Беззвучный режим

      Стоило только Лю Цингэ услышать цель назначения и напоминание, что соваться в Бронзовый лес на мече нельзя, как он, отчеканив, что возьмёт лошадь в ближайшем к Бронзовому лесу населённом пункте, спешно поклонился Ван Иляну и Ци-шиди, прямо на месте вскочил на молниеносно обнажённый Чэнлуань и пущенной стрелой вылетел вон!       От поднятого ветра затрепетали одежды, нотные листы с шелестом разлетелись по сторонам! — Сколько прыти, — не мог не отметить великолепно осведомлённый об истинном положении в доме Лю Ван Илян и, припомнив для себя сказанное Лю Цингэ, с удовольствием добавил: — Как же мне нравится в его речи эта ласкающая слух смесь диалектов Нанкина и Гусу с неповторимой, богатой музыкальностью и семью тонами вместо привычных четырёх.       Словно в речи наследника клана Лю слились две реки, текущие сквозь Янчжоу, и создали это неповторимое звучание с мягкими гласными и звонкими согласными, которых было вдвое больше, чем у носителей северокитайского диалекта. И как жаль, что во всей школе этим неописуемо певучим, мелодичным наречием владеет один Лю Цингэ, — подавляющее большинство остальных обитателей школы говорило на северокитайском и ещё часть — на «рычащем» сычуанском или кантонском диалекте с его девятью тонами и невообразимым обилием иностранизмов. Сложности с языком были в школе частой проблемой.       Тот же Хэ Син в своё время с лёгкими затруднениями понимал носителей местного диалекта, но настойчиво избавлялся от по-военному грубого диалекта Шаньдуна, который требовал «толстого языка», по той простой причине, что считал его «ужасно-ужасно некрасивым и вообще солдафонским, Учитель, пожалуйста-пожалуйста, научите меня говорить красиво!» В это время с Лю Цингэ было сложнее, и он весь первый год своего обучения, по словам лорда Байчжань, пытался начать хотя бы понимать тот смешанный говор, на котором общались в Цанцюн и в котором, несмотря на южное расположение школы, преобладали северные мотивы.       Сложив печать пальцами, вспомнивший о выгнанных учениках Ван Илян закрыл створки дверей. После чего потоком ветра подхватил бумаги и собрал их стопкой около гуциня Хэ Сина. Видимо, занятие сегодня либо перенесётся на вечер, либо и вовсе отменится. — Что-то серьёзное? — уточнил лорд Байчжань, указывая на оставшийся от уничтоженного письма пепел, на что Ван Илян с вящим неудовольствием ответил: — Му Цинфан пишет, что у Бай Ижэня новый приступ. Ближайшие несколько дней его состояние будет крайне нестабильным, скорее всего Му Цинфан добьётся разрешения направить его в пещеры Линси для восстановления, однако меня волнует иное. — Что именно? — Он узнал о том, что я хочу назначить Шэнь Цзю старшим адептом. Узнать это от Му Цинфана он не мог, тот поклялся, что подобного рода информация не уйдёт дальше него, и у меня нет оснований не верить ему.       Лорд Байчжань покачал головой. — Ижэнь-эр согласился лечить Шэнь Цзю, провёл сложнейшую операцию, позволил расти как культиватору. И всё это несмотря на то, что знал о твоих планах на Шэнь Цзю. Он не навредит. Пока в рассудке — нет. — Пока не посчитает это необходимым, — задумчиво поправил Ван Илян. — И да, пока в рассудке. Пускай Бай Ижэнь и ненавидит брать в руки оружие, он им великолепно владеет.       И первое его оружие — информация.       Бай Ижэнь был великолепным управленцем — единственный из горных лордов смог не просто возвысить свой пик, не просто расширить его, де-факто будучи главой двух пиков Цанцюн, но и установить влияние на землях всей Поднебесной. И действовать он мог как свободно, так и открыто. Те сведения, которыми он владел, странствуя по стране, те закрытые школьные данные, к которым имел доступ, знания о слабостях каждого обитателя Цанцюншань из их лечебных дел были неоценимы.       Ван Илян и не думал бояться этого безумца Бая, но разумно опасался.       За годы их противостояния Бай Ижэнь нашёл достаточно компромата, причём такого, что был способен весьма ощутимо пошатнуть репутацию Ван Иляна. Однако, обладая подобным орудием, он не применял то в бою. Было достаточно факта обладания и решимости владельца при необходимости применить.       Бай Ижэнь не нападал первым. Никогда.       Однако, если нападали на него, если угрожали ему, моральные дилеммы лорд Цяньцао не решал и одной самозащитой не ограничивался.       Как и все горные лорды, Бай Ижэнь вырос на фронте, бóльшую часть жизни провёл на войне. Да, его духовный меч был запаян в ножнах, но Ван Иляну приходилось видеть своего «шиди» в прямом бою, — вернее, ему позволили это сделать, — и требуемые выводы он сделал. Открыто враждовать с Бай Ижэнем он более не собирался. Холодный нейтралитет и абсолютное невмешательство в жизни друг друга устраивало их обоих.       Глядя на шиди Ци, который с самого начала их разговора был несколько удручён, Ван Илян понятливо спросил: — Ты ведь ожидал иного кандидата в помощники Лю-шичжи? Думал, я попрошу о помощи Ци Паня?       Услышав имя старшего сына, лорд Байчжань смурно кивнул. В своё время по нему сильно ударили твёрдые слова Ци Паня, что он уважает путь отца, но, если тот позволит, предпочтёт выбрать свой и следовать ему. — Он адепт и старейшина Цинцзин, его Небо не я, а ты, — удивительно для себя глухо произнёс лорд Байчжань, который, даже будучи кровным отцом, не имел ни малейшего влияния на сына.       В отличие от Ван Иляна, который являлся горным лордом Цинцзин, Небом и господином всех адептов своего пика, что принесли обеты и разорвали связи с кровной семьёй. Он имел над ними абсолютную, ничем не ограниченную власть вплоть до права решать — жить адепту или умереть. — Ци Пань мог бы помочь, — легко произнёс Ван Илян. — Для него бы это не составило труда.       Несмотря на свою полную погружённость в науку, Ци Пань был в политике как рыба в воде, как птица в небе и справился бы с проблемой в Янчжоу, у которой было два дна, легко и непринуждённо за каких-нибудь пару дней, а затем вернулся в Хотан, где служил наместником, рукой и гласом Владыки Вана. В конце концов, Ци Пань по праву считался его лучшим учеником и левым плечом, как сяо Лэ была правой рукой.       И в том крылась ключевая проблема. — Десять лет назад я выдвигал Ци Паня в качестве старшего адепта Цинцзин и своего наследника, — напомнил Ван Илян, на что лорд Байчжань лишь коротко ответил: — Я помню. Он отказался. — Он не так сказал, — покачал головой усмехнувшийся Ван Илян.       Если убрать из речи «Свадебного подарочка» нехорошие слова, за которые лорд Цинцзин заставлял своих учеников стоять на горохе, смысл сказанного им сводился к тому, что предложенное счастье ему по гроб бессмертной жизни не сдалось. Просто дайте разрешение переселиться в Хотан, поближе к исследовательской лаборатории, которую Ван Илян возвёл там за годы заключения, продолжить незаконченные работы и наконец-то поправить своё душевное здоровье, поскольку за годы учёбы от того остались одни лоскуточки.       На прощание «Свадебный подарочек» пообещал, что притворится ветошью и мешать никому не будет. Едва Ван Илян отдал ему главную печать Хотана, которая подтвердила статус наместника, Ци Пань умчался с крайнего юго-востока на крайний северо-запад «подальше от всех вас, психов!»       Ностальгически припоминая весёлые годочки обучения этого безотказного ребёнка, единственными болезнями которого были аллергия и нервный тик — и то последний как появился, так и прошёл в процессе учёбы, — Ван Илян умилённо улыбнулся.       Кого ещё он мог в первый же день поступления на пик послать отдраивать Лестницу в Небеса с первой и до последней ступени?       Кого мог на верёвке спустить в Бескрайнюю Бездну для взятия образцов грунта?       А первые занятия по полёту на мече сразу между пиков Тяньгун? А пальпация ходячих мертвецов на предмет установления их условного возраста? А проверка истинности «Карты счастливых мест для расположения могил» на личном опыте?       И вообще — чьего долгожданного момента появления на свет он ждал столь же истово, как и разрушения купола над Хотаном?! С внутренним содроганием вспоминая день свадьбы лорда Байчжань и Госпожи-основательницы Сяньшу, которая перетекла в роды и яростную попытку умерщвления источника их несвоевременного начала, сам Ван Илян ещё с полвека ловил шутки в свой адрес по этому поводу и в первую очередь от своего шиди.       Но Ван Илян не был бы собой, не поверни тот случай в свою пользу и не придумай, как уколоть друга в ответ. Так что в один чудесный день счастливому в своём неведении отцу-шутнику прилетело: — Друг мой, твой первенец появился на свет благодаря мне!       Крайне медленно и угрожающе лорд Байчжань повернул окаменевшее лицо к своему «благодетелю» и рокочуще переспросил: — Что ты сказал?       Но всё понимающий Ван Илян философски развёл руками. — Разве я могу не любить своего самого даровитого ученика, точно родного… — со щелчком задвинув меч лорда Байчжань в ножны, он закончил: — Племянника.       Тем более что «Свадебный подарочек» и правда был прелестным ребёнком. Пока был ребёнком.       Вздохнув и пожалев лишь о том, что с Шэнь Цзю приходилось использовать щадящие методы, Ван Илян завершил свою мысль: — Чжанмэн-шисюн и так просит от меня скорейшего назначения на пост старшего адепта достойного заклинателя. Сейчас Шэнь Цзю находится в ослабленном состоянии, он не имеет практически никакого веса в обществе, его положение нестабильно. Он только начал менять молочные клычки на коренные и оттого беззащитен. Если я сегодня верну многими уважаемого старейшину Ци на Цинцзин, это сильно подкосит позиции Шэнь Цзю, который всё ещё числится на Аньдин.       Этого было нельзя допустить. — И поэтому ты послал двоих мальчишек без золотых ядер в Бронзовый лес? — хмуро и с явным недовольством переспросил Ци-шиди. — Это земли клана демонов Северных Пустошей, там опасно находиться даже для старейшин. — Едва ли они устроят скачки и полезут в самую чащу, — разумно отметил Ван Илян. — К тому же, мне уже давно нужен был предлог, чтобы отправить Шэнь Цзю на юг в Кантон. Теперь, когда он начнёт разбираться с делами Янчжоу, это особенно необходимо.       Шиди, прекрасно осознающий, о чём зашла речь, хмуро предложил: — Не думаешь, что было бы проще ему всё объяснить?       Ван Илян изогнул бровь. — Объяснить? Я, по-твоему, за Шэнь Цзю всю жизнь думать должен? Пусть сам учится головой пользоваться, пусть отмечает важные детали, собирает их, анализирует и делает выводы. Да, сейчас я подстрахую его, но в будущем это никто не сделает.       Подойдя к шёлковой карте Поднебесной, которая висела на стене в Холодном зале, где в годы в Хотане Ван Илян сидел особенно часто и где на напольных плитах ещё были видны следы от тигриных когтей, он вгляделся в неё. — Ты вовремя подкинул мне эту задачку с наследством Лю Цингэ. Янчжоу, — вспыхнул огонёк ци на юго-восточном побережье Поднебесной. — Кантон, — второй огонёк, но уже у южных берегов. — Чанъань, Лоян и Кайфын, — на севере с запада на восток один за другим вспыхнули звёздочки близрасположенных городов, что стояли на одной прямой.       Взглянув на Цветочный дворец, что, словно гнойный нарыв, продолжал набухать возле Лояна, распространяя воспаление на все окрестные земли, Ван Илян продолжил набрасывать факты: — Арест императора и его перемещение из Чанъани в Лоян, ближе к Чжу Вэню, войска северных и восточных демонов, проблемы семьи Хэ в Шаньдуне и их лишение титулов и монополии на соль — всё это взаимосвязано, и я желаю, чтобы Шэнь Цзю увидел связь между происходящим сам, чтобы сделал верные выводы и наверняка додумался до того, что я упустил.       Стоящий подле Ци-шиди, которому совершенно не нравилась та картина, которую он видел на карте, и то, чем она грозила Цанцюншань, в очередной раз спросил: — Ему хватит опыта? — Ему хватит ума, — сделал ключевую поправку Ван Илян и лёгким движением пальцев потушил огоньки ци на карте. — Шэнь Цзю же смог заметить перемещения демонов и разграничить их, хотя никто из нас не догадался рыть в этой стороне. И хвала Небесам, что он на это обратил внимание, иначе у Юэ Цинъюаня не было бы школы, во главе которой он встанет.       Лорд Байчжань, с которым они не дальше чем две ночи назад корпели над картами, что предоставил на их суд Шэнь Цзю, согласно хмыкнул. Он тоже остался под впечатлением от увиденного и того, каким путём ученик пришёл к своим однозначным и ошеломляющим выводам. — Ты благоволишь ему, — озвучил он очевидное. — Из всех моих сегодняшних учеников у Шэнь Цзю самый гибкий ум, — продолжая задумчиво смотреть на карту, ответил Ван Илян. — Пускай он поздно начал обучение как в принципе, так и у меня, в отличие от твоего старшего сына, его задатки значительно превосходят задатки прочих. Шэнь Цзю удивительно наблюдателен, что в немалой степени связано с его глухотой, не ограничивается единственной гипотезой, выдвигая множество и проверяя каждую. Он умеет собирать информацию различными способами по крупинкам, нанизывать на нить времени события и плести картину мира.       И, глянув вслед улетевшему старшему адепту Байчжань, разумно добавил: — В это время во всём поколении «Цин» у Лю Цингэ самые стабильные жизненные принципы и взгляды. Он уже обрёл своё мировоззрение, утвердился в нём, нашёл свой путь и твёрдо следует по нему, не имея помыслов свернуть. Подобная ясность и непоколебимость выбора в его возрасте — большая редкость, равно как и пластичность мысли Шэнь Цзю. — Собираешься скомбинировать их таланты? — Именно, — кивнул Ван Илян и изрёк очевидное: — Результаты удачного скрещивания порой превосходят исходный материал. — Ты их уже скрестил? — понимающе уточнил Ци-шиди, на что Ван Илян развёл руками. — Исключительно мысленно, исключительно в своих фантазиях. — Когда твои идеи ограничивались фантазиями? — пробурчали ему в ответ.       Лёгкая полуулыбка Ван Иляна чуть увяла. Окончательно стерев её с лица, он изрёк объективное: — Сейчас я мало что способен сделать. Как бы ни желал этого.       Повернувшись спиной к карте и подойдя к дивану, на котором за века привык прятаться от полуденного зноя и пыльных бурь Хотана, что цвёл в пустыне, он услышал весьма неприятное: — Сколько у нас в запасе? — Три-четыре года. — Но ты прежде говорил десять лет! И теперь говоришь, что срок сократился втрое?! — Да. Сам видишь — больше агония династии не продлится.       Больше оттягивать инициацию поколения «Цин» было нельзя.       С учётом того узла, что был спрятан внутри ткани, узла, который нашёл Шэнь Цзю и, указав на тот, заставил осознать, что они были в годе от проигрыша. Теперь крах удастся предотвратить, но десятилетний срок, который Ван Илян смело давал прежде, сократился до трёх-четырёх лет. Им стоит поторопиться. — Я беспокоюсь о том, сможет ли Юэ Ци так рано встать во главе школы, — озвучил тревожащие и самого Ван Иляна мысли лорд Байчжань. — Его характер… Его с трудом сдерживаемая порывистость, безудержность и слепота к границам, за которые нельзя заступать! Они могут плохо кончиться. — Не ты один тревожишься по этому поводу. Юэ Ци в своём стремлении к власти не ведает никаких границ.       Подойдя к нужному стеллажу, он направил поток ци в книгу-обманку и взял в руки свиток с живописью. Сегодня, спустя более чем тысячу лет, человек на ней вызывал лишь одно.       Отвращение.       И всё же понимание. — Пару лет назад, когда война только началась, в день, когда я узнал о близкой связи Шэнь Цзю с Юэ-шичжи, я дал ему совет.       Глядя на собственное лицо, на искажённый в гримасе рот, весь словно перепачканный в крови, Ван Илян негромко и куда как больше для себя повторил те свои речи: — Сказал, что у власти расплывчатые, туманные границы, так что порою зрение обманывается и кажется, будто бы тех границ и вовсе нет. Власть взывает к честолюбию и тщеславию, нашёптывает на ухо сладкие речи, но никогда не слушай их. Власть — это не просто привыкание. Власть — это наркотическая зависимость, от которой невозможно избавиться. Власть — ненасытная тварь, которую требуется постоянно держать в узде, на поводке, в железной хватке. Обладая властью, требуется постоянно умерять свои аппетиты. — Жалеешь, что никто не сказал тебе тех слов в молодости? — Отчего же, — отнял взгляд от свитка Ван Илян, устремив его в пустоту. — Мне говорили. Мастер-основатель Цинцзин говорил. «Ты заигрался, Илян-эр. Ты забыл о высоте неба и толщине земли».       Ты заигрался.       А что не так он сделал? — Ты послушал? — спросил шиди Ци, на что сегодня Ван Илян лишь горько усмехнулся. — Нет, разумеется. Я же был умнее всех. — Можно подумать, сейчас ты не умнее всех. — Ну, сейчас само собой! — с самоиронией посмеялся он, глядя на себя, который бы ничего неправильного в тех словах не услышал.       Который правда не понимал, что же он не так сделал. «Я знаю, что ошибки свои ты признаешь нескоро, а если и признаешь, не сознаешься в этом».       Убрав ненавистную живопись обратно, не способный её уничтожить Ван Илян услышал понимающее: — Ты же не страдаешь о том, что не господствуешь над миром. Что не имеешь чего-то прямо здесь и сейчас. — Шиди Ци, ответь, а чего у меня нет? У меня есть всё, чего я желал и желаю, так почему я должен страдать из-за того, что мне не требуется?       И спокойно глядя в чужие глаза, заклинатель, что сохранял за собой статус сильнейшего вот уже тысячу лет, произнёс: — Мировое господство, говоришь. Оно мне без надобности: официальная власть слишком утомительна, а попирание своей пятой всего человечества — самоубийственно. Стая волков разорвёт в клочья и тигра, а оказаться-таки под горами Куньлунь не в моих планах. Возжелай я больше, чем имею, — потеряю всё. Если в сосуде много воды, она выливается, — когда вещи достигают своих крайностей, они превращаются в свои противоположности. Нужно знать, когда следует остановиться. А Юэ Ци этого не знает.       Ван Илян мог захватить мир.       Мог обратиться Тёмным Владыкой. Пожалуйста! Легко!       Но он этого не хотел.       У него была обожаемая жена и хорошие друзья, был талантливый и уж давно выросший воспитанник, взявший на себя множество его дел, и новообретённый наследник, которого требовалось поднять на ноги. У него было своё процветающее государство, любимое дело, которому он посвящал всего себя, и недосягаемая цель, идти к которой можно было всю бессмертную жизнь. У него была сила и власть, могущество, влияние, слава и уважение, богатство!       У него было всё.       И большего ему не требовалось. — Поэтому я живу и наслаждаюсь жизнью. Это — последнее и самое важное умение, которым необходимо овладеть после того, как получишь то, к чему стремился. Ведь счастье не придёт к тому, кто не ценит того, что уже имеет.       Мастер-основатель Цинцзин обучил его многому — но не этому. Ценить имеющееся.       Ван Илян был одним из первых его учеников, но это не помешало Мастеру-основателю недрогнувшей рукой возвести купол над Хотаном — островком жизни в бескрайней пустыне, что каждый день приносила пыльные бури, где днём сухой воздух раскалялся до марева, а ночью песок покрывался тончайшей корочкой льда, где летом каждый вдох обжигал горло, а зимой все кутались в меха и бегали по снегу. Хотан, от которого до столицы было десять тысяч ли, куда караваны шли полгода, а заклинатели на мечах летели седмицу.       И впервые Мастер-основатель Цинцзин навестил Ван Иляна в заключении спустя десять лет — и то лишь для того, чтобы напитать барьер. Полулежащий за скалой по ту сторону непроницаемого купола пленник прятался от палящего белого солнца, пересыпал огрубевшими пальцами раскалённый песок. И, не выдержав тишины, в которой раздавался лишь грохот идущей пыльной бури, что загонит немногочисленных обитателей Хотана в грубые дома из песчаника, попросил: — Хоть что-нибудь скажите.       Ван Иляну было не важно, чему внимать. Ругань, наставления, угрозы, плач, похвала — без разницы. Он стал непривередлив. — Желаешь, чтобы я потешил твоё раздутое самолюбие, Илян-эр? — спокойно произнёс Мастер-основатель Цинцзин, не отрываясь от подпитки барьера своей ци, и лишь мельком скользнул взглядом по загоревшему лицу, простым домашним одеждам, которые пленник не видел смысла менять, да распущенным волосам.       В его словах не было вопроса. Лишь утверждение. — Ты видишь в себе героя и жертву, а я вижу закатившего истерику ребёнка. Ты похож на малое дитя, которое сломало вещи, и его за совершенную шалость заперли в покоях. Содеянное тобой едва ли можно назвать шалостью, но природа твоего поступка не изменилась.       И взглянув на разозлившегося ученика, который уже жаждал дать ответ, пресёк его речи спокойными словами: — Я не желаю читать тебе нотации, Илян-эр. Ты им не внемлешь — мал ещё. Глуп. И не только. Подумай над своим плохим поведением, потом мы с тобой побеседуем. — Отчего же не сейчас, учитель?! У меня достаточно времени! Разве не я был вашим лучшим учеником, так почему?!       На что Мастер-основатель Цинцзин лишь смежил веки и со вздохом произнёс: — Почему я не хочу с тобой говорить? Я наставлял тебя долгие годы, Илян-эр, и потому дам ещё один урок. Слушай, ты сам пожелал этого.       Опустившись на землю в позу лотоса напротив добронравно сидящего на коленях ученика, он неторопливо начал: — Есть три типа неблагодарных слушателей. Первые как горшок, повёрнутый вверх дном. Можно говорить им сколько угодно, но ничего не войдёт в них. Те люди недоступны для внимания чужим речам. Вторые подобны горшку с дыркой на дне. Тот горшок не повёрнут вверх дном, он находится в правильном положении; всё, как и должно быть, но в его дне — дырка. Поэтому кажется, что он наполняется, но это лишь видимость, это лишь на мгновение. Вскоре вода вытечет, и он снова станет пустым.       И взглянув на молча, зло слушающего Ван Иляна, который, даже растоптав свою гордость, не мог отнести себя ни к первому типу, ни ко второму, обличающе изрёк: — Третий тип неблагодарного слушателя — горшок, у которого нет дырки и который не стоит вверх дном, но который полон отбросов. Вода может свободно входить в него и сохраняться, но, отравленная уже поселёнными в разуме мыслями, она загнивает. И твоя голова подобна тому горшку с нечистотами.       С негромким кряхтением поднявшись на ноги, Мастер-основатель Цинцзин спокойно сверху вниз взглянул на Ван Иляна, у которого сжатые в кулаки руки дрожали от ярости, на них вены взбухли, а в горле кровь встала. И, если бы не барьер, он бы учителя убил, не оглядываясь ни на какие принесённые обеты.       А тот, не боясь ничего и уж тем более разочаровавшего его ученика, заключил: — Ты слушаешь и запоминаешь, Илян-эр, но твои выводы искажены, отравлены не гордостью, но гордыней. Высокомерием. Надменностью, тщеславием и эгоизмом. Ты не способен сейчас понять мои речи, а что не понято — то не познано.       Взвившийся на ноги Ван Илян, которого всего трясло, а перед глазами мутилось и пелена красная встала, не прощаясь даже, в Библиотеку сбежал, всех по пути распугал, дверьми хлопнул! Мебель переломал. Чудо, что не убил никого, лишь заперся изнутри — и правда словно истеричный ребёнок. Такой дурак.       Тот сокрушительный удар по гордости он Мастеру-основателю Цинцзин так и не смог простить — ну да тому прощение и не требовалось. И Ван Илян не требовался.       Вот только принять свою ненужность он не мог.       В первые годы заключения он мечтал выдернуть душу Того человека из-за грани и бросить его обратно в пыточную так, чтобы он там же и сгнил!       Посмотреть в ослепшие от боли пыток глаза и прошипеть: «Ты доволен?» — Вполне.       Ван Илян вздрогнул. Повёл плечами.       Безликий голос в голове прозвучал столь живо, что захотелось оглянуться. Однако в последние недели за его спиной всё чаще стоял только Шэнь Цзю. И звучание его безликого голоса нельзя было назвать живым.       Ван Илян уже толком не помнил Того человека — ни лица, ни голоса, ни телосложения — лишь духовную энергию, змеящуюся улыбку на губах, что прятали ядовитый язык, да худые руки, всегда занятые свитками и бамбуковыми дощечками, укрытые широкими рукавами, в которых таился кинжал. Нервные пальцы, покрытые бесчисленными мозолями от поводьев боевой колесницы и лошади, от меча и тетивы лука, от пера и струн циня, — всё, что бы ни попало в Его руки, горело.       Интересно, Он переродился?       Его тело было уничтожено, но ведь тело — не вечная душа, ибо оно стремится к разрушению. Чувство, восприятие, характер и разум вместе также не составляют вечной души, ибо и сознание стремится к разрушению.       В заключении сознание Ван Иляна стремилось к разрушению уже при жизни.       Скучно! Скучно. Скучно. Скучно… Скучно!!!       Как же скучно!       Тысяча лет заключения, тысяча!!!       Тысячу лет подыхать от скуки, жары и духоты! От праздности тела и бездеятельности разума!       Нечем заняться. Нечем. Просто нечем!       Ван Илян переделал всё что только можно! Зачитал каждую книгу в Библиотеке вплоть до того, что помнил, какое слово написано на какой странице и в каком столбце, ушёл в многолетнюю медитацию, по выходу изобрёл пару сотен заклинаний, которыми по сей день пользовались повсеместно, и тогда же описал их, научился готовить, научился ткать шёлк, узнал, как промывать золото, добывать нефрит, занялся чеканкой и резьбой по дереву, металлу и камню, ювелирным искусством, икебаной, созданием благовоний, живописью, овладел игрой на всех хоть раз виденных музыкальных инструментах, начиная с идеального уровня владения гуцинем и заканчивая барабанами-джембе, что привозили с чёрных земель за Нилом!       Прошла первая сотня лет.       Впереди ждали ещё девятьсот.       На юбилей своего заключения Ван Илян взорвал гору.       Он выучил двадцать три языка, начал общаться с торговцами, заинтересовался самим Хотаном как городом, а не как личным Диюем, и занялся его развитием, туда начали стекаться жаждущие лучшей жизни люди как с Поднебесной, так и с западных земель.       Прошло сто пятьдесят лет.       Следующие десять лет Ван Илян не помнил, потому что ушёл в запой.       На десять лет. Ушёл в запой.       Хорошие года — вылетели из памяти, как их и не было.       Потом он завёл двух тигров, аллигатора, аквариумных рыбок и семь любовниц, которые на полвека скрасили ему жизнь, привнеся в неё заряд бодрости, — жаль, кто-то из них друг друга съел, Ван Илян уже не помнил кто кого, но всех в итоге похоронил с равным почтением.       Прошло двести лет.       Скука достигла апофеоза.       Двадцать тысяч пятьсот семнадцать с севера на юг и с востока на запад.       Вот насколько ему было скучно — Ван Илян считал, сколько шагов может сделать в своей клетке!       Он дошёл до подсчёта шагов!!!       А потом!..       А потом в Поднебесной началось восстание.       Династию Лю свергли, начались междоусобные войны, и Ван Илян, получавший информацию по каплям, так мечтал узнать всё в подробностях! Так желал поучаствовать!       Ван Иляну в те годы было нужно немногое: холод и ясность рассудка, жидкое пламя в крови, чувство, как взгляд впивается в цель! Ощущение, как острое лезвие проходится по самому краешку кожи!.. как край острия упирается в шею!       Грохот сердца в ушах!       Тяжесть дыхания! Ватность конечностей!       Да!.. Да-да-да, дайте ему это чувство! Этот азарт, этот страх, эту панику, взрыв чувств и слёзы от счастья, что он всё ещё жив!!!       Он живёт…       Он живой.       Но потомок Лю Бана о нём если и знал, то не вспомнил.       Никто не вспомнил.       Началась борьба за восстановление власти и возвращение к империи Хань, вскоре узурпатор был взят в плен, его обезглавили, а тело изрубили на куски. И вести об этом долетели до Ван Иляна лишь спустя год.       Именно в тот день он понял: это расплата. Это тюрьма. И до него нет никому дела.       Люди вокруг рождались и умирали, с каждым прожитым десятилетием недолгий срок их жизни в его восприятии становился всё короче. И, что куда хуже, Хотан — торговый город практически без местного населения. Караваны в него приходят и уходят, с ними приходят и уходят люди — бесконечным речным потоком, не задерживаясь дольше, чем на седмицу.       И в том бесчисленном людском потоке — быстротечном круговороте жизни и смерти — позабытый людьми и даже Небесами Ван Илян чувствовал себя чуждо.       Ненужно.       Вселенная продолжала существовать. Солнце всё так же вставало на востоке и садилось на западе, небеса не опрокинулись на землю, люди рождались, жили и умирали, на землях Поднебесной появлялись и исчезали царства, династии…       И от наличия или отсутствия Ван Иляна мироздание не менялось.       Есть он.       Нет его.       Всё едино.       Осознать сию простую истину было мучительно больно, невыносимо, унизительно — но необходимо.       Ван Илян способен повлиять на мир — не более чем.       И после того, как он тихим шёпотом тёмной ночью украдкой признал это для себя самого, жить стало легче, а осознавать содеянное — горче. Тогда он начал проводить в своих покоях целые годы, не выходя за двери, или, наоборот, уходил на те пики Куньлунь, что были ему доступны.       Горы не бессмертны, но они живут нечеловечески много.       Третий век его заключения тянулся дольше первых двух вместе взятых.       Не в силах ни желать жить, ни молить о смерти, Ван Илян просто существовал. Отвечал за содеянное им преступление. Он развивал Хотан, продолжал учиться, расширил Библиотеку практически втрое, исподволь следил за бесконечными перманентными войнами, что бушевали как в Поднебесной, так и во всём мире.       И понимал, что не сотворил ничего особенно выдающегося. Да, отомстил за себя, за родителей, братьев. И бросил в ту же землю сотни тысяч иных ни в чём не повинных семей. Таких, как он, — много. Их множество.       Вся история человечества: история зла на земле, череда насилия, летопись войн.       Так он и существовал, поглощённый осознанием содеянного, — пока на закате пятого века расплаты в Хотан впервые не прибыли заклинатели, чтобы напитать барьер.       Ван Илян удивился. Насторожился.       И, оживившись, решился пригласить к себе молодых мастеров, сделав ставку на то, что они родились уже значительно позже момента его заточения и не знали подробностей, которые он аккуратно через своих людей убирал из анналов истории. Прибыть согласилось больше, чем он чаял в своих самых смелых мечтах, и наконец появилась возможность узнать о делах в мире заклинателей.       От бессмертных мастеров — ноль реакции.       Тем, кто за полгода проявил себя лучше всех, показав незаурядный талант и возможности, Ван Илян предложил остаться ещё на пару лет: попрактиковаться. Отказались немногие.       Ещё через десять лет вновь никто не прибыл укреплять купол.       Ван Илян крайне аккуратно послал своего человека в Цанцюншань на разведку, и тут оказалось, что поколение Основателей ушло на покой. А Мастер-основатель Цинцзин почил с миром.       О-о-о!..       Так, как Ван Илян хохотал в день получения сведений о чужой смерти, он не смеялся со дня убийства последнего из рода Цинь! Так, как тогда радовался каждому встречному, не радовался вообще никогда! Во всём Хотане горели огни, на улицах были выставлены столы со всевозможными яствами и лучшими винами!       Жители радовались, не зная, что вместе с «Владыкой Ваном» отмечают чужие поминки, устраивали уличные представления!       Редко выходивший в народ Ван Илян, что все века предпочитал уединённо находиться в стенах своего дворца, тогда сидел вместе со всеми, со всеми пил и смеялся.       То был прекрасный день.       Ещё через несколько лет он основал свою школу.       Начал приглашать адептов, которые мечтали о большем, чем могли дать им иные учителя. Лгал о барьере. Наблюдал за тем, как потомки заперших его заклинателей ожесточённо стараются его выпустить. И однажды среди них появилась парочка особенно одарённых учеников с Цинцзин, чей ум и нестандартный способ подхода к интересным задачам Ван Илян оценил по достоинству и, оставив юных дарований под величайшим впечатлением от обучения, раньше времени выгнал из Хотана, — а те уже сами додумались пробить в куполе над городом брешь.       Умные детки.       Вот только… Восемьсот лет. Минуло восемьсот лет.       Как изменился мир? Как изменилась Поднебесная? Люди?       Теперь Ван Илян мог покинуть опостылевший, ставший константой жизни Хотан, но он медлил три дня, пока к порогу его дворца в простом буддийском одеянии не пришёл великий мастер Учэнь.       С самым уважительным глубоким поклоном встретив монаха, что скромно носил титул «великого мастера» и настоятеля храма Чжаохуа уже в годы судилища над Ван Иляном, что уже тогда был стар и беспредельно мудр, обрётший долгожданную свободу пленник не успел сказать ничего, когда у него с теплом спросили: — Отчего ты продолжаешь тосковать здесь, Илян-эр? Что тебя держит? — Разум, — просто ответил Ван Илян и, опустившись на ступени, взглянул на громады гор. — Я не верю, что смогу принести благо Поднебесной. Я в себя не верю.       Опустившийся рядышком монах неторопливо и умиротворяюще перебирал чётки, оглядывал раскинувшийся в оазисе город, что все прибывающие звали краем обетованным, и, удовлетворённо улыбнувшись, изрёк: — Когда мы теряем веру, приходит время совершать дары. Пойми для себя, Илян-эр, можешь ли ты безвозмездно дать что-то благое Поднебесной? Её народу.       Ван Илян молчал. Гладил кончиками пальцев истрепавшуюся кожу на рукояти дремлющего Гункэ, потёртые ножны. Единственное существо, что было рядом с ним всю жизнь, единственное близкое. Как смешно.       За скукой он не заметил одиночества. — Знаете, великий мастер Учэнь, порой я искренне сожалею, что судьбой мне не было суждено стать вашим учеником.       По-старчески хрипловато рассмеявшийся монах сощурил выцветшие тёплые глаза. — Ты бы не принял моего учения. — Но я слышал, что вы взяли себе ученика. Должно быть, он преисполнен талантов.       Кивнув и точно посветлев лицом, что всё было изрезано морщинами, великий мастер Учэнь подтвердил: — Му Цинфан. Он сейчас исцеляет повстанцев близ Лояна. Там идут ожесточённые бои как с людьми, так и с демонами, — и, взглянув на поднявшегося Ван Иляна, спросил: — Понял, чем займёшься? — Как минимум в ближайшие годы, — подтвердил Ван Илян.       И уже через неделю пожалел, что покинул Хотан. Что, уничтожив род Цинь, не вырезал все поколения семьи Бай.       И кто же знал, что именно Бай Ижэню он спустя полтора века станет обязан жизнью.       Что, очнувшись в лазарете, где он ни разу не бывал за всё время в роли горного лорда, разбитый, всё ещё пребывающий в ужасе от совершённой тактической ошибки, стоившей жизни тысячам, Ван Илян вдохнёт аромат сонных трав и услышит детский, так и не сломавшийся за века голос: — Очнулся? У тебя случилось искажение ци. Сейчас всё в норме, так что прекрати притворяться умирающим.       Словно не он сам всю жизнь страдал от хронического искажения ци, что обратило его в неизлечимого калеку, Бай Ижэнь расслабленно сидел около койки Ван Иляна, откинувшись на спинку кресла, и постукивал рукояткой скальпеля по столешнице.       Тук. Тук-тук!       Тук-тук-тук! Тук!       Выбивал он ритм сердца Ван Иляна, точно слышал его.       Глядя на человека, что в количестве виденных смертей мог сравниться с ним самим, что имел за спиной ничуть не меньшее личное кладбище, с той лишь поправкой, что на нём покоились те, кого задержать в перерождении не удалось, Ван Илян кратко спросил: — Почему? — Почему исцелил тебя от того, на что ты обрёк меня, а не назначил скальпель в яремную вену по медицинским показаниям, получив такую возможность? — понятливо уточнил Бай Ижэнь.       Витающая на его губах улыбка была не теплее стали того скальпеля, а взгляд по-детски округлых глаз — острый. Хладный. Принять лорда Цяньцао за ребёнка мог лишь умалишённый. — Будда учил нас не отвечать злом на зло, иначе злу не будет конца, — неторопливо и мягко изрёк он, словно читал священные сутры. — Он говорит, что в ответ на обиду следует помочь врагу своему. Так ему станет намного больнее.       И, враз лишившись всей напускной расслабленности и миролюбия, процедил: — А теперь вон с моей территории — у себя долечишься.       Осознавая, что задерживаться на Цяньцао и исследовать границы чужого долготерпения ему и впрямь не стоит, обязанный врагу жизнью Ван Илян с трудом поднялся на ноги и, подхватив сложенный на тумбе рядом дасюшэн, набросил тот на плечи, неразборчиво и рефлекторно произнеся на прощание традиционное: — Я сохраню память о помощи в своём сердце. Долгих лет жизни и здравия, — на что смотрящий в окно целитель холодно улыбнулся. Ветер слабо трепал его короткие волосы. Чуть загибающиеся кончики то и дело касались шеи, едва задевали узкие плечи. — И тебе больше никогда не болеть, — повисло недосказанным в воздухе.       Им никогда не удавалось поговорить, — впрочем, и такого желания не возникало. А с того дня повисло душащее чувство неправильности, что лишь ещё сильнее губило и так угасающую душу.       Одиночество длиной в тысячу лет стоило того, чтобы милосердные Небеса услышали его молитвы и одарили подлинным сокровищем.       Его Сиванму — Богиня Запада и покровительница бессмертных — родилась в Великой степи, далеко-далеко от плодородных нив и долин Поднебесной. За безводными пустынями, раскалённым летом и леденящей зимою, за непроходимым лабиринтом гор и ущелий, по которым бешено мчатся покрытые белою пеною горные потоки, за бесконечными соляными болотами, в которых невозможна никакая жизнь, за нетающими громадами ледников на высящихся пиках Куньлунь!       Горы эти, заснеженные, дикие и пустынные, без ручьёв, без малейшего кустика или травки, отвесными голыми стенами поднимались так высоко, что пронизывали несколько нижних Небес.       Горы эти Ван Илян ненавидел.       Возненавидел за века заточения в их близи.       Однако для своей Сиванму, что выросла близ Хотана, он был готов построить на вершинах Куньлунь Нефритовый дворец на берегу Яшмового озера, возле которого прорастёт персиковое древо с плодами, дарующими бессмертие.       Она появилась в его жизни в страшные годы, когда душа рушилась, когда Поднебесная гибла вновь, а любые усилия казались тщетными.       Она украла сердце и покой, заставив душу разлучиться с телом и остаться в Великой степи.       Когда сошедший с ума Император заливал долины Поднебесной кровью, что обращались реками шире Хуанхэ и Янцзы, когда в армию начали брать детей четырнадцати лет и в каждом из них Ван Илян видел себя.       Когда глава Цанцюншань, бывший моложе Ван Иляна, слабее Ван Иляна, угрожал — угрожал! — запереть его в пещерах Линси. Запереть, запереть, вновь запереть!!! Вновь оказаться одним, ещё хуже, чем прежде, ещё хуже, ему было мало тех лет?! Мало тех восьми сотен лет?!       Душа надломилась. Потухла.       Он не выдержал. Не бесконечными оказались его силы и на излёте тысячелетия жизни вспыхнули и угасли.       И то, что от нанесённых в бою с Главой школы ран его вновь лечил этот Бай, лишь вытравливало последние крохи сопротивления. Тот создал то, чего Ван Илян не смог добиться за всю свою жизнь. Этот безумец одержал победу в их битве — это следовало признать перед собой и всем миром.       Ван Илян покорно удалился в уединённую медитацию, чтобы вернуть ясность рассудка. На всё тогда отвечал согласием.       Та далёкая война, что, уничтожив его, одарила сокровищем, подошла к концу, но она была лишь одной из.       И сейчас, глядя на карту нового времени, где бесконечно далеко от Поднебесной виднелся Хотан, но не было видно десятков тех царств и империй, что некогда существовали, Ван Илян с лёгкой грустью жалел лишь о том, что поговорить с Мастером-основателем Цинцзин так и не смог. Сегодня он бы с искренним почтением внял его мудрым речам.

~*/*/*/*/*~

Ждать ли смены направленности и появления пейринга?

      Вопрос, который всё чаще мелькает в отзывах.       В двух словах: направленность меняться не будет, пейринг в шапке маловероятно, что появится.       А теперь чуть поподробней.       «Беззвучный режим» — это джен.       И, если говорить о романтических линиях, он больше тяготеет к гету, потом к смешанной направленности и только в наименьшей степени его можно назвать слэшем. Ибо на девять местных гетных пар в нём лишь одна слэшная.       Это история не о ЛюШэнях — в том числе и поэтому я не желаю выводить пейринг в шапку.       ЛюШэням в работе отведено ничуть не больше времени, чем иным сюжетным линиям. Это не стержень повествования, а лишь одна из многих его ветвей, потому что любовь и семья — это нормальные для человека категории. Они есть в жизни каждого из нас. Вот только жизни вокруг них не крутятся.       Стержень «Беззвучного режима» — это жизнеописание Шэнь Цзю, который со своей глухотой пытается выживать в жестоком мире, как тот мир из-за его глухоты меняется, как меняется его судьба, насколько большие проблемы глухота приносит. О его пути от раба до горного лорда, о том, что он на том пути обретёт и потеряет, кто его окружает.       Однако помимо Шэнь Цзю это история о мире заклинателей, о том, как возникло самосовершенствование, как оно развивалось, по каким законам живёт мир цзянху. О школах Цанцюншань, Байчжань и Сяньшу. О колесе Сансары, переплетениях прошлого и будущего, реального мира с реальной историей и вселенной «ПГБД».       Важная часть повествования — это история о поколении «И», чьи бурные длинные судьбы и содеянные поступки напрямую влияют на будущее поколение «Цин» (всё поколение «Цин», куда входят и Лю Цингэ, и Ци Цинци, и Юэ Цинъюань, и все остальные, а не только Шэнь Цзю!) которое пришло не на пустующие места в только созданный мир. До них кто-то жил. Что-то создал. Чем-то прославился. И это были великие люди, которым нужно соответствовать и которых нужно превзойти.       Именно поэтому «Беззвучный режим» — это джен, им был и останется, и никак иначе.