Беззвучный режим

      Прекрасно осознавая, что Великая Тан с года на год повторит судьбу бывших до неё династий, Ван Илян обратился к стоящему подле лорду Байчжань: — Скоро правящий род лишится Небесного Мандата. Чжу Вэнь в этом году окончательно взял реальную власть над Поднебесной в свои руки и повсюду назначает своих родственников и свойственников. Сейчас очень многих чиновников смещают с должностей. Тот же Шаньдун. На место старшего брата Хэ Сина был поставлен двоюродный брат Чжу Вэня.       И, указав на доску для облавных шашек, предложил: — Сыграем? — Чжу Вэнь… — задумчиво повторил лорд Ци, для которого было принципиально важно, кто стоит во главе земель, где располагалась школа Байчжань.       Ван Илян всегда находил удивительно занимательным тот факт, что его фамилия и название царства Ци, где родилась его школа, были идентичны.       Расположившись в кресле напротив и взяв горшочек с фишками из белого нефрита, он всмотрелся в пустующее поле для облавных шашек, что вскоре должно было стать местом битвы. Нахмурился. Пересыпал в пальцах стучащие камушки. — Что ты можешь сказать о нём? Нашем будущем императоре. — Вся его жизнь протекает в мире ветра и цветов, снегов и луны, — коротко и ёмко дал характеристику Ван Илян.       Лорд Байчжань скривился, нахмурившись так, что глубокая морщина расчертила высокий лоб, и, уверенно сделав первый ход, процедил: — Неужели первый кандидат в Сыновья Неба настолько похотливое животное? — Он взял в наложницы жену своего брата, — начал Ван Илян с самого «лёгкого» прегрешения этого человека в личной жизни, — а когда достаточно с ней навеселился, позволил уйти и стать буддийской монахиней в Чжаохуа.       Пытаясь понять, какую стратагему в этот раз использует бесспорный мастер военной тактики, лорд Цинцзин аккуратно и вдумчиво сделал свой ход, придерживаясь выжидательной позиции, и продолжил: — Чжу Вэнь открыто спит с жёнами своих военачальников, берёт в наложницы жён своих братьев. Когда его родные и приёмные сыновья уезжают по военным делам, Чжу Вэнь призывает их жён в свои покои. — Приёмные сыновья? — Да. Твой ход, — указал Ван Илян и пояснил: — У него семь родных сыновей и пять дочерей, половина из них родилась от полевых жён. Ещё пятеро приёмных сыновей из различных семей. И если глава клана Чжу не зовёт прислуживать к себе в покои своих невесток, он, как любвеобильный отец, приглашает своих детей. Истинный образец для подражания. — Прекрати!.. — Впрочем, Чжу Вэнь весьма гостеприимен, — чуть сместил внимание Ван Илян на не менее важного участника сегодняшней политической ситуации. — Он часто приглашает в свой дворец лучшего друга, которого ждут самые хрупкие и изящные цветки Поднебесной. Впрочем, те ночные красавицы и красавцы безвозвратно увядают, словно их тёзки-цветы, после ночи с Лао Гунчжу.       Лорд Байчжань шумно втянул воздух, закрыл глаза и, едва сдерживаясь, чтобы не сжать начавшую подрагивать от немой ярости руку в кулак, практически прошептал: — Не произноси при мне это имя. Оно пробуждает во мне желание убивать.       Сощурившийся Ван Илян — который великолепно знал, что отношение лорда Байчжань родилось не столько из того, что Лао Гунчжу он был обязан потерей руки, сколько из горя Госпожи-основательницы Сяньшу, — невинно отметил: — Отчего так? Он всего лишь берёт приступом нефритовые ворота и, входя в драгоценное поместье, ночь напролёт вспахивает цветочное поле, орошая его туманом и дождём. Хотя порой он предпочитает долгие прогулки по мостику над водным потоком, откуда забредает в задний сад, где любуется полной луной. — Можно подумать, он желает достичь положения Пэн-цзу, что прожил свыше восьмисот лет и стал одним из подручных бога долголетия, — выдавил из себя лорд Байчжань, на что Ван Илян пожал плечами. — Почему нет? Уверен, Лао Гунчжу известно, что у того мудреца было девятнадцать жён и девятьсот наложниц, поскольку, согласно философии Пэн-цзу, нет ничего хуже, чем обладание одной единственной женщиной, — и добавил: — Вспомни, у Жёлтого императора было тысяча двести женщин, и он стал бессмертным.       Как учат всякие трактаты вроде «Продление судьбы посредством питания жизни», по которым живут те кровососы-заклинатели, что получают свои духовные силы из чужих, существенно важно совокупляться с большим количеством молодых девушек, полных чистой энергией инь, — благодаря этому в теле появится лёгкость, а болезни уйдут. Если кто-либо постоянно спит с одной и той же женщиной, то её жизненные силы постепенно ослабевают вплоть до того, что она больше не может принести мужчине пользу. Она просто питается его силой, а он из-за этого худеет. Если заниматься актом небесного единения десяток раз в день, жизнь удлинится сама по себе.       И при всей этой радужной картине Ван Иляну ещё надо было устроить встречу Шэнь Цзю с этой парочкой любителей ортодоксальных даосских течений.       Как нервозный ребёнок отреагирует на подобную компанию в замкнутом пространстве, Ван Илян не желал даже предполагать, понимая, что сие непредсказуемо, и изначально планируя отправить его с сопровождением.       Кандидатура Лю Цингэ отметалась сразу: двое прекрасных молодых юношей на двоих стариков-извращенцев — не лучшая комбинация, грозившая тем, что Цветочный дворец взлетит на воздух, повторив судьбу укрепления Ваньцзянь или бесчисленных капитальных строений, которые Лю Цингэ выносил с ноги, принимая за заклинившую дверь, — а платить за ремонт придётся Цанцюн.       Хотя-я-я! Подобную диверсию можно было бы и реализовать!.. Нет. Однозначно нет — потерь больше, чем выгод.       Уже собираясь продолжить, он взял в руки фишку, когда над ухом раздался шёпот сяо Лэ: — Мой господин, мы с Наставницей прибудем в пределах закипания воды для чая. Уповаю на вашу милость и прошу — помогите объяснить ей некоторые тонкости сложившейся ситуации на Сяньшу. Эта задача слишком сложна для меня. — Жду, — коротко вслух ответил Ван Илян по той же мысленной речи и, не тратя времени, нашёл ци Цяо Мянь, после чего мощным импульсом сломал её духовный барьер и, уловив контакт, произнёс: — Цяо Мянь, наказанный вчера ученик ещё на кухне? — Да, Учит… ль, — ответила старшая ученица, которой мыслесвязь давалась ещё с лёгкими заминками и оттого порой прерывалась.       Шиди Ци ожидающе смотрел на него, и Ван Илян, показав, что сейчас закончит, добавил лишь: — Хорошо. Пусть поставит воду для чая «Красная слива у берегов реки Девяти изгибов» и подаст в Библиотеку на четверых. — Слушаюсь.       Первая фишка незаметно скользнула на атакующую позицию.       Близилась беседа с Госпожой-основательницей Сяньшу. Вернее — бой. Его шимэй и так обладала горячим нравом, который уравновешивался флегматичностью лорда Байчжань, но было три вещи, которые она ненавидела настолько люто, что теряла над собой контроль, впадая в слепую ярость.       Вмешательство в дела Сяньшу.       Манипулирование окружающими.       И старого главу Цветочного дворца.       И Ван Иляну предстояло от души пройтись по всем трём пунктам, расковырять все чужие душевные раны и щедро посыпать их солью. Уже представляя, какой ценой это дастся и как надолго между ними испортятся отношения, он быстро думал, как обойтись меньшими жертвами и не окончить беседу с обнажёнными мечами, — а между ними и такое бывало. — Ты зря сам не следишь за происходящим сегодня в мире, Ци-шиди, — поставил точку Ван Илян в прежде начатом разговоре и услышал ожидаемое: — Мне дела нет до того, что за метания комьями грязи сегодня творятся в столице и Цветочном дворце. Повлиять на происходящее я не смогу, а просто знать… Это не то знание, которое приведёт к добру.       Невольно потерев пустующее плечо, жаждущий справедливости для всех и на том обжёгшийся, лорд Байчжань нехотя, но твёрдо припечатал: — Не всегда знание приносит благо и не всегда оно желанно. Не всегда безопасно. Не всегда идёт на пользу и способно помочь. Если под угрозу будут поставлены моя жена, дочь и сыновья, мои ученики, друзья, адепты пика, школа Цанцюн и наконец я сам — я предпочту не рисковать.       Ван Илян чуть прикрыл веки.       Стоило лишь однажды лишиться руки, чтобы стать осмотрительней. — Кстати. — М-м? — Хэ Син упомянул про секты, — на выдохе произнёс Ци-шиди и всмотрелся в похолодевшее лицо Ван Иляна. — Он уже сформировал золотое ядро, раз принёс Клятву? Как ты мог допустить столь ненадёжного ученика до закрытых сведений? — У Хэ Сина нет ни золотого ядра, ни доступа к закрытым сведениям, — спокойно развеял сомнения своего шиди Ван Илян. — И едва ли последнее появится. Я нанёс ему Печать.       Лорд Байчжань, который после создания его старшим сыном Клятвы молчания успел забыть о том, что некогда использовался куда как более суровый метод затыкания ртов, явно не подумал даже о Печати. И её упоминание в одном предложении с учеником заставило его потрясённо вскинуть голову. — Ты же сейчас пошутил? Если да, то это дурная шутка!.. — Я не пошутил, — холодно ответил Ван Илян, но закончить ему не позволили, буквально сметя начатую реплику шквальным рокотом: — Хэ Син?! Хэ Сину ты нанёс Печать?! Небеса, ты с ума сошёл! И старейшины от печати Сомкнутых уст, бывало, сильно страдали! Хочешь, чтобы он золотое ядро вообще никогда не развил?! Хочешь похоронить своего ученика после болевого шока?!.. — Тише ты, никто от Печати не умирал, — поморщился Ван Илян. — В худшем случае бывали убиты. Боль, как ничто иное, смыкает уста, и чем она сильней, а последствия — наглядней, тем надёжней. Достаточно будет пары раз, когда этот ребёнок сболтнёт не то, а печать обновится и выжжет свежее клеймо. Едва ли после этого Хэ Син не начнёт яро следить за своей речью.       Иного выбора у него нет.       Печать сомкнутых уст родилась из Тёмных практик, которыми Ван Илян в годы заточения некоторое время увлекался. Её сигулы наживую высекались на теле, скреплялись кровью клеймённого и запирались под огнём и железом глубокого ожога. Можно сказать — классика Тёмного пути.       И официально сам Тёмный путь находился под строжайшим запретом.       Однако это был тот редкий случай, на который все праведные заклинатели закрыли глаза, — ибо действенно. И повсеместно необходимо.       Печать имела свойство воздействовать на физическое тело человека, превентивно травмируя его горло в случае начала беседы на запрещённую тему, а если тот продолжал упорствовать и выдавать сведения, резко выжигалась поверх сигул вновь. Обычно боль была такая, что уже ни о какой болтовне заклеймённый и не помышлял.       С каждым новым разом боль возрастала, но до того, чтобы она убила, никогда не доходило по той простой причине, что, если на теле видели столь травмированную Печать, ненадёжного человека без лишних мыслей убивали.       Того, кто столь рьяно старается нарушить строгий запрет, небезопасно держать в живых.       Откинувшись на шёлковую спинку любимого дивана с вышитыми в медальонах персидскими симургами, где уже давно чувствовалась вдавленность, и оперевшись рукой о потёртый подлокотник, Ван Илян чуть взмахнул второй рукой с зажатой в пальцах глянцевито блестящей фишкой, на которой, однако, виднелся скол. — Хэ Син умён. Очень умён как учёный, хорош во всех четырёх искусствах и особенно музицировании. Он весьма коммуникабелен, умеет создавать атмосферу, а его ораторское мастерство заслуживает похвалы. Кроме того, он отличный аналитик, умеет работать с огромными массивами информации и великолепен в решении логических задач. И я не хочу, чтобы мой пик в будущем лишился такого человека, — без труда признал лорд Цинцзин достоинства своего ученика, ведь во многом то была его заслуга.       Фишка легла на восточный край доски — аллегорию полуострова Шаньдун.       Хэ Син в одиночку сумел реконструировать заклинание купола, что был воздвигнут над Хотаном, по одним энергетическим следам. Прежде Ван Илян сказал бы, что из всех его учеников на подобное способен лишь Ци Пань, и потому подобный успех иного его ученика был достоин поощрения.       Он позволил Син-эру докопаться до части правды, хотя легко мог этого не допустить или увести его в сторону к ложному выводу, но Ван Илян этого делать не захотел.       К тому же Печать станет для Син-эра уроком. Жестоким, но действенным.       Он достаточно позволял этому болтливому ребёнку ходить по грани, достаточно обходился наказаниями-полумерами, упрёками, внушениями и уговорами — ждать, когда из-за него весь пик Цинцзин, а то и школа Цанцюн окажется в опасности, было чревато последствиями.       Не способный представить того, чтобы применить на ученике Тёмную практику, лорд Байчжань непонимающе спросил: — Неужели без этого было никак?       Ван Илян мотнул головой. — Я бы предпочёл обойтись без Печати, но все иные методы оказались безуспешными.       И, тяжело вздохнув, вспомнив, каким этот удивительно открытый, светлый ребёнок, живущий с душой нараспашку, пришёл на соревнования в свои семь лет, вдумчиво произнёс: — «Жэнь» — 亻— как «человек» и «Янь» — 言 — как «речь» вместе создают «Син» — 信 — человека, который следит за своей речью, который отвечает за каждое сказанное им слово. Однако Хэ Син, которому следовало бы соответствовать своему имени, и в голову не берёт то, что все беды происходят от языка. Его собственный язык — всё равно что пороховая бочка, на которой этот ребёнок сидит и играется с бенгальским огнём в своих руках. И пока он не сожжёт себе кожу, — взглянул Ван Илян на пустующее плечо собеседника и добавил: — Или не потеряет конечность, он не станет осмотрительней. И теперь, если Хэ Син подорвётся сам, взрывом не заденет тех, кто рядом.       И потому, сколько раз поверх базового клейма будет выжжено свежее — лишь вопрос самоконтроля и болевого порога.       За окном зашелестели осыпающиеся лепестки яблонь, с порывом ветра они ворвались в библиотеку!       Почувствовав долгожданных гостий, Ван Илян, в первый миг мягко улыбнувшись, тяжко вздохнул: — Надвигается гроза в горах, и весь терем продувается ветром. — Ты о чём? — не понял лорд Байчжань, когда от стен отразился бурлящий, звенящий горным потоком голос его жены: — Не смей бежать за спину к Ван Иляну, Саният!       Ох…       Она уже на взводе.       Всё, ясно, малой кровью они не обойдутся — понял Ван Илян, когда шёпотом степного ковыля прошелестел чуть встревоженный голос сяо Лэ: — Наставница, как вы могли такое подумать? У вас мутится в голове от сильного гнева, — на ступенях зазвучали лёгкие и быстрые порхающие шаги. — Я всего лишь предлагаю обсудить данный вопрос в спокойной обстановке, сидя за пиалой чая… — Ты всего лишь пытаешься спрятаться под крылышко мужа! Сбегаешь, точно цикада, что сбрасывает золотистую шкурку! Хочешь не при делах остаться, а в итоге по-своему поступить?! — Наставница, разве я хоть когда-то перечила вам? — Разумеется нет! — прикрикнула Госпожа-основательница Сяньшу и обличительно высказалась: — Ты всегда наблюдаешь за огнём с противоположного берега и убиваешь чужим мечом — ты никогда не берёшься за оружие сама, никогда не мараешь собственные белые руки!       И в тот же миг в зал с порывом весеннего ветра и яблоневым цветом впорхнула сяо Лэ. Спешно поклонившись Ван Иляну со словами: «Приветствую в добрый час, мой господин», — она скользнула к нему на диван.       Скосив глаза, Ван Илян встретился с ней взглядом, отчего сяо Лэ скрыла чуть порозовевшее от бега лицо за расшитым ласточками круглым веером.       На пороге наконец предстала её наставница, держа в руках всё ещё обнажённый после полёта меч. С её приходом по библиотеке поплыло благоухание глициний и мёда. Вся состоящая из выпуклостей и вогнутостей, с настолько глубоким декольте по сегодняшней моде, что оно обнажало высокую и пышную грудь и заставляло взгляды неподготовленных в том вырезе безвозвратно тонуть, Госпожа-основательница Сяньшу с треском захлопнула створки дверей за спиной, отсекая пути к бегству, и, сдунув со лба прядки, удовлетворённо возвестила: — Все наши в сборе? Отлично! Значит, сейчас все всё вместе и обсудим. Можем считать, у нас незапланированное собрание. — В чём дело? — негромко спросил Ван Илян у заранее предупредившей его о приходе жены, на что та чуть нахмурила тонкие брови и, чтобы избавиться от головной боли, нажала на точку между ними, где красовался алый цветок-хуадянь, после чего наконец коротко и ёмко ответила: — Ся Фэй. — У меня никаких нервов на неё не хватит, — притворно вздохнул Ван Илян и уточнил, великолепно зная ответ: — Она опять ходила плакалась? — Нет. Ся Фэй просто поприветствовала нас, — пояснила сяо Лэ и чуть поправила собственный ворот, что скрывал даже ключицы.       Госпожа-основательница Сяньшу отошла от дверей, направившись к ним троим, а створки робко приоткрылись. У порога кто-то затоптался.       Бросив взгляд на так вовремя подошедшего ученика с чайным подносом, Ван Илян махнул ему, мол, погоди, но ни живой ни мёртвый от страха ученик и сам был готов сбежать прочь.       Лишь умные и любопытные глаза чуть поблёскивали на бледном от робости лице и кончик розового языка скользил по пересохшим от волнения губам.       Вновь повернувшись к Госпоже-основательнице Сяньшу, Ван Илян слегка недовольно спросил: — Её что-то не устраивает? — Что ты, Илян, её всё устраивает! Начиная с того, что ты запретил ей краситься, и заканчивая тем, что запретил заниматься культивацией энергии инь и начал переучивать на свой лад! — воскликнула шимэй, но ожидающий сих упрёков Ван Илян перебил её, буквально простонав: — Я не запретил ей прятать шрам под белилами, но на Цинцзин яркая косметика запрещена. К чему превращать своё лицо в картину? Для живописи существует бумага!       Он вообще впервые увидел лицо этой девочки только со дня её перевода на Цинцзин, хотя знал уже шесть лет!       Макияж на Сяньшу менялся вслед за быстротечной модой и сегодня включал не только белила и алую помаду, но и чрезвычайно яркие румяна, удлинённые нарисованные дуги-брови, цветок-хуадянь между ними, точки-мянье в местах ямочек на щеках и полумесяцы-сехун на висках. На лицах бессмертных красавиц уже было невозможно найти свободного места без орнамента!       Тем приятней было смотреть на сяо Лэ, которая не гналась за модой и красилась разумно, услаждая его взор. — Ладно, хорошо, — признала шимэй, которая и сама понимала, что с переходом на иной пик для ученицы изменились требования к облику. — Теперь Ся Фэй красится по строгим мерилам пика Наук и искусств, но она в годе от становления адепткой, зачем ты её переучиваешь?! В чём смысл? Она культивировала энергию инь, это тончайшие настройки ци, а если случится искажение? Что тогда?!       Ван Илян, которому приходилось сражаться на два фронта, сделал вид, что удивился: — А в чём беда? Сегодня она ученица, а не адептка, я не обучаю технике заклинательства Сяньшу. — Так верни её Сяньшу, сколько раз я тебя уже просила! — начала нагонять бурю эта упёртая женщина, благо действуя предсказуемо, и оттого её будущая не менее предсказуемая реакция в виде гнева заставляла напрягаться ещё сильнее, когда сяо Лэ, успев успокоиться, чуть обмахнулась круглым веером и умиротворяюще изрекла, желая ему помочь: — Наставница, согласно правилам пика Сяньшу это невозможно. Даже если дефект корректируется косметикой и одеяниями, дева не может быть бессмертной красавицей. — Я тебя умоляю, её рана не столь значительна. Что толку в правилах, если они губят лучших? Правила должны помогать, а не мешать! — всплеснула шимэй руками. — Всё равно.       Пока бессмертные красавицы доказывали свою точку зрения, услышавший то, что для его ушей не предназначалось, ученик, заметив отмашку Ван Иляна, спешно подошёл и, поставив поднос подле него на сандаловый столик, разрываясь от любопытства, страха и чувства приличий, спешно и незаметно удалился.       Едва он оказался за дверьми зала, Ван Илян молниеносно сложил печать, ставя на окружающее пространство Барьер тишины. Одно дело сделано. Превосходно. Сяо Лэ, недовольно проводившая пришедшего в столь щекотливый момент ученика льдистым взглядом, взяла с подноса кубок с горячим ягодным взваром и перед глотком закончила свою речь: — В деве Сяньшу не должно быть никаких уродств — даже скрытых. Шрамы недопустимы. — Саният, — вкрадчиво произнесла шимэй, которая уже была на взводе, на пределе и не замечала ничего вокруг, а оставшись наедине с ними тремя, и вовсе перестала следить за языком: — От кого я это слышу? Не тебя ли я взяла на пик, когда все твои ноги были в шрамах от попыток хоть как-то повлиять на Иляна!       А вот это. Было лишним.       От одного только напоминания о том годе в горле тяжело выдохнувшего Ван Иляна встала дурная кровь.       Лорд Байчжань нахмурился и, прицокнув, закрыл глаза ладонью, явно желая сделать то же самое, только со ртом своей жены, но та продолжала нарываться, наступая и атакуя: — Забыла? Ты многое забыла после брака! Словно не ты так истово его избегала, не ты мне плакалась, как хочешь стать бессмертной красавицей и получить свободу, не ты, попытавшись из заперти сбежать с Цинцзин через окно, сломала ногу! Давно было, да?! — И Чжили!!! — Не смей затыкать мне рот, Ван Илян!!! — взвилась кипящая от ярости Госпожа-основательница Сяньшу, глядя на тяжело дышащего лорда Цинцзин. — Я скажу то, что считаю нужным! И в той мере, в которой считаю нужной! Не у тебя одного в этой школе есть право голоса. Я долго молчала — и сейчас скажу всё, что думаю о творящемся сегодня в школе и на пике Сяньшу. И том, сколько ты на нём решаешь.       Ван Илян глубоко вздохнул.       Спокойствие. Только спокойствие.       Не его вина, что эта несносная! Скандальная! Невыносимая! Женщина кладёт все яйца в один горшок и, если начинает спор, сдерживать себя не умеет. — Ты отказалась от управления пиком, — жёстко напомнил он, на что ему высказали: — Да, но я передала пик своей наследнице, Саният Илэ, а не госпоже Ван. И это. Принципиальная. Разница.       Сжимая подлокотник дивана с такой силой, что древесина заскрипела, балансирующий на грани ярости Ван Илян едва не прошипел: — Наш брак уже тогда был решённым делом. — Он не был! Решённым делом! — яростно выкрикнули ему в ответ. — Я забрала Саният к себе, как раз чтобы у неё был выбор! Выбор, которого ты не давал! Ты забыл, с чего ваш брак начался?! С твоей прихоти он начался!       И, став в приступе полыхающих эмоций бродить перед с трудом держащим себя сейчас в руках Ван Иляном, шимэй выплёскивала всё накопившееся: — Не важно, о чем идёт речь, ты, со своей старческой памятью, вечно забываешь о существовании слова «нет»! Категоричного «нет»!!! Ты глохнешь, когда его слышишь! Ты ничьего мнения не приемлешь, кроме своего!       Треск!       Лорд Байчжань резко встал с места и, единственной рукой перехватив кипящую от ярости жену за талию, вздёрнул её в воздух, вслед грянуло: — Мы сейчас вернёмся, никуда не уходите! — На ноги меня пусти!!! — замолотила И Чжили его кулаками, но напитывать руки ци и всерьёз вредить мужу даже не подумала, а без того была не сильнее котёнка. — Я ещё не всё сказала!       Уже когда они вышли, сидящий с закрытыми глазами Ван Илян разжал сведённые судорогой пальцы и стряхнул с них щепки от сломанного в труху подлокотника.       Из соседнего зала раздалось «негромкое»: — Тебе вожжа под хвост попала? — Вожжа?! Мне?! Это ты зачем меня уволок оттуда! Мне феерически плевать, что уже множество веков никто не смел перечить Иляну, навлекать на себя не то что его гнев, но даже недовольство! — даже не снижала своего голоса эта женщина. — Что он не знает ничьего мнения, кроме своего собственного! Единственно верного, конечно! Думаешь, я не знаю, что дела на Сяньшу под его контролем?! — Тогда зачем ты в их семейную жизнь сегодня лезешь, ты уже всё, что могла, для них сделала, — пытался Ци-шиди её угомонить. — Со всем остальным сами разберутся. Имеешь претензии к нему — высказывай! Зачем бьёшь по ним обоим? Зачем поднимаешь эту тему? Доводишь и себя, и его до белого каления. — Всё, что касается пика Сяньшу, всё ещё находится под моим ведением! Это моя школа! Моё детище! — упёрто продолжала его жена гнуть свою линию. — Саният — моя ученица! И я помню, в каком состоянии её забирала с Цинцзин, после того как вы, два идиота, её выкрали из императорского свадебного паланкина!       На стучащие виски легли тонкие, чуть прохладные пальцы.       Лёгкие массирующие движения и едва ощутимый ток ци успокаивали лучше любых слов, ведь вставшая позади сяо Лэ молчала, и, наверное, это было к лучшему. Она всегда тонко чувствовала, когда нужны слова, а когда достаточно действий. Однако хмуриться меньше Ван Илян от этого не стал.       Их брак был сложным.       Между ними лежала пропасть. Пропасть в тысячу лет жизни. Их взаимоотношения строились на культурных различиях, чудовищной разнице в возрасте и воспитании, на различных ценностях, морали, менталитете и понимании того, что есть семья.       Он помнил, как в весенний день увидел Её вновь, спустя каких-то пятнадцать лет разлуки! Когда княжна Саният, облачённая в ханьские свадебные одежды, готовилась стать супругой другого.

Я увидел — это ты

В волосах весны цветы,

Губы алые чисты.

Или лишь подобье чистоты?..

      А он, точно безумец, точно одержимый, не мог выпустить её из виду, ехал подле паланкина, они беседовали!

Ты кивала, отвечала.

Или ты не отвечала?..

Ты кивала и молчала.

      Он помнил её, помнил все эти годы. Каких-то пятнадцать лет! Мгновение! Миг!!!       А для неё прошло полжизни.

Наших встреч былые дни,

Вновь вернулись к нам они,

Снова полные любви,

Или вовсе не было любви?

      Она была точно сухая степная трава, а он — солнце, ещё до заключения брака между ними пожаром постоянно вспыхивали недопонимания и стремление защитить свои единоличные интересы.       Вся их жизнь до заключения брака, весь данный им век — это бесчисленные ссоры и уступки друг другу. Подстраивание друг под друга. Новые разногласия, новые конфликты и поиск новых компромиссов. Её попытки навредить себе самой, потому что, как сяо Лэ обескураживающе спокойно говорила: «Только так вы начинаете воспринимать меня, мои слова и моё мнение всерьёз». Он помнил часы, проведённые им на коленях перед ней за исцелением бывших нанесёнными ран. Своё состояние полнейшего шока.       И бессмертному мастеру Вану в свои годы пришлось понять и принять: слушай, если хочешь быть услышанным. Помни, ты мне, я тебе — иначе никак. Пойми, «нет» значит «нет».       Будто мало этого, так Ван Илян в семейных делах был крайне консервативен, сяо Лэ — по жизни свободолюбива, не терпела его попыток ограничить её свободу, но была осторожна, в одни моменты гибка и мягка, в иные — неумолима.       Лорд Цинцзин — считающий нормой пребывание женщины во внутреннем дворе, запрет на её появление перед посторонними, полное послушание и повиновение — скрепя сердце был вынужден не просто позволять невесте, а позже жене жить и работать на Сяньшу, но и свободно отпускать её на ночные охоты, разрешать ей встречаться с посторонними мужчинами и заводить с ними как беседу, так и знакомства.       В это время сяо Лэ пришлось свыкнуться с тем, что за становление супругой старейшины Вана придётся платить бесчисленным множеством условностей, правил и ритуалов.       Однако она была адепткой пика Бессмертных Красавиц. Выбор, права, полномочия — нигде, кроме как на Сяньшу, сяо Лэ не могла получить подобного. Не столько властолюбивая, сколько предпочитающая сама контролировать ситуацию и сама за себя решать, она осторожно поспособствовала уходу Госпожи-основательницы Сяньшу с поста и встала во главе пика, оставшись с И Чжили в хороших отношениях.       Кто-то, глядя со стороны, говорил, что княжна Саният, будучи невестой лорда Вана, желает стать ему ровней, но Ван Илян знал — сила и власть ей были нужны исключительно для собственной независимости.       Абсолютной независимости — и в первую очередь от него.       И став госпожой Сяньшу, Саният Илэ обрела власть. Против своей воли прибыв в Цанцюншань, она не имела ничего и захотела всё. И всё своё.       Ван Илян великолепно помнил их разговор перед заключением брака. Когда он пришёл к сяо Лэ на исходе отведённого им века, та, отложив резной нефритовый гребень — один из его многих подарков, — расправила плечи, глядя на гостя в отражении зеркала. Её слова звучали непривычно нервно и прямо, удивительно для неё недвусмысленно: — Я ждала вас, господин Ван. И ждала этого дня. Я скажу вам то, что терзает меня, а вы уже примете решение — желаете ли подобную жену.       И, осторожно, выверенно подбирая слова, начала беседу: — Я восхищаюсь вами. Я боюсь вас. Я уважаю вас. Я часто бессильна перед вами. И рядом с вами я чувствую себя защищённой от любых невзгод. Мне нравится ваш взгляд на жизнь и мир, на вещи вокруг, ведь он идентичен моим взглядам.       Нежные щёки налились румянцем, точно яблоки соком по осени. Скрыв лик за веером, едва различимо она произнесла то, что способны были изречь лишь девы Сяньшу: — Я бы хотела, чтобы зелёная ветвь ивы затрепетала под натиском ветра… Чтобы, когда настанет весна и раскроется цвет персика, как вы украли меня век назад, после трёх писем и шести церемоний вы украли у меня яшму и нежный аромат…       Он не перебивал — лишь мягко опустил веер, желая видеть её лик в тот миг. Однако сяо Лэ имела замкнутый характер и редко проявляла яркие эмоции, предпочитая им ясный рассудок и холодный расчёт.       Не шевелясь, глядя ему в глаза, словно хищнику, находясь так близко, лицом к лицу, что кожей ощущалось дыхание, она неторопливо, вдумчиво и с полным осознанием происходящего и его последствий, изрекла: — Наставница и вы дали мне достаточно времени на принятие решения. Я взвесила все «за» и «против». Те выгоды, что получу в браке с вами, и то, чего навсегда лишусь; права, что обрету, и обязанности, что стану нести; опасность, которой себя подвергну, и защиту, которую получу. Ваш статус, нрав, чувства. Готовность меняться. Вашу любовь.       Не сказав ни единого слова о собственных чувствах, она подвела итог своей речи: — Я учла всё — и приняла решение. Я согласна стать вашей супругой. — Пράγμα, — понял смысл её речей Ван Илян, однако определение чувствам сяо Лэ он нашёл лишь в греческом: — Расчёт.       Не дрогнув лицом, поднявшаяся сяо Лэ подплыла к стеллажу с книгами, которые они читали по вечерам, и, коснувшись корешков кончиками пальцев, дала достойный ответ: — О πραγματισμός είναι ένα είδος… αμoρ — любовь-прагме тоже вид любви. Чем поддаться мании — «безумию богов», — лучше достигнуть тех возвышенных чувств, о которых в своём диалоге «Пир» писал Платон. Пусть даже для этого нужно пройти путь в сто поворотов и тысячу разворотов. Жизнь длинна. Смерть ни вас, ни меня не торопит.       Ван Илян принял её решение. С трудом, но принял таким, каким оно было, принял её чувства и их проявления такими, какими она их дарила ему.       Ван Илян не был избалован ничьей любовью. В том он был неприхотлив.       Те отношения, что они установили за данное И Чжили столетие, и те, что строили по сей день, — лишь нити, что связывали их. Нити над бездной. А хотелось возвести мосты.       Так какое право И Чжили имеет сегодня вмешиваться в их жизнь?!       Рушить с таким трудом созданное!!!       Кто спрашивал её мнения?!       Кто дал ей слово?!       Продолжающая вливать в него свою ци, что утихомиривала мысли и трещащую костром в груди злость, сяо Лэ отставила опустевший кубок с ягодами на дне, скользнула руками ему на плечи и, прижавшись щекой к щеке, отчего он успокоенно чуть наклонил к ней голову, негромко изрекла: — Мой господин, смените щит и копьё на яшму и шелка. Я бы сама объяснила всё Наставнице, но без вашей помощи не справлюсь, потому и потревожила ваш покой. Простите вашу служанку, что по невежеству принесла вам подобные беспокойства и печали.       Ну какие беспокойства?..       Конфуцианские догматы ритуалов строго воспрещали мужу проявлять малейшую нежность к жене при посторонних, но сейчас лорд Цинцзин не мог не позволить себе некоторые вольности.       Не встречаясь с сяо Лэ уже практически полгода и сейчас вынужденный решать дела, что затронули три пика, а на деле — всю школу, Ван Илян открыл глаза и прикоснулся губами к тончайшему шёлку одежд, что скрывали хрупкое запястье, на котором чаще обычного билась венка, и умиротворённо прошептал: — Я встретил любимую после долгой разлуки, И будто разом испробовал все услады и муки.       И, вздохнув, добавил: — У шимэй горячий и вспыльчивый нрав, в гневе она вовсе слепнет. К тому же привыкла решать дела голой силой. Она сейчас сама успокоится, начнёт мыслить ясно, и тогда всё обсудим. Садись. Ты сама так сильно волнуешься, что можешь заболеть.       Конфликтовать с И Чжили Ван Илян не собирался.       Он знал её долго, знал хорошо. Ценил. Принимал такой, какой она была. Он бы никогда не навредил ей и не позволил бы причинить ей вред окружающим — слишком многое их связывало: три века общения и сотрудничества, что перетекли в работу сообща и близкие отношения. Ван Илян назвал бы их связь специфической дружбой кошки с собакой, которую портило принципиально разное мировоззрение и категоричное нежелание принимать чужую точку зрения как верную.       Более того, физическое столкновение с Госпожой-основательницей Сяньшу без последствий не окончится.       Ван Иляну довелось единожды в жизни сражаться против неё, и из того боя он вышел с тяжёлыми ранами, которые заживали полгода — у него заживали полгода!       Да что там говорить — достаточно вспомнить, как Ван Илян принял на грудь выплеск искажённой ци, которой Шэнь Цзю со всей силы ударил его на Ваньцзянь. Те несколько сломанных рёбер зарастали две седмицы, несмотря на всю обильно вливаемую ци. И выжить после подобного смертельного удара старейшина Ван смог лишь благодаря многовековому опыту, мощному золотому ядру и защитному барьеру, который окружал его тело абсолютно всегда. Иной бы лишился грудной клетки, оставшись со сквозной дырой в теле.       Ибо энергия инь есть суть разрушения.       И сражаться с тем, кто её культивирует, — последнее дело.       Поэтому с И Чжили они могли бесконечно грызться, кусать друг друга, но их быстро вспыхивавшие и столь же быстро затухавшие конфликты никогда не заходили дальше словесных перепалок, пусть порой и жарких, а то и весьма болезненных в силу безудержных характеров их обоих и любви ударить посильней в больную точку соперника.       Так что смысла продолжать вспыхнувшую ссору Ван Илян не видел. Главное уже сделано — теперь нужно просто объяснить шимэй ситуацию.       Между тем, лорд Байчжань всё ещё успокаивал свою «бесстрашную воительницу» — как он сам порой звал жену за глаза — и потому не возвращался. Зная упёртость и несгибаемость И Чжили, что после передачи титула вернулась к родному имени, это было неудивительно.       Ещё до присоединения обеих школ к Цанцюншань Главный мастер школы Байчжань едва ли не в каждую встречу загружал мозг лорда Цинцзин, — ах, какая же госпожа школы Сяньшу женщина!       Что за стать, что за походка, осанка, а фигура! Горный рельеф! Кровь с молоком!       Взгляни, как она держится в седле! А как она владеет мечом! А лук, она взяла в руки лук, посмотри! Посмотри! Да посмотри ты!!!       Лорд Байчжань жаждал завоевать — именно что завоевать эту непокоримую женщину!       Сам Ван Илян, которому с первой встречи на редкость уравновешенный и бесконфликтный, морально чистый и прямолинейный характер тогда ещё Главного мастера Байчжань пришёлся невероятно по нраву, начал исполнять просьбы друга уже значительно позже — и то покорно смотрел не на госпожу Сяньшу, а на её воспитанницу.       На Цанцюн обе бессмертные красавицы двумя пурпурными облачками, подгоняемыми лёгким весенним ветерком, пролетали мимо смотрящих им вслед лордов Цинцзин и Байчжань, точно догадываясь, что на том мостке или дорожке они дежурили с рассвета.       Словно раздразнивая его, сяо Лэ закрывалась от неотрывно следящего взора «Любовными элегиями» Овидия, точно веером, так что лишь пьянящие гречишно-медовые глаза и были видны поверх западного трактата. С плотью из хрусталя и костями из яшмы, хрупкая, ломкая, такая изящная, подобно ивовой ветви, почти эфемерная, сяо Лэ казалась девой, сошедшей с шёлковых письмён канонических текстов. В это время её наставница, бывшая и в облике, и в манерах истинной дочерью своей эпохи, лишь презрительно фыркала и, покачивая пышными бёдрами, о которые стучал меч, шла по своим делам.       Глядя им вслед, Ван Иляну оставалось лишь признавать истинность начертанного в тех элегиях: — Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного. — Считаешь? — Конечно. Дозволенное не привлекает, но недоступное наслаждение сладко и притягательно.       Покивавший в знак согласия лорд Байчжань, который подходил к ухаживанию за нравящейся женщиной как к бою, тогда всерьёз заявил: — Предлагаю использовать стратагему «атакующего» номер шестнадцать, — на что глядящий вслед целям начавшейся охоты лорд Цинцзин хитро улыбнулся и понятливо уточнил: — «Если хочешь поймать, сначала отпусти»? — Именно, — непоколебимо подтвердил лорд Байчжань. — Теснимый противник будет сражаться. Противник, имеющий пути для бегства, сражаться не будет! Его воля к победе будет ослаблена желанием воспользоваться возможностью бегства. Нужно преследовать цель, не давая ей передышки, когда же, в конце концов, окажется, что свобода недостижима, а силы уже иссякнут, её боевой дух будет сломлен! — на что определённо впечатлённому планом друга Ван Иляну оставалось лишь сказать: — Так и сделай. — Так и сделаю.       Глядя вслед своей Сиванму, Ван Илян вовсе не был уверен, кто из них на кого ведёт охоту.       После обретения статуса адептки Сяньшу, наследницы госпожи пика и соответствующих полномочий Саният Илэ вела себя с ним иначе, нежели в первые месяцы на Цанцюн. Это её произнесённое ласковым, шепчущим голоском: «Ах, господин Ван, я не понимать, как спрашивать. От всего сердца прошу вас приходить ко мне для занятий ханьским чаще».       О-о-о, Ван Илян был готов летать на Сяньшу ежедневно!       Никогда в жизни педагогика не приносила ему подобного удовольствия!       Мягко объяснять исподволь улыбающейся сяо Лэ правила построения предложений на чужом для неё языке, держать её хрупкую руку своей и вместе выводить иероглифы один за другим, один за другим…       Ощущать пьянящий аромат кожи, что впитала дурман-травы её смесей для шаманских трансов, ханьских одежд, овеянных его любимыми благовониями, что, точно нарочно, обнажали тонкую кромку млечной кожи на шее, ловить случайные касания. Слышать пьянящее: «Так правильно, господин Ван?»       И, даже внимания не обращая на ошибки в каллиграфии своей Сиванму, что была соткана из эфира и являлась воплощением чистой инь, завороженно, околдовано шептать в ответ: «Идеально».       Сегодня он мог сказать И Чжили спасибо за то, что дала им целый век, который был существенным сроком даже для Ван Иляна. Сяо Лэ за эти годы выросла, добилась власти, которой так желала, принципиально важной для неё самостоятельности. Пересекла рубеж, который психологически разграничивал долгоживущих и бессмертных, перестраивал их восприятие мира и себя в нём.       Благоухающая в душе Ван Иляна страсть успела отцвести, сменившись плодом куда как более зрелого чувства. Более вдумчивого. Не жаждущего, но дарующего.       Чётким осознанием того, что нет нужды безраздельно владеть душой и телом сяо Лэ. Нет нужды становиться единым целым.       Нет.       Был Он, была Она, и были Они.       Он более не стремился обладать ей — осознал, что любовь не во владении, а в уважении.       Взглянув на жену и затем переведя взгляд на вернувшихся на свои места лорда Байчжань и Госпожу-основательницу Сяньшу, не желающий более ходить вокруг да около Ван Илян приложил к чайничку руку и начал нагревать воду в нём, одновременно поясняя цель устроенной драмы: — Чай уже подали, он остыл, а принёсший его убежал в поисках бумаги и туши. Так что, шимэй, можешь успокоиться, — произнёс он и, разлив вновь горячий напиток, пригубил тот.       Уже приоткрыв рот, чтобы высказаться, И Чжили замерла. Приподняла бровь. И, осознав, о чём речь, прицокнула, тоже заразившись от своего мужа, после чего недовольно бросила: — Ум моего шисюна бездонен, однако в том месте, где находится совесть, ныне видна лишь безводная пустыня. Ты ведь знал, что я приду? Что буду злиться? О чём буду говорить? — Моя драгоценная, дорогая сердцу шимэй, — нарочно положил Ван Илян руку не слева на грудь, напротив сердца, а справа, чем заслужил весьма выразительный взгляд. — Ты путаешь. Пустыня там была всегда. И, безусловно, я знал о твоём приходе сегодня и ещё вчера озаботился, чтобы нужный человек подошёл в нужное время. — Цветочный дворец, я полагаю? — уже спокойным тоном уточнила И Чжили и примостилась на подлокотник широкого и глубокого кресла, в котором вновь уселся её муж. Сделавший это рефлекторно лорд Байчжань рванулся было вновь встать и уступить место жене, но та шикнула: — Да сиди уже. — А ты что, стоять будешь? — Тогда двигайся, — внесла предложение И Чжили и, дождавшись, пока вжавшийся в противоположный край муж освободит немного места, притиснулась рядом. Рука лорда Байчжань ненавязчиво опустилась на подчёркнутую белой лентой женскую талию. Всё же быть женой лорда Байчжань и женой лорда Цинцзин — две разные вещи. Уже давным-давно отучившийся реагировать на подобное Ван Илян, не тратя времени, разлил чай, подал одну из пиал, как всегда, молчаливо слушающей их сяо Лэ и ждал, пока И Чжили не продолжит: — Итак, очередной крот, которому ты скормил дезинформацию. Что из произнесённого нами требовалось передать этому грязному старику? — То, что Ся Фэй более не практикует заклинательство бессмертных красавиц, — перестал играть на публику Ван Илян и, пересев в более расслабленную позу, пригубил напиток. — Если я скажу, что это была сугубая необходимость, ты мне всё равно не поверишь, поэтому ограничимся тем, что это требовалось ради безопасности Ся Фэй. — И всё?       Ван Илян изогнул бровь. — Разумеется нет. Но более тебе сейчас знать не требуется. — М-м-м! — запрокинула она голову, так что звякнули шпильки, и резко склонила её к плечу. — В такие моменты я тебя ненавижу. — Я знаю. Шимэй, напомни, почему ты скрепила сердце и согласилась присоединить свою школу, о независимости которой так долго ратовала, к Цанцюншань?       Помимо того, что сама с трудом справлялась с управлением целой школой, не умела играть по политическим правилам, а заклинатели, облизывающиеся на твоих воспитанниц и тебя саму, так и норовили испортить жизнь.       Бумаги, бумаги, бумаги, переговоры, согласие Союза бессмертных на появление ещё одной школы, доказывание её сугубой необходимости, потому что количество школ ограничивалось и контролировалось. У каждой была своя отличительная черта, что ознаменовывала её право на жизнь, потому что двойники в условиях жёсткой конкуренции запрещены.       И когда заклинатели узнали о том, что школу хочет создать И Чжили, — женщина! Женщина-заклинательница! Женщина в роли Главы школы! Немыслимо! Срам! Безнравственность и распутство! Где её муж?! Где отец?! Кто дал женщине право голоса, право стоять рядом с мужчинами, говорить что-то им напрямую?! — палки в колёса вставляли все, кто только мог.       Покорность и подчинённость, кроткость и скромность, покладистость и целомудрие — вот добродетели женщины! Что эта И Чжили о себе возомнила?! Хуже певички, хуже последней распутницы! Что позволено мужчине, не позволено женщине!!!       Жаркие споры шли ровно до тех пор, пока заклинатели не осознали, что лично им могут дать девы Сяньшу.       Чистую инь.       Госпожа-основательница Сяньшу нашла гениальный способ борьбы с демонами! Она с нуля, в одиночку, одними своими силами создала культивирование энергии инь и заклинательство по её типу, развила его, она позволила женщинам эпохи Тан встать наравне с мужчинами! Она продавила свою идею и создала свою школу! Встала у неё во главе! Улучшила результаты ночных охот на выходцев из царства Демонов в десятки раз.       Ей двигали самые благие намерения!       Однако благими намерениями…       И потому сейчас Госпожа-основательница Сяньшу мрачно молчала. Недолгая, горькая, полная невосполнимых потерь и неприглядных для ханжей подробностей история школы Сяньшу была её больной темой. Непроходящей, вечно кровоточащей раной. — Потому что за первые пятьдесят лет существования школы было похищено столько же учениц и адепток, — без труда за неё ответил Ван Илян. — В последующую четверть века число похищенных бессмертных красавиц возросло в семь раз, девочек начинали красть, едва их тела распускались, и спасли из них только половину, из которой у большей части уже были неисцелимо изуродованы меридианы и даньтяни, — и всему виной парное совершенствование.       Ван Иляна безмерно умиляло то, что поголовно все румянящиеся от смущения ученики путали совместное и парное совершенствование, пребывая в блаженном неведении и будучи уверенными в том, что это одно и то же, только разными словами. Более того — это сугубо добровольно, приятно и на благо обоим. Приходилось разочаровывать деток.       Потому что парное совершенствование — хищническая практика.       Два формирует Одно, и оба партнёра в процессе ведут борьбу за это Одно. Зародыш бессмертия одновременно не может поселиться в обоих.       Если самосовершенствующийся не достигает пика наслаждения, а сосредоточивает энергию в себе, то вместо банального рождения ребёнка происходит внутреннее самоперерождение.       Каждый просвещённый муж, что искал долголетия или вовсе бессмертия, знал о практике парного совершенствования, которая требовала ожесточённо и целенаправленно доставлять наивысшее удовольствие партнёру. Так, если женщина бурно не достигла пика в твоих руках раз десять за ночь, истекая соками, срывая горло и закатывая глаза, а под утро бессильно не свалилась в глубокий обморок, — значит, что-то ты сделал не то и надо постараться ещё. То же самое работало и наоборот, поскольку бессмертных красавиц по достижении ими совершеннолетия специально учили выпивать жизненные силы мужчин в процессе акта небесного единения.       Весь смысл парного совершенствования сводился к тому, чтобы получить как можно больше чужих телесных соков, — а вместе с ними и духовной энергии, — довести партнёра до последнего предела с фонтанными истечениями плоти и при этом не достигнуть пика наслаждения самим.       Кто достиг пика наслаждения, тот проиграл в битве.       Тот лишился всей своей духовной энергии, с иссушёнными меридианами остался полностью «выпитым», — а острая потеря ци могла привести к летальному исходу или калечности духовной системы на всю жизнь.       И одно дело выпивать энергию инь из простых женщин, но совсем иное — из тех, кто её культивирует.       Суть заклинательства — внутренняя алхимия, создание беспредельной вселенной внутри себя с помощью фундаментальных сил мироздания. Энергия инь — лучший источник сил для заклинателя-ян, ибо идёт первой и порождает остальное. Как говорит «Дао дэ цзин»: Дао порождает одно, одно порождает два, два порождает три, а три рождают все существа. Так инь питает и насыщает ян, служа мощнейшим источником чистой ци, создавая Дао и открывая путь к бессмертию.       Лишь только в Поднебесной узнали, что красивое — красиво, тот­час появилось и уродство. Как только все узнали, что добро — это добро, тотчас появилось и зло. Ибо наличие и отсутствие порождают друг друга. Одно без другого не существует, и именно это обеспечивает миру равновесие и устой­чивость.       Важнейшее понятие даосизма и натурфилософии — ядро заклинательства, суть мироздания, охватывающая все стороны универсума, — если расширить которое до самых далёких пределов, не будет ничего, чего бы оно не достигло:       Мистический абсолют — единство, неделимость и неслияемость.       Женщина и мужчина, луна и солнце, инь и ян.       У мужчины, как и у солнца, один цикл длиною в жизнь, в то время как женщина подобна луне и её изменчивый цикл идентичен жизни ночного светила.       И посему, пускай, судьба похищенных бессмертных красавиц была незавидна, однако возможность их спасти, ограниченная определённым сроком, существовала. Срок тот — один лунный месяц: время накопления энергии инь. О том, в какие именно дни у каждой девы Сяньшу наступает пик сил — её полная луна, — знала лишь Госпожа школы и строго следила за тем, чтобы индивидуальный график миссий соответствовал им. Это одновременно и позволяло адепткам участвовать в бою в лучшей форме, и давало шанс выжить в случае похищения.       На чёрном рынке три века назад крутилось столько мощнейших афродизиаков для женщин, использования дев Сяньшу в роли человеческих котлов стали столь многочисленны, а травмы духовной системы — катастрофичны, что к делу пришлось привлекать Союз бессмертных, а саму школу Сяньшу и её обитательниц ограждать протекцией Цанцюншань.       Однако желающих заполучить бессмертных красавиц в единоличное пользование от этого меньше не стало.       Все заклинатели — по сути охотники.       Запретный плод сладок, а сегодня добраться до недостижимых бессмертных красавиц — чей пик круглосуточно охраняли дежурящие адепты Байчжань и Цинцзин — было практически невозможно, и это лишь подогревало хищный азарт.       И потому Ван Иляна слегка беспокоило положение Шэнь Цзю.       Что прежде, что сегодня ежемесячная полная потеря энергии и необходимость из раза в раз её быстрыми темпами накапливать раздражали бессмертных красавиц. Уже после присоединения школы Сяньшу к Цанцюншань на пике Цзуйсянь был изобретён элексир, что влиял на женское тело, так что лунные крови наступали раз в сезон, в полгода, а то и раз год. Таким образом, бессмертные красавицы могли накопить огромное количество энергии инь, но по их здоровью сам эликсир бил нешуточно.       Именно поэтому принимать его разрешалось лишь адепткам пика — ученицам это строго воспрещалось, потому что для подобного шага требовалось полное осознание неблагоприятных последствий — в том числе того, что Охотники за яшмой и нежным ароматом начнут на них особенно яростную и целенаправленную охоту.       Шэнь Цзю же, обладая энергией инь, мало того, что владел двойными её духовными резервами, так ещё и, будучи мужчиной, накапливать мог без ограничений, и сегодня количество его ци в чудесных меридианах превосходило иных старейшин.       Да. Подобные запасы позволяли ему творить заклинания, которые стали доступны Ван Иляну лишь после шестидесяти, с формированием золотого ядра, а на что Шэнь Цзю станет способен после обретения собственного золотого ядра, которое десятикратно усиливало новоявленного бессмертного, и загадывать было волнующе.       Разобраться в духовной системе этого ребёнка Ван Илян не мог, сколько бы ни прикладывал сил: помимо уникального для юноши типа энергии покоя никак не давали хитрые переплетения потоков духовных сил и меридианов. Не видь глава пика учёных этого своими глазами, не изучай любопытнейшую мутацию вот уже полгода как, не крути так и эдак, не задавайся вопросом "что же ты такое?" — бил бы себя в грудь и клялся, что ступать по пути самосовершенствования с подобными аномалиями невозможно.       Более того, с подобными аномалиями невозможна сама жизнь. Однако Шэнь Цзю был жив. И обещал стать заклинателем, подобных которому под Небесами больше не было.       Вот только возможностей для защиты у Шэнь Цзю практически не было. Для него вероятность оказаться в чужой, несомненно высокой постели на привязи под постоянным действием наркотиков в роли человеческого котла для совершенствования была более чем реальна. И это являлось самым банальным вариантом развития событий.       Да что там говорить, если: — Шимэй, тебя саму за год до присоединения к Цанцюн выкрали прямо из твоих же спальных покоев, — обратился Ван Илян к Госпоже-основательнице Сяньшу, которая от одного только упоминания о том несмываемом пятне на репутации окаменела. — Половина школ была на уши поставлена и на поиски брошена. И не отыщи тебя твой будущий муж в чужой кровати первым из нас, вовремя не сними он с тебя того урода и не размозжи его голову об стену, точно тыкву, так что ошмётки!.. — Илян! — взвилась И Чжили, которая ту дикую ночь помнила лишь с чужих слов, и наверное, слава Небесам. — Что? — с едким смехом спросил тот и развёл руками. — Раз уж мы полезли в семейную жизнь друг друга, то давайте не ограничиваться нашим с сяо Лэ союзом, обсудим и вас! Помнишь, как ты захлёбывалась рыданиями на следующий день от того, что собственное тело контролировать не можешь, ни встать, ни сесть не могла, а Му Цинфан с ног сбился, пытаясь сообразить, как нейтрализовать ту убойную дозу весеннего зелья?.. — Прекрати.       Рык лорда Байчжань заставил умолкнуть даже птиц за окном.       Тот и сам великолепно помнил ту кошмарную ночь, и собственную же панику, и нечеловечески сильные, но чудовищно дрожащие тогда руки, на которых в ворохе одеял дрожала давно любимая женщина, что плакала, жадно глотала воздух, цеплялась ему за шею и, сама себя не помня, жалко и жарко молила о близости. Творящийся тогда шум, гам, когда заклинатели поняли, что дальше закрывать глаза на ситуацию с бессмертными красавицами уже нельзя. Что всё зашло слишком далеко.       Кто-то говорил — поделом ей. Сама нарвалась, так и надо.       Сидела бы дома, не вела себя как блудница, не лезла в мужские дела — ничего бы и не случилось. Женщине вовсе не должно выглядывать за внешнюю стену, не следует выходить со двора!       Не зря в "Четверокнижии для женщин" сказано мудрое: женщине должно скромно уступать другим, ставить интересы других впереди, а свои оставлять позади. Она должна пройти через чувство позора и проглатывать обиды даже тогда, когда другие говорят о ней недоброе и делают плохое. Пускай она всё время пребывает в трепете и страхе — вот каким образом женщина должна воспитывать в себе чувство ничтожности и смирения перед другими. Перед мужчинами.       Ван Илян тогда предложил сначала просто помощь с охраной для девушек, но полностью разбитая И Чжили, прекрасно осознающая, что полумеры тут не помогут, что всё зашло слишком уж далеко и она не справится, не сможет, правда не выдержит подобной ноши — не в этом мире, не в этой стране, не в это время, не одними своими силами, — сама попросила лорда Цинцзин донести до Главы Цанцюншань её просьбу о принятии школы Сяньшу в качестве шестого пика.       И потому сегодня она билась за каждую деву Сяньшу, пеклась о благополучии всех воспитанниц пика и была неравнодушна к их судьбам.       И не удивительно, что именно со спасшим ей жизнь, духовные силы и репутацию мужчиной, с лордом Байчжань, который легко мог, но не воспользовался её слабостью в худший день в жизни, Госпожа-основательница Сяньшу решилась сначала вне брака предаться безумию бабочки и дикой пчелы, а позже трижды преклонила колени и подарила троих детей, когда обычные бессмертные красавицы, боясь лишиться сил, с трудом решались на одного ребёнка.       И не испытывать чувства глубокого уважения к этой женщине, что была морально сильнее иного мужчины, что яростно сражалась за себя, свои идеи и своих людей по сей день, Ван Илян не мог. Госпожа-основательница Сяньшу того была достойна.