицали Ли Сы, а его старший сын стоял на грани отстранения от должности.       Ли Сы, несмотря на свою лихорадку, повелел запрячь ему лошадь.       Он в одиночку встретился с повстанцами на середине пути к столице и, боясь начала ещё большего кровопролития, одним своим словом заставил их развернуться. Однако потушить пламя до конца было не в его силах и вскоре то начало перекидываться на весь восток.       Евнух Чжао, ставший к тому моменту хранителем императорской печати, дождавшись, когда измученный Ли Сы только вернулся из тяжёлого многодневного пути, «случайно» встретился с ним в коридоре дворца и обвиняюще изрёк: — На востоке теперь много разбойников. Хлопот у повелителя всё прибавляется, а он ещё ввёл повинности по строительству нового императорского дворца. Он собирает никому не нужные вещи. Я хотел бы отговорить его от этого, но я занимаю слишком низкое положение. Это можете легко сделать только вы, так почему вы ничего не предпринимаете?       Ли Сы, который в пути не спал ни днями, ни ночами, из-за чего его тяжёлая болезнь усугубилась, был в силах ответить лишь: — Я давно хочу сказать ему об этом, но повелитель не принимает никого и живёт во внутренних покоях. Я не могу передать ему то, что хотел бы.       Евнух Чжао милостиво предложил: — Если вы действительно сумеете отговорить повелителя, я сообщу вам, когда он будет свободен, и вы поведаете ему обо всём.       Не имея возможности связаться с императором иным способом, главный советник был вынужден согласиться. Учитель же, выбрав момент, когда император развлекался с бесчисленными наложницами, послал своего человека передать советнику, что повелитель свободен и ему можно доложить о делах. Несмотря на всё больше ухудшающееся здоровье, Ли Сы трижды являлся во дворец и приказывал доложить о себе. В конце концов Молодой император разгневался: — У меня много свободных дней, но он не приходит ко мне. Теперь же, когда я веселюсь, он лезет со своими делами! Он что, принимает меня за мальчишку?! Грубит мне?!       Только этого и ждущий евнух Чжао подпел: — Поистине, его наглость и неуважение к вам безграничны! И ещё подумайте, государь, главный советник за пределами столицы пользуется большей властью, чем вы. Его влияние вне столицы превосходит ваше. Его уважают и почитают больше вас, ему возносят молитвы о здравии чаще, чем вам! Как же такое возможно?       В итоге, едва избежавший кары главный советник был вынужден бездействовать и презрительно сказал о Молодом императоре лишь одно: «В его венах течёт лишь половина крови его отца». Евнух Чжао, для которого это оказалось идеальным случаем, на ближайшем докладе разъярённому услышанным Молодому императору изрёк: — Вы меня не спрашивали, и я не посмел вам докладывать. Старший сын главного советника управляет областью на границе со школой Байчжань и Янчжоу. Разбойники там открыто подняли мятеж, но сын советника не стал нападать на них. Я слышал, что между ними велась переписка, но это не было доказано дознанием, поэтому я не осмелился наводить справки.       Молодой император, опасавшийся огромнейшей власти и влияния Ли Сы на умы народа, немедленно послал людей расследовать и разобраться, что связывает старшего сына главного советника и бывшего генерала Лю.       Тем временем письмо, что пришло к Ли Сы во дворец, было перехвачено евнухом Чжао. Письмо от бывшего генерала Лю пестрело приказами, требованиями, просьбами и мольбами покинуть столицу, не рисковать своей жизнью, хоть раз подумать о себе, о своём здоровье, о жизни! Вернуться домой в Янчжоу, поправиться, прийти в себя и с новыми силами начать восстанавливать страну.       Хоть раз сказать, что его гложет, хоть раз сказать, что тревожит! Подать знак — и он придёт, прискачет, прилетит куда угодно в любой момент, он найдёт лекарей, он хоть богов-целителей призовёт! Позвать — он за собой армию приведёт, если потребуется!!! Вспомнить, что есть те, кто готов за него в бой пойти! Без раздумий!       Перестать сражаться в одиночку!       Обуздать своё гипертрофированное чувство ответственности!       Бросить свою обожаемую политику, которая уже угробила его здоровье и однажды сведёт его самого в могилу!       Политику, которую генерал Лю возненавидел всей душой!!!       Уже не встающий с постели Ли Сы, получивший идеальную копию послания, как прежде, яростно писал в ответ ослабевшими руками, чтобы никто не смел рисковать собой и соваться в столицу, что его жизнь бывшей уличной крысы не значит ничего, если опасность нависла над семьёй, близкими и речь зашла о спокойствии всех в Поднебесной.       Он останется в столице. Один.       И сделает всё от него зависящее ради всеобщего блага.       Однако то — последнее — так и не отправленное письмо было уничтожено. К императору же на стол легло письмо из Янчжоу.       Утром император повелел заковать своего бывшего учителя в цепи и бросить в тюрьму.       Разжалованный главный советник обвинялся в том, что собирался поднять мятеж. Его старший сын, которого хотели арестовать на границе, был отбит воинами Байчжань и спрятан за неприступными стенами их школы на горе Тайшань — всё это лишь укрепило истинность выдвинутого обвинения. Все родные и приверженцы Ли Сы, что не сумели скрыться, были арестованы.       Учитель вёл допрос Ли Сы сам.       В первый же день дал ему более тысячи ударов плетью, но не позволил умереть, однако едва живой советник упорно не признался в совершённых им преступлениях, не соглашался наговаривать на себя и на близких, отчего пытки продолжились…       Пальцы недвижимо слушающего Лю Цингэ были ледяными.       В голове шумело, её точно стянуло тугим обручем. Он уже давно не видел окружающей его действительности.       Вместо строк выученного наизусть чужого жизнеописания в ушах, словно наяву, звучал отражающийся от каменных стен тюремной камеры, охрипший, измученный голос, всё такой же твёрдый, с нотками циничности: «Признаться? Хорошо, я признаюсь. Прежде земли Цинь не превышали и тысячи ли в окружности и в войске было всего несколько тысяч человек, но я собрал способных людей, тайно обучал войско, совершенствовал управление государством. В результате царство Чжао было разгромлено, Ци и Чу — уничтожены. К владениям Цинь были присоединены все воюющие царства, а циньский князь стал именовать себя Сыном Неба. Может быть, в этом заключается моя первая вина? Теперь циньские земли стали обширными, и благодаря этому могущество Цинь стало очевидным. Может быть, в этом кроется моя вторая вина? Я назначал сановниками лучших людей, старался повышать их, укреплять в них привязанность к императору. Может быть, в том моя третья вина? Я укрепил алтарь династии, отстроил храм её предков и всегда старался прославлять мудрость Владыки. Может быть, в этом моя четвертая вина? Я упорядочил меры веса и длины, привёл к единству письменность и распространил их по всей Поднебесной! Может быть, в этом таится моя пятая вина? Я устроил дороги, провёл судоходные каналы! Может быть, в этом моя шестая вина? Я смягчал наказания, снижал поборы! Я старался добиться уважения к императору со стороны народа!!! И люди почитали почившего Владыку, до самой смерти не забывали о нём… Может быть, в этом моя седьмая вина? Так скажи, провинностей моих достаточно, чтобы меня казнили?!»       Яростный крик звучал в голове. Сумрачным эхом отражался от влажных стен тюрьмы. Пробирал до дрожи. Слова невиновного, осознающего свою судьбу, близкую смерть, но не теряющего гордости, несмотря на все пытки и истязания. — Поднебесная и правящая династия умирали в агонии. Сгорали и тонули в крови. И Учитель осознал, что настало время последнего этапа его плана: возведение на трон Дракона нового правителя.       Кандидат был намечен давно.       Бывший генерал Лю, известный в молодости своим безудержным нравом и бешеным темпераментом, с годами усмирил его. Направил в полезное русло и обратил животворящим источником.       И тогда к нему, не знавшему ни сна, ни покоя, явился бессмертный мастер Ван со священных гор Куньлунь, что горестно поведал страшную весть! Главный советник Ли Сы безвинно брошен в тюрьму! Его истязают огнём и железом уже множество месяцев! А его старший сын, прежде надёжно скрытый за стенами школы Байчжань, жестоко убит неизвестным!       Больше бездействовать Лю Бан не мог.       Началось восстание!       Штурмуя города, генерал Лю обещал жителям сохранить их жизни, а сановникам — должности. Своё слово он сдержал. В результате города один за другим стали сдаваться повстанцам и генерал проходил сквозь них без жертв среди невинного населения, без единого пятнышка крови на светлых доспехах! Мужчины при виде генерала уважительно били себя в грудь, а женщины не могли сдержать слёз восторга и забрасывали его цветами!       За ним шла школа Байчжань, повстанцы стекались со всех концов империи!       Всюду, где проходили отряды Лю Бана, было запрещено грабить, брать в плен и обращать в рабство. Жители Цинь ликовали и наперебой угощали повстанцев последним мясом, поили вином. Но генерал Лю отказался от всего этого, приказав своим воинам не принимать даров. Он сказал: «Налоги сейчас непомерны, люди живут впроголодь. Ни к чему ещё больше утруждать народ» — ничто не должно было пострадать, люди не должны были стать обречёнными на прозябание.       Немного подумав, Хэ Син добавил: — Или он не желал править разорённой страной.       Лю Цингэ нахмурился.       Ему казалось, обе эти причины были важны, но второстепенны. Если Лю Бан мчался сквозь всю Поднебесную на помощь другу, как он мог походя уничтожать то, во что Ли Сы вложил все свои силы и душу? То, ради чего Ли Сы отдал жизнь.       Учитывая его дальнейшую политику, эта причина имела место быть.       Однако от следующих слов сказителя тело сковало, по спине повеяло холодком. Хотя, казалось бы, в библиотеке и так было холодно до дрожи во всём теле. До тошноты.       До ужаса. — Желая ускорить происходящее и мотивировать генерала Лю, который узнал, что виной всему стало его письмо, Учитель перешёл к ещё более решительным действиям. Одной рукой он лил воду, а другой разжигал пожар.       Главный советник, чьи показания с допроса подменили, был казнён на площади перед дворцом путём четвертования.       По закону Цинь, Ли Сы вырвали руки и ноги.       Бессмертный мастер Ван явился к предводителю повстанцев и поведал ему и всему войску о произошедшей трагедии, о безвинной смерти повсеместно уважаемого главного советника. В качестве жеста верности бессмертный мастер Ван преподнёс едва дышащему Лю Бану бесценные рукописи советника Ли Сы, которые ему удалось ценою немалых усилий спасти от уничтожения!       Он щедрой рукой подлил масла в пожар восстания, что с новой силой охватило империю! Огонь взметнулся до Небес!!! Поднебесная вся окрасилась багрянцем!!!       Кровавый дождь хлестал по ставшим угольями пожарищам городов и деревень, в небе носились пахнущие кровью тлетворные ветра! В то время к Молодому императору, что наконец осознал масштабы происходящего и боялся генерала Лю больше морового нашествия, явились переодетые повстанцами люди евнуха Чжао, которые вынудили падшего Сына Неба перерезать себе горло. Так император и сделал. Вскоре евнуха Чжао в ярости убил следующий вошедший на престол император, а бессмертный мастер Ван, поддавшись уговорам, смилостивился и окончательно присоединился к войску повстанцев, помогал им, наглядно показывал и доказывал бесконечные возможности пути самосовершенствования, раздвигая воды рек, обращая горы песком и прокладывая дороги в облаках.       С обнажённым мечом в руках Лю Бан подошёл к стенам столицы! Войдя в сердце империи Цинь, он немедленно отдал приказ, чтобы город не был тронут, а казну, хранилища с драгоценностями и кладовые опечатали от разграбления.       Правящий тогда император, что осознавал безнадёжность своего положения и был наслышан о высоких моральных качествах генерала, на простой повозке, держа в руках печать и регалии Сына Неба, добровольно сдался. Некоторые повстанцы предлагали казнить отрёкшегося императора, но принявший престол генерал Лю отчеканил: — Убийство человека, который уже покорился и сдался, недопустимо.       Однако не прошло и месяца, как отрёкшегося императора нашли мёртвым. На нём прошлая династия Цинь прервала свой род.       Переносить столицу в прекрасный, но далёкий Янчжоу, клановую резиденцию рода Лю, с самого начала не стали и ограничились другим ближайшим городом к столице Цинь. Им оказался Чанъань — ныне грандиозный и крупнейший в Поднебесной город, что оставался столицей по сей день.       Первый год правления новой династии Хань бессмертный мастер Ван милостиво согласился помогать императору Лю Бану, а через год на семидесятилетие его щедро одарили богатейшими землями Хотана, полными золота и нефрита. На прощание бессмертный мастер Ван сказал императору Лю: «Вы весьма проницательны. И моя помощь вам ни к чему».       Открыв глаза и сощурившись от ударившего в них света сегодняшнего дня, едва способный дышать Лю Цингэ сжал подлокотники кресла до хруста древесины и процедил: — После всего сотворённого он ещё и получил награду. Ушёл безнаказанным.       Отвёдший взгляд Хэ Син, чьё лицо точно расплывалось в дымке, негромко ответил: — В любом случае на трон Дракона взошли твои предки, которые правили новоявленной империей Хань дольше всех остальных династий, а народ Поднебесной по сей день зовёт себя ханьцами, — всё же на высокой ноте закончил Хэ Син повествование.       Лю Цингэ не слишком впечатлило окончание речи.       Генерал Лю выиграл все битвы, но проиграл войну. Он покорил империю, но не смог спасти того, ради кого начал дело.       К тому же клан Лю правил Поднебесной настолько давно, что из всех ныне живущих бессмертных мастеров Цанцюншань те времена застал лишь Ван Илян. Бахвалиться тем, что некогда его роду принадлежал Небесный Мандат, Лю Цингэ не видел смысла. Нужно быть уважаемым за свои деяния, а не ссылаться на заслуги предков.       Однако забывать те заслуги недопустимо.       Лю Цингэ знал, что именно бессмертный мастер Ван возвёл на трон Дракона клан Лю в обличье империи Хань, что поглотила огромные земли Цинь и правила многие века, но не знал, каким образом. Какой ценой. Какой кровью.       Хэ Син, глядя на его хмурое лицо, уже не с таким запалом добавил: — Сам Учитель не особо любит эту тему поднимать, вернее, вообще не любит, но зато на лекциях он рассказывал, что ханьские императоры подняли на щит идеологию конфуцианства, — продолжил ученик Цинцзин наверняка чужими словами и слово в слово процитировал слова с той лекции: — «Краеугольными камнями империи Хань под началом рода Лю были провозглашены конфуцианство, учёность и гражданская служба, продвижение по ней впервые стало основано не на знатности, а на образованности и на успешном прохождении череды экзаменов, которые применяются по сей день». — За создания которых ратовал Лю Бан, что взял за основу идеи Ли Сы, — кивнул Лю Цингэ. — И отлаженная система до мелочей продуманной бюрократической администрации, созданная Ли Сы, тоже жива по сей день.       Да, при Лю Бане Поднебесная начала возрождаться, точно феникс из пепла. Воспарила в Небеса.       Император новой династии отменил безжалостные законы Цинь, введённые Ли Сы, облегчил бремя налогов и повинностей, наложенных евнухом Чжао, однако циньское административное деление и бюрократическая система управления, а также большинство экономических установлений империи Цинь остались в силе. Бесчисленные творения Ли Сы, созданные им во благо народа, были сохранены, его неоконченные разработки — завершены и получили жизнь.       Умер человек — живы его деяния.       Творения Ли Сы дали завязи бутонов в годы быстро отгоревшего правления империи Цинь, выпив из своего создателя здоровье и жизнь. Напоенные его кровью, они пышно распустились в мирную эпоху правления империи Хань, и по сей день их корни переплетались в костях века назад сгинувшего учёного, а плодоносные ветви прорастали в бесчисленных областях наук и политики.       Глядя, как Хэ Син сворачивает в трубку ожившую на глазах карту, что всколыхнула события далёкого, безвозвратно ушедшего прошлого, Лю Цингэ глухо добавил: — Вся история похожа на замкнутый круг. Прошло больше тысячи лет, а ничего не изменилось.       Запрокинув голову, Хэ Син мечтательно добавил: — Человеческие души бессмертны и имеют свойство перерождаться в колесе Сансары, — и, широко улыбнувшись, завороженно продолжил: — Философ Цзоу Янь писал о цикличности истории. Подумай, что мы имеем сегодня? Война, прежде объединённая страна дробится на части, точно во времена Воюющих царств! Словно колесо Сансары завертелось в обратную сторону и мы находимся в начальной точке Пути.       Вот именно что. В начальной.       А сколько ещё идти и что ждёт впереди — неизвестно.       И теперь Лю Цингэ волновал один немаловажный вопрос: — Откуда тебе так много известно? Это не та информация, которую можно узнать из книг.       Поднявший невинный взгляд к потолку Хэ Син покорно и молча отодвинул горло одежд и бинты под ними. На бледной коже под ключицами отчётливо стал виден совсем свежий ожог-клеймо, с высеченными до крови сигулами. Сожжёная до мяса и белеющих рёбер кожа по краям раны ещё сочилась сукровицей. — Учитель нанёс мне печать Сомкнутых уст.       Потрясённо глядя на багрящееся клеймо, Лю Цингэ уже открыл было рот, но, замерев, невероятно предположил: — Ван-шибо поставил тебе Печать наживую?       Криво и болезненно улыбнувшийся Хэ Син закрыл один глаз и поправил бинты с воротом, возвращая те на место, после чего дал ответ: — Учитель сказал, что это необходимо, раз я не умею держать язык за зубами. И если хочу в будущем стать адептом Цинцзин, для меня самого безопасней всего будет высечь печать, пусть даже и наживую. Если же нет, мне будет безболезненней самому перерезать себе горло. Когда я сконденсирую золотое ядро, Печать можно будет снять и я принесу Клятву, но до засекреченной информации меня всё равно вряд ли допустят.       Ответить было нечего. Обычно Клятва Молчания представляла собой абстрактную печать на золотом ядре заклинателя, который владел слишком опасными знаниями. Для её получения требовалось хотя бы войти в стадию конденсации ядра. Её имели старшие адепты, разведчики, контрразведчики и все те немногие, кто работал с засекреченной информацией.       Старшие адепты — ещё не горные лорды, а лишь их наследники. Нередко ещё слишком слабые, чтобы за себя постоять перед лицом старейшин иных школ. Для того, чтобы через них не ушла информация с Собрания лордов или сведения из закрытых отсеков Библиотеки и архива, засекреченная информация, к которой они получали доступ, они приносили достаточно безопасную Клятву Молчания.       В большей мере она охраняла их самих: прежде бывали прецеденты, когда, не сумев взять в плен горного лорда, враги Цанцюншань шли по более простому пути и похищали старших адептов, из которых под пытками или заклинаниям, что чаще, выбивали нужную информацию. Однако, связав свои уста клятвой, наследники горных лордов не могли произнести ни единого лишнего слова ни при каких обстоятельствах. Обсуждать любые темы старшие адепты могли лишь друг с другом, горными лордами и теми адептами да старейшинами, что также принесли Клятву.       Изобретённая Ван Иляном печать Сомкнутых уст была усовершенствована его лучшим учеником — первым молодым господином Ци, старшим сыном лорда Байчжань и Госпожи-основательницы Сяньшу, — который в годы на Цинцзин создал структуру Клятвы Молчания.       Это упразднило широкое использование Печати, которая делала то же самое, но была куда как менее безопасной, болезненной и всерьёз била по духовной системе заклинателя. Однако ни Клятва, ни Печать не отменили куда как более древнего и не менее действенного способа, что довлел над адептами: то, что семьи всех, кто работал с засекреченными данными, жили на пиках Тяньгун. И де-факто негласно были заложниками школы. Неженатых или не желающих перевести свои семьи за стены Цанцюн не допускали до подобной работы. А в отдельных случаях даже требовалось наличие сына.       Для всех иных адептов — просто рядовых адептов, — которые были вынуждены искать дома для своих семей в городе и пригороде у подножия Тяньгун, это казалось наивысшим благом, ведь в большинстве своём правом жить вместе с семьёй в личном небольшом поместье на Цанцюншань обладали только старейшины пиков — лучшие адепты, давно сформировавшие золотое ядро, работающие на школу не одно десятилетие и заслужившие почёт и уважение в обществе бессмертных.       Лишь после принесения собственной Клятвы Лю Цингэ вообще узнал о ней, о наличии в школе отрядов разведчиков и контрразведчиков на Цюндин и Сяньшу, о том, сколько на самом деле на Цюндин отделов аналитики секретных данных, а на Цинцзин — архивов с закрытым доступом.       Он точно знал одно: на Байчжань ничего подобного не было.       Хотя было даже на Аньдин: закупка засекреченных объектов. И несколько лиц, которые на них специализировались.       В месяц принесения Клятвы Лю Цингэ казалось, что школа Цанцюн, которую он знал прежде, — не более чем белоснежная, освещённая слепящими лучами солнца вершина айсберга! Айсберга, чья огромная подводная часть чем глубже, тем сильнее погружается во всё большую тьму и холод.       Искоса наблюдающий за ним Хэ Син, и правда бывший самым большим болтуном, которого Лю Цингэ только знал, многозначительно поиграл бровями. — Думаешь, мироздание несправедливо?       На что Лю Цингэ непререкаемо отчеканил: — Да. Тот белоглазый волк, что обратил Поднебесную Бездной, сам должен быть сброшен в неё. — Ага, а толкнёт его туда переродившийся Ли Сы со словами: «Это карма!» — вставил расхохотавшийся Хэ Син.       Однако Лю Цингэ не видел повода для смеха.       Быстро осознавший обстановку Хэ Син унялся и, кашлянув, нарочито небрежно предложил: — Хочешь знать, чем всё закончилось для Учителя? — Будто бы это неизвестно. Бессмертный мастер Ван удалился в Хотан и, создав в горах Куньлунь свою школу, занялся самосовершенствованием.       Хэ Син насмешливо изогнул губы; сощурил тёмные глаза с мистическим фиолетовым подтоном. Его по-прежнему смазливое, но приобрётшее заострённые черты лицо казалось по-лисьи хитрым.       Лю Цингэ впервые за всю беседу вгляделся в знакомого детства новым взглядом, никак не понимая, как смог настолько ошибиться: в последний раз он видел этого балованного неженку, который ревел от уколотого шиповником пальца, в первые месяцы войны, когда тому было всего четырнадцать, но сейчас, спустя два года, Хэ Син внезапно оказался уже… нет, не другим человеком. Выросшим — да. Изменившимся. Всё таким же кошмарно болтливым — настоящей находкой для шпиона, — но значительно более наблюдательным и умным. Вернее даже будет сказать — хитроумным. — Ты не знаком с Учителем? — протянул Хэ Син, подперев висок рукой и наклонив голову. — Не знаешь, что он и месяца не способен находиться на одном месте? Лю Цингэ, ты же столько всего знаешь и понимаешь, так чего сейчас завис? Всерьёз считаешь, что Учитель просто заперся в Хотане и занялся уединённым самосовершенствованием? Добровольно?       Лю Цингэ задумался. А ведь правда. Бездеятельность для Ван Иляна была подобна тягчайшей пытке, так почему?.. Почему он прежде не обращал внимания на это?       Осознающий ход его мыслей ученик Цинцзин засмеялся и, не в силах сдержать плутоватую улыбку, сбросил туфли на пол, после чего подтянул ноги под себя и задал новый вопрос: — Ты знаешь, что Учитель стал во главе пика Цинцзин триста лет назад. Знаешь, почему так поздно? — У Ван-шибо была своя школа, он не желал становиться главой раньше, — озвучил Лю Цингэ официальную версию. — Неправда. Он жаждал встать во главе Цинцзин и продолжить свои неоконченные в годы обучения исследования, но не мог.       И продолжая плутовато улыбаться да щуриться, протянул: — Ты знаешь, почему всё, что известно о жизни Учителя, — это спасение им Библиотеки больше тысячи лет назад и последние триста лет его жизни, когда к власти пришла Великая Тан? Ты знаешь, почему повисшие между ними восемьсот лет никто не вспоминает?       А ведь точно…       Восемьсот лет! Куда они делись? — Потому что сегодня почти никто не знает, что было в этот промежуток. Почему бессмертный мастер Ван не появлялся в Поднебесной. Вернее — все, как и ты, уверены, что ему это было неинтересно и он занимался одиночным самосовершенствованием в великих горах Куньлунь. Хочешь, расскажу правду и восстановлю твою веру в закон кармы? — Не боишься?       Хэ Син махнул холёной рукой. — Тебе не страшно, от тебя информация больше никому не просочится. За это я тебя и уважаю.       Долго не думая и не собираясь с силами, Лю Цингэ с разбегу ухнул в пропасть: — Рассказывай.       Опустив ноги и надев туфли, зачем-то отойдя к одному из бесчисленных стеллажей, насвистывающий себе под нос Хэ Син пробежался длинными музыкальными пальцами по деревянным табличкам и внезапно направил поток ци в одну из них. На месте таблички материализовался какой-то шёлковый свиток. Подошедший Лю Цингэ не сразу поверил своим глазам. — Что это? — Картина эпохи заката империи Цинь и воцарения на престоле династии Лю. «Судилище над тёмным божеством».       Взяв живопись в руки, точно ядовитую тварь, Лю Цингэ спросил: — Почему она всё ещё не уничтожена?       Хмыкнувший Хэ Син с уважением ответил: — Это подарок лорда Бая. На память. Вернее будет сказать, для того чтобы Учитель кое-что не забывал. Когда Учитель и Бай Ижэнь особенно сильно враждовали, тот смог найти очень многое о прошлом Учителя, в том числе эту картину. Если что, это копия — настоящая у лорда Бая.       На живописи был изображён… Ван Илян.       Только моложе. Значительно.       Лю Цингэ потрясённо всмотрелся в давно знакомые черты, всегда бывшие такими спокойными и порой насмешливыми. На картине спокойствия и ехидства не было и в помине. Искажённое от ярости молодое лицо бессмертного дышало бешенством и одновременно восторгом, упоением, хотя весь он был закован в цепи. Сзади высилась Гора кладбищ — и Лю Цингэ казалось, она сложена из трупов, — а вдали бушевали мёртвые пески Пожирателя караванов.       Чёрные глаза судимого тёмного божества — сегодня бывшие тлеющими угольями с редкими искрами — полыхали раскалённым багрянцем и выжигали клейма на каждом смотрящем.       Стоящий за его плечом Хэ Син пояснил: — Ли Сы перед смертью сделал так, что об истинной личности евнуха Чжао и каждом его шаге стало известно всему миру цзянху. Имелись неопровержимые доказательства. Ли Сы нанёс фатальный удар уже после собственной смерти чужими руками.       И спрашивается после этого, кто из них смеялся последним?       Кто победил? — Учителя заточили в Хотане. Вокруг оазиса установили мощнейший энергетический купол, который запер сильнейшего заклинателя на тысячу лет и превратил город в тюрьму для бессмертного. — Ван-шибо очень легко отделался, — глухо произнёс Лю Цингэ и отдал жгущую руки живопись Хэ Сину, который спрятал её вновь на самом видном месте. — Изначально Учителя должны были казнить через линчи и уничтожить душу, но в итоге ограничились домашним арестом в Хотане, даже не запечатав золотое ядро и не ограничив в видах деятельности. — Почему?       Ответ был весьма доходчивым: — Учитель великолепный стратег и более того — он умеет убеждать. Разными методами.       Кто бы сомневался. Подкуп и взятки, угрозы и уговоры, шантаж и убийства — вот те самые «разные методы».       Наставительно подняв палец вверх, Хэ Син с чувством поведал: — Во-первых, практически вся литература Поднебесной оказалась заперта в Хотане, а император Лю Бан повелел книги сохранить, и Учитель использовал их в качестве платы за отмену казни. — А отнять Библиотеку не могли?       Хэ Син яростно замотал головой, так что шпильки зазвенели на весь зал. — Учитель тогда наложил заклятие, которое при его смерти развеяло бы книги в пыль. Так южные колдуны оказались у самого Учителя в заложниках, были схвачены за горло и вынуждены сохранить ему жизнь. Дальше проще. Было решено устроить суд…       Брови Лю Цингэ поползли наверх. Суд против человека, который, указывая на оленя, говорит, что это лошадь, и ему все верят?       Судьи тогда явно совершили фатальную ошибку — не заткнули Ван Иляну рот. — Тогда его собирались приговорить к погребению заживо под горами Куньлунь и уничтожению золотого ядра. Однако Учитель превосходный оратор, и во время суда ему удалось объяснить свои мотивы, поведать о годах страданий и трагедии Чанпина, семьи жертв которой тогда были живы и скорбели. В итоге некоторые в конце речи предлагали его вовсе выпустить и чествовать как героя. Так наказание смягчили до пожизненного одиночного заключения в самих горах Куньлунь с запечатыванием золотого ядра. — Но? — Но, пока это дело решалось, Учителю удалось прямо из места заточения связаться с правящим императором Лю Баном, который не знал о происходящем, и убедить его легализировать колдовские секты.       Да… Ставшие из гнусных колдунов почтенными заклинателями бессмертные не могли не учесть сей эпохального размера взятку, преподнесённую каждому из них на нефритовом блюде и позволившую выйти из тени, чтобы действовать открыто. Более того — официально. — В итоге приговор смягчили до ареста в Хотане. В следующие годы Учителю удалось убедить заклинателей в своей исключительной полезности и лояльности к нынешней власти. Более того, он пообещал при необходимости помогать своими скудоумными советами, которые уже тогда ценились на вес золота. Срок его заточения был ограничен тысячелетием.       Слов нет.       Начав с жесточайшей казни без права на перерождение, Ван Илян завершил суд над собой домашним арестом, а к концу заключения стал полновластным Владыкой города-государства Хотана, одним из богатейших людей, таинственным бессмертным мастером, что занимается уединённым самосовершенствованием и лишь изредка одаривает смертных и заклинателей своим мудрым советом! Ван Илян обменял бескрайнюю силу своего разума на комфорт, свободу действий и возможность дальнейшего самосовершенствования.       Однако золотая клетка с нефритовой жердью есть клетка.       Быть восемьсот лет запертым в единственном городе, вынужденным искать лазейки, действовать через других людей, кропотливо вымарывать своё имя из памяти бессмертных и анналов истории, где то было писано кровью. Обелять его. Переписывать историю.       Отчего-то подумалось, что Ли Сы, бывший прямым виновником многовекового заключения своего врага, с этого очень долго и с упоением смеялся бы.       Он победил.       Это была посмертная, но чистая победа. Ли Сы, будучи простым смертным, выиграл у заклинателя — бессмертного невероятной силы. — Однако за несколько лет до падения династии, что предшествовала Тан, император неизвестно зачем начал устраивать войны с Когурё, — сыграл голосом Хэ Син, — неизменно проигрывал и снова собирал силы для новой войны. Когда его династия пала, в Поднебесную пришли сеятели. Ситуация тогда была ещё хуже, чем сегодня. Купол над Хотаном к тому моменту ослаб, потому как его не подпитывали. Старейшина Ван на вопрос молодого поколения, что это за купол, неизменно отвечал, что он не желает видеть на своих землях чужаков и потому воздвиг этот купол и оградил мир от своей школы и Библиотеки.       Невольно усмехнувшийся Лю Цингэ прямо услышал голос своего шибо: «Вы меня заперли? Это я от вас заперся!» Играть фактами, переворачивать всё с ног на голову Ван Илян умел великолепно. — Заклинатели неоднократно просили убрать его, а не получая согласия, потихоньку начали купол уничтожать. Учителю оставалось лишь терпеливо ждать. В итоге несколько нестандартно мыслящих адептов Цинцзин, прежде бывших в Хотане и оставшихся под впечатлением что от хозяина города, что от его владений и Библиотеки, пробили в барьере брешь. Ударить по той изнутри и окончательно разрушить купол Учителю не составило труда.       И Ван Илян спустя века заключения обрёл свободу. — Он двинулся на поле боя, но в первом же сражении встретился с тогда просто лекарем Баем.       Соединив две кромки известных ему историй, Лю Цингэ наконец осознал, почему Ван Илян прямо на людях совершил попытку убийства будущего лорда Цяньцао: прошлое настигло его в первый же день новой жизни. Однако к тому моменту уже никто не смел выдвигать против него обвинения.       Теперь даже было интересно: скоропостижное и весьма своевременное для Ван Иляна самоубийство прежнего лорда Цинцзин — это совпадение? Или?.. — Как ты можешь, зная об этом, говорить с подобным благоговением? — спросил Лю Цингэ, на что Хэ Син в экзальтации запищал: — Ты шутишь? Это же потрясающе! Получать наставления у подобного человека — подарок Небес! Да я бы ни за что не променял Учителя ни на кого другого!!!       Экстаз в голосе выбил из мыслей все доводы. Впрочем, ладно, ведь Хэ Син в итоге так и не ответил на главный вопрос: — Так откуда тебе так много известно? Не как тебе позволили с этими знаниями жить, а откуда ты их получил?       Хэ Син чутка самодовольно протянул: — Мне довелось побывать в Хотане и я нашёл энергетические следы разрушенного купола. Позже я реконструировал заклинание, что его изначально создало, откопал в разделе архаики библиотеки Фуцзо схожее заклинание, а затем, сопоставив их, убрал из вязи впоследствии вплетённые ложные сигулы и обнаружил, что изначально барьер защищал то, что находится извне от того, что скрыто внутри, а значит, купол возвёл не Учитель. Потом я изучал историю по различным источникам. Сопоставлял факты. Анализировал. Аккуратно уточнял детали у старейшин пика, что пришли на Цинцзин ещё из бывшей школы Учителя. Читал императорские архивы. Архивы из нетронутой библиотеки Байчжань, которые сейчас частью хранятся у моей семьи. И делал выводы! А потом пошёл к Учителю и прямо спросил о том, верные ли выводы я сделал. — А тот что? — А тот улыбнулся и вечером выжег мне Печать.       Что и следовало ожидать: наивный образ болтливого и избалованного неженки с грудой шпилек в причёске заставил Лю Цингэ забыться. Забыть, что идиотов на Цинцзин нет, но есть те, кто лучше всех в Поднебесной умеет пользоваться информацией и мыслить. Зачастую весьма нестандартно, как и их учитель. — Тебе не позволят покинуть Цинцзин с такими знаниями. Ты понимаешь? — Вполне, — довольно подтвердил Хэ Син, водя пальцем сквозь ткань по месту, где была выжжена Печать. — У меня два пути: в адепты Цинцзин или в гроб. Я всё ещё рассчитываю на первый!       По ступеням послышались шаги поднимающихся и шелест шелков. Зазвучал мягкий и сильный голос, точно клинок в тяжёлых парчовых ножнах: — Шиди Ци, это политика. В политике нет людей, а есть идеи, нет чувств, а есть интересы. В политике не убивают человека, а устраняют препятствие, только и всего. В том числе поэтому я всегда предпочитал убивать своих врагов, ибо, переродившись, они не вспомнят своих обид ко мне и не смогут отомстить. — Для подобных действий требуется опыт. И своеобразные душевные качества, — раздался на улице мощный голос Учителя и скрип гальки, что выбили Лю Цингэ из транса и заставили вспомнить, что он здесь делает. — Поэтому я и спрашиваю, ты уверен, что Шэнь-шичжи сможет оказать поддержку Цингэ? Поможет ему сохранить свой титул и наследные земли? Я не сомневаюсь в твоём выборе, но!.. — Вот и не сомневайся, — вкрадчиво перебил его Ван-шибо. — Пускай Шэнь Цзю и ненавидит законы, точно кровных врагов, он в них великолепно разбирается. К слову, это ещё одна причина, почему я не отправил его на Цюндин, помимо того, что он полностью поглощён своими исследованиями и разработками, увлечён каллиграфией и живописью. Хотя и на Цинцзин ничто не помешает ему стать учёным и параллельно заниматься большой политикой. В ней он добьётся огромных высот — это я уже вижу, — и внезапно протянул: — К тому же… — Что? — Да так, — отнекался Ван-шибо. — Ничего.       Но Учитель непререкаемо потребовал: — Начал — договаривай. — Нужно же ему с чего-то начинать, — прозвучали легкомысленные слова, на которые разозлившийся Учитель пророкотал: — Смеёшься?! Я не желаю, чтобы судьба Цингэ, его будущее, наследие его клана — стали тренировочной площадкой!.. — Будет тебе, — твёрдо и успокаивающе, непререкаемо прозвучал голос бессмертного мастера Вана. — Я же сказал, что я в Шэнь Цзю уверен. Я. В нём. Уверен. Часто ты слышишь из моих уст сию фразу?       Едва ли. — Не ты ли говорил, что с ним бывает очень тяжело? — Это о другом, — отмёл слова Учителя Ван-шибо и пояснил: — Ситуация в Янчжоу сложная, и никто не говорит, что Шэнь Цзю будет легко. Порой даже мучительно тяжело, ведь необходимо будет изучать современные архивы, а, как бы странно это ни звучало, одно из самых существенных затруднений в его обучении, помимо мук с гуцинем, это литература. Давно я уже не видел, чтобы образованный юноша от злости сжигал книги.       Расхохотавшийся Учитель протянул: — Да, Му Цинфан рассказывал. — Рассказывал, — пробухтел Ван Илян и, кажется, остановился на лестнице. — Он не рассказывал, как этого ребёнка от учёбы и исследований силой отдирать приходится? И так здоровья нет, а он его себе ещё больше портит. — Ничего, — уверенно добавил Учитель, — Старейшина Му относится к Шэню-шичжи ближе, чем к брату по школе, так что о здоровье юноши нет необходимости волноваться. — Да уж, Му Цинфан для него — просто подарок Небес… — Но! — прервал его Учитель. — Ты так и не закончил с книгами. Что с ними-то не так? Я слышал, Шэнь-шичжи едва ли не всю Библиотеку Бамбуковых анналов запоем прочитал!       Раздался сухой смешок. — Это не вопрос воли. Так уж распорядилась судьба, что Шэнь Цзю способен читать лишь канонические тексты, он вынужден читать классику, в то время как современная литература даётся ему ценой больших усилий, больше похожих на пытки, — и, усмехнувшись, Ван-шибо философски изрёк: — Это то, к чему он приговорён свыше. — Что же он сотворил в своей прошлой жизни, что подобным образом расплачивается в нынешнем перерождении? — задал риторический вопрос Учитель, но Ван-шибо не был намерен отвечать и завершил беседу уже за самыми дверьми: — Кто знает. Каждое деяние влечёт за собой неизбежное и соразмерное воздаяние, — точно бы ненадолго задумавшись, он добавил: — И порой мне думается, что в моём случае мироздание решило не дожидаться моей кончины и заставляет расплачиваться за грехи в нынешнем же перерождении. — И не рассчитывай, что так легко отделаешься, — псевдо-строго пресёк его надежды Учитель, на что искренне засмеявшийся Ван Илян весело ответил: — Именно поэтому я и не тороплюсь умирать!       Распахнулись створки дверей Библиотеки.       Повернувшись и взглянув на хищные черты лица лорда Цинцзин, который напоминал сытого и усталого, но по-прежнему смертельно опасного зверя, Лю Цингэ склонился в приветственном поклоне и коротко произнёс: — Приветствую, Ван-шибо.       А сам точно впервые в жизни рассматривал умиротворённо кивнувшего величайшего в истории Поднебесной стратега с прахом минувших столетий в угольно-чёрных глазах.       Прахом сотен обидчиков и врагов.       Учитель не раз повторял, что стать врагом Ван Иляна — всё равно что подписать себе смертный приговор и добровольно подвергнуть собственную бессмертную душу вечному проклятию.       Впервые Лю Цингэ осознал, насколько Учитель был прав.       Он даже не мог сказать, что Ван Илян злопамятен.       Это слово не выражало возведённой в абсолют степени того, насколько хорошо бессмертный мастер Ван помнил сотворённое зло и добро, возвращая его. Ничто не выражало его философию, как однажды услышанные Лю Цингэ слова из западного религиозного трактата: «Не суди́те, да не судимы будете, ибо каким судом су́дите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будет отмерено».       Поистине.       Царство Цинь уничтожило его родину, его дом и убило семью — империя Цинь была уничтожена вместе со всем правящим кланом и высшим чиновничеством.       Царство Ци проигнорировало просьбу Чжао о помощи с зерном в годы засухи и позже не пришло на помощь его осаждённой голодающей столице, молча поддержав Цинь, — последний князь Ци умер в плену императора Цинь от голода.       Император Цинь Ши-хуанди жаждал обессмертить своё имя в веках, лишив народ Поднебесной существующей до него истории, — император умер за пару лет, глотая ртуть, ложно выдаваемую за «пилюли бессмертия».       Главный советник Ли Сы требовал беспрекословного подчинения законам, жаждал сжечь все книги в империи и погрести учёных заживо — Ли Сы казнили по его же законам, а всё им созданное во благо на его глазах из года в год растаптывалось и мешалось с грязью.       Ван Илян мстил.       Мстил изощрённо. Упоённо.       Творил Возмездие и насаждал свою Справедливость.       Точно в насмешку использовал методы своих бывших обидчиков.       Но и однажды оказанное добро он воздавал сторицей. Клан Лю снял осаду со столицы его родины и позже подарил ему цветущий в пустыне Хотан — Ван Илян возвёл клан Лю на трон Дракона и по сей день помогал Лю Цингэ вернуть Янчжоу.       И сейчас лорд Цинцзин крадущейся походкой, точно массивный зверь на мягких лапах, направился на с трудом не отступившего Лю Цингэ, подавляя невольно одним своим видом. Древний монстр, которому уже давно не требовалось доказывать свою силу.       Прогнав Хэ Сина одним взглядом и с достоинством опустившись в кресло, где прежде сидел Учитель, бессмертный мастер Ван наклонил голову и коснулся висков подушечками пальцев. — Этот лорд не думал, что молодому господину Лю столь интересен Янчжоу. Неужели вас увлекла политика? Или, быть может, экономика и внешняя торговля? Или же вас увлекла история своего достославного рода и её тесная связь с Янчжоу, где будущий основатель династии Хань проводил многие светлые дни в обществе своего друга и их общего воспитанника?       Осознав, о чём речь, Лю Цингэ выдавил из себя: — Я буду непочтительным потомком, если забуду деяния своих предков и то, что для них было драгоценно. — Истинный сын дома Лю и школы Байчжань, — отчего-то насмешливо отметил Ван-шибо. — Конфуцианец до мозга костей.       И добавил уже в сторону Учителя: — Им с Шэнь Цзю будет тяжело сойтись в мировоззрении, стоя на разнополярных точках. — Думаешь, философские взгляды помешают им работать вместе?       Ван Илян чуть пожал плечами. — Молодость сглаживает многие углы, ей свойственна гибкость и изменчивость суждений, но она же склонна к преждевременным выводам и критичным решениям.       И, глядя на стоящего перед ним старшего адепта Байчжань, вкрадчиво произнёс: — Для начала скажи, Лю-шичжи, какие у тебя у самого планы на ближайшее будущее, какие цели и желания, — и своевременно уточнил: — Помимо решения внутрисемейных затруднений и продолжения боевых столкновений.       Кратко перечислив тех, с кем ему было бы интересно встретиться, Лю Цингэ ждал слов Ван-шибо, который, точно бы внутренне посмеиваясь, с задором повторил: — Значит, предположительно будущий старший адепт Цинцзин, меч Сюя, демонолог с северного фронта, ассистент Му Цинфана, — всё-таки тот парень, а не «шицзе», — и человек, способный помочь тебе с делами в Янчжоу.       Губы Ван Иляна так и норовили разъехаться в насмешливой улыбке. — Вас можно назвать однолюбом, молодой господин Лю, а ещё, оказывается, — по-своему проницательным юношей.       И, взглянув на Учителя, весело добавил: — Вполне может быть, что всё будет не так плохо, как представлялось вначале. Так, пожалуй, даже интересней. — Всё развлекаешься? — вторил его мыслям опустившийся на ручку кресла Учитель, на что Ван-шибо откровенно дал циничный ответ: — Мне достаточно скучно, а назревающие события достаточно занятны. — Конечно. А Шэнь-шичжи достаточно необычен, чтобы ты с ним игрался, — с неодобрением добавил Учитель, но Ван Илян впервые на памяти Лю Цингэ холодно процедил: — Смягчи фразу, Ци-шиди, мне совершенно не нравится, как она звучит. Не делай из меня морального урода только потому, что мои цели расходятся с чужими. Каждый в этой жизни действует сообразно своим интересам.       Давление ци упало на плечи надгробной плитой. Лю Цингэ ощутил себя оленёнком, что едва вывалился из матки и только-только учится стоять на дрожащих тонких ножках, а уже оказался перед оскалившимся тигром. Отвратительное чувство. Старший адепт Байчжань, сам бывший хищником, а не жертвой, гордо выпрямил спину и отчеканил: — Ван-шибо, вы сказали, что знаете, кто может оказать мне поддержку в деле с Янчжоу. Где мне найти этого человека?       С каждым новым словом дышать становилось всё легче и легче.       Под конец Ван Илян уже разомкнул было чуть улыбающиеся губы для ответа, когда на его палец опустилась бумажная птица-посланница. Отвлёкшись, чтобы прочитать письмо, лорд Цинцзин слегка нахмурился, однако в следующий миг его лицо вновь просветлело и взгляд с искрами веселья устремился на предельно напряжённого Лю Цингэ.       Треск!       Мелькнувшая молнией вспышка ци на кончиках чужих холёных пальцев оставила от послания лишь горстку пепла.       Расправив плечи и даже сидя умудряясь смотреть на прямо стоящего Лю Цингэ свысока, лорд Цинцзин с ехидцей приказал: — Отправляйся в Бронзовый лес. Там ты найдёшь человека, к которому так стремишься, и всех, с кем давно жаждешь встречи, — и, не дожидаясь ответа Лю Цингэ, развеял все оставшиеся сомнения одной фразой: — Поскольку все они — одна личность.