Беззвучный режим

      Толчок. Толчок.       Мерно покачиваясь в седле, так и норовящий заснуть сидя Шэнь Цзю ехал по центральной городской улице, на ходу пытаясь успокоить столь внезапно взволновавшуюся после ухода из поместья Акации ци да привычно лавируя между спешащими по дневным делам прохожими и лоточниками, которые обходили лужи после недавнего дождя, гужевыми повозками, что колёсами месили грязь, паланкинами и иными наездниками.       Ци была в беспокойстве. В голове неприятно стучало, в одну точку мозга словно тыкали иголкой: точь-в-точь как прежде, но гораздо мягче, оттого обманчиво безопасно. И так вынужденный сделать остановку на спуске с горных пиков для медитации, Шэнь Цзю рассчитывал, что её хватит для подавления резонанса ци, но волнение энергии в меридианах намекало на обратное.       Несмотря на пролитые небесами слёзы, в воздухе парило и, казалось, он вдыхал даже не туман, но мелкие капельки воды. Солнце уже стояло в зените, торговцы, которых прежде разогнал дождь, высыпали на улицу, словно те дождевые черви и теперь активно зазывали к себе покупателей, размахивая руками и распахивая рты. Торговля шла плохо — денег особенно ни у кого не было, и группки обедневших людей толпились разве что вокруг менял да старьевщиков.       Крупный и богатый город, что жил обеспечением школы Цанцюншань и, находясь под её протекторатом, остался оазисом в пустыне войны, всё равно выглядел не так, как в тот день, когда Шэнь Цзю здесь впервые появился. Тут не было ни демонов, ни разбойников, ни повстанцев — только бесчисленные нищие и беженцы из отдалённых сёл и деревень, которые искали защиты и спокойствия.       Именно поэтому местами, под навесами крыш, где было сухо, виднелись их сжавшиеся фигурки. Ещё чаще — безруких, безногих калек, которых изувечила война и которые бессмысленно и оттого особенно истово уповали на всесилие целителей Цяньцао, а узнавая, что те не боги, обращались зверьми.       У подавляющего большинства из них явственно просматривались следы яда различных демонов: где нарывы, где язвы, где гангрены или атрофия мышц. Все они не жильцы.       Именно поэтому адепты Аньдин и Цяньцао по ночам спускались с горы — искали мертвецов и тут же от них избавлялись, не позволяя ни демоническому, ни трупному яду перекинуться на окружающих.       Без труда определив, тела которых из видимых ему нищих заберут сегодня, кто проживёт ещё дня два-три, а кто — неделю, отвлёкшийся от дорожной обстановки, периодически зевающий Шэнь Цзю запоздало вспомнил про оставленный в поместье Акации экспериментальный эликсир, который требовалось проверить, застонал про себя, что придётся всё переделывать, — будто бы у него дел мало — и уже хотел было свернуть на соседнюю, менее запруженную улицу, когда увидел в толпе знакомые лица.       Лениво обмахиваясь веером, Нефритовая Луна разглядывала товары около одной из простецких лавок. Опытная певичка, знающая больше всех остальных иволог весеннего квартала вместе взятых — именно из её уст Шэнь Цзю получал огромный массив информации до того, как оставался отдохнуть в ласковых руках Горной Орхидеи, которая стояла здесь же и, держа в руках приглянувшуюся шпильку, о чём-то спорила с кривящимся и махающим руками продавцом.       Шэнь Цзю, уже неделю как не появлявшийся в доме Услады Сердца, направил лошадь к знакомым и, привстав на стременах, легко соскочил на землю. От тряски желание уснуть и не просыпаться часов десять возросло в квадрате. — Что стряслось? — спросил он у не ожидавшей встречи с ним Нефритовой Луны.       В её оленьих глазах, столь часто отражающих гадливость и презрение, лишь на миг промелькнуло удивление, что тут же сменилось теплом. «Молодой мастер Шэнь, какая встреча. А вы как всегда невыспавшийся, я погляжу».       И, указав своим круглым веером на не прекращающего конфликта с Горной Орхидеей торговца, сложила белые руки на полной груди, перед тем как добавить: «Вон, взгляните, какая красота. Господин-торговец не желает продавать свой товар. Говорит, что те, кто развлекает, к его лавке вовсе подходить не должны, якобы мы приличных клиенток отпугиваем. Кто же виноват, что самые приличные его клиентки — это казённые певички».       И, приоткрыв рот, тут же напустилась: «Что ты там мелешь, а. Осёл плешивый, да к твоей лавчонке с утра никто не подходил. Хватит рассказывать про рогатых зайцев и крылатых коров, думаешь, я твою крысью рожу не знаю, нашёлся тоже поборник чистоты, ночи напролёт в "Беседке ожидания небожителей" проводишь, оставляешь у тамошних сестриц всё, что за день заработал, кто тут клевещет, что ты сказал, да я это могу на всю улицу объявить и поклясться именами Трёх Будд…» — Хватит, — прекратил начавшуюся перепалку Шэнь Цзю.       Повернулся к дующей полные вишнёвые губы Горной Орхидее, которая впервые предстала перед ним не в свете огней цветочного дома, а в лучах солнца.       Тонкая, ломкая, в аляповатом наряде, с тяжеловесной причёской и кричащим макияжем, при свете дня она казалась гротескной.       Нежная, беспредельно ласковая, она почти еженедельно помогала Шэнь Цзю расслабиться после миссий, учёбы и тренировок, подготовки к экзаменам, подготовки к зачислению на Цинцзин, фехтования, музицирования, медитаций!..       Она стала его отдушиной.       Она, её нежные руки, что скользили по уставшему телу, дарили расслабленность и негу. Такая доступная, такая покорная, всегда готовая услужить и всегда с такой искренностью принимающая его отказы от близости!..       Такая бесконечно наивная.       Отведя взгляд, Шэнь Цзю встретился глазами с Нефритовой Луной, которая всё прекрасно, о, она всё прекрасно понимала! Его болезненные чувства, его извращённые желания, стремление видеть в Горной Орхидее другого человека, случайные взгляды, неловкие ухаживания.       Не в силах смотреть этой женщине в глаза, он напрямую спросил у Горной Орхидеи: — Что ты хочешь?       На миг замявшаяся Нин-эр тут же сориентировалась и с ослепительной улыбкой протянула шпильку с камушками рыжих сердоликов, которые так пошли бы к её любимым оранжевым лентам.       Взяв вещицу в руку, Шэнь Цзю, не снимая капюшона, покачал ей перед скривившимся лицом торговца и, потянувшись за пояс, бросил на прилавок связку в пять серебряных дуаней. — За шпильку. И за упущенную прибыль, что приличные покупательницы не подходят.       После чего протянул покупку захлопавшей в ладоши Горной Орхидее и вовремя сообразил спросить у Юй-цзе: — Ты что-то тоже хотела?       Та лишь закатила глаза и в усмешке резко приоткрыла рот. «От этого торгаша — ещё чего. Разве что никогда больше его не видеть».       И, поправив висящую за спиной пипу, точно палицу, подхватила Шэнь Цзю под руку и повела его дальше, догадываясь, что он направляется к загородному тракту. Под её мрачно мерцающими, заметно впавшими в последние месяцы глазами были отчётливо видны мешки, которые не скрывала никакая косметика. — Вы из цзяотана? — понятливо спросил Шэнь Цзю, делая себе пометку заглянуть к Юй-цзе, сразу как вернётся из Бронзового леса. «Да. Горная Орхидея нынче всё чаще выходит к гостям, вот и разучивала танец Встревоженного Лебедя, а я аккомпанировала».       Шэнь Цзю понимающе кивнул.       Шестнадцатилетняя Горная Орхидея — которая в том году отметила совершеннолетие и, начав носить в причёске шпильку, вошла в пору своего расцвета, — несмотря на войну, переживала пик своей карьеры и принимала за ночь от семи до десяти клиентов.       В это время красота Нефритовой Луны, что прожила уже двадцать семь осеней, начала увядать. По меркам мира цветов и ветра, она уже постарела, и теперь к ней посылали либо клиентов попроще, либо с «особыми» запросами. Своеобразно радовали её лишь давние посетители, которые специально просили её, либо те редкие гости, кому требовалось не мясо в постели, а компаньонка на вечер.       Всё же певички были родственны заклинательницам в одной грани своей жизни — они имели образование.       В то время как благонравной деве из почтенной семьи было неприлично иметь таланты, ученицы всех заклинательских школ занимались наравне с учениками, а становясь адептками и переходя из-под власти отца под власть главы своей школы или горного лорда — как было в Цанцюншань, — приобретали существенную долю свободы.       О девах Сяньшу и вовсе говорить излишне.       Певички же в цзяотане учились не только игре на музыкальных инструментах и танцу, но и основам свободных наук вроде истории, географии и математики, и литературе, и стихосложению, и искусству беседы, и различным настольным играм, включая интеллектуальные, — в общем, всему тому, что позволило бы им услужить клиенту с тонким вкусом и желанием отдохнуть от дремучей неграмотности его благоверной.       Ибо обязанности жены — это рождение и воспитание детей, услужение мужу и его родителям. Для ума есть певички.       Однако, как бы талантлива иволга из ивовой беседки ни была, старость есть старость. И Юй-цзе была, по меркам мира ветра и цветов, ой как не молода.       Хозяйка дома «Услады сердца», может, и была не против перепродать Нефритовую Луну в чайную, где клиентам требовались именно образованные собеседницы, но!.. Права на то она не имела.       Нефритовая Луна была казённой невольницей.       Её имя стояло в перечне окружного подворного имущества между рабочим скотом: коровами, кобылами и буйволицами. Смерти казённых невольников не расследовались, совершить против них преступление было невозможно: невозможно обокрасть, искалечить, убить, изнасиловать. Ведь казённый невольник — это вещь.       Нефритовая Луна была женщиной. Более того, той, что «развлекает».       Она была на дне.       На самой нижней ступени социальной иерархии — даже Шен Цзю, раб, стоял много выше неё.       Когда Нефритовая Луна перестанет приносить прибыль и держать её в доме удовольствий станет убыточно, администрация города перераспределит её на тяжёлый физический труд. Может, черноработницей в армейские кухни с соответствующей «подработкой» по ночам в солдатских постелях; на солевые копи или железные рудники; на расчистку завалов и восстановление разрушенных за войну городов и селений. Рабочих рук везде не хватало.       Именно поэтому Нефритовая Луна сегодня хваталась за любого клиента, а те, точно зная о её безвыходном положении, требовали того, что порой отказывались делать девки из самых захудалых циньских теремов и чуских подворий.       И всё, что Шэнь Цзю мог, это подпитывать её своей духовной энергией и тем самым искусственно омоложать, поддерживая внешний облик.       Уже отойдя от прилавка и ведя лошадь под уздцы, он вспоминал, как не так давно побывал на землях, где стояло поместье Цю, и, пользуясь разрухой в городе, сжёг административное здание, где хранились все бумаги на рабов. Шен Цзю понятия не имел, был ли среди множества уничтоженных им документов его собственный договор о принадлежности семье Цю и расписка о продаже себя в рабство, на которой он в детстве ставил печать не красной тушью, но собственной кровью из рассечённого пальца, будучи придавленным к земле, извиваясь и вырываясь, пока его вывихнутую руку прикладывали к бумаге. Сегодня Шен Цзю мог лишь уповать на то, что всё же сумел уничтожить те бумаги.       И не тешить себя глупой надеждой, ведь Цю Хайтан и её мужа в опустевшем поместье уже не было, равно как и всех бумаг на имущество их семьи, в число которого входил Шен Цзю.       Не желая говорить о своём дурном состоянии и заморочках, Шэнь Цзю спросил о том, что должно было навсегда отвратить его от Нин-эр: — Как продвигается дело?       Нефритовая Луна скривила губы и повела плечами. «Ждёт его сегодня, уже извелась вся. Вон, прихорашивается, упросила меня пойти за новыми украшениями, говорит, должен прийти».       Не отрывая взгляда от козочкой скачущей перед ними девушки, Шэнь Цзю уточнил то, что прежде предпочитал не спрашивать: — Тебе не нравится «он» или то, что Нин-эр хочет выйти замуж?       Нефритовая Луна с горечью махнула рукой. «Ты не понимаешь, А-Цзю. Есть вещи, которые можно сделать, но ни в коем случае делать нельзя».       И, обогнув одного из встречных прохожих, продолжила:       «Однако то, о чём мечтает Нин-эр, попросту неосуществимо. Тот парень, он неплохой, но голова у него пустая, и знаешь что».       Шэнь Цзю вопросительно изогнул бровь. «Он похож на тебя — и формой, и цветом глаз, и обходительными манерами. Но он и близко не ты. Нин-эр мечтает, что главная жена её возлюбленного позволит ей войти в семью мужа, назовёт младшей сестрой и будет хорошо к ней относиться. Нин-эр даже готова соблюсти обычаи и в случае чего безропотно отдать своего ребёнка, если тот появится, ей на воспитание, став младшей матерью, а сама говорит, что будет ревностно служить главной жене — лишь бы та позволила войти в семью». — Это гиблое дело, — покачал головой Шэнь Цзю и увидел ожидаемое: «Я знаю. Никто не позволит певичке стать наложницей — это слишком высокий для нас статус. Кроме того, она рабыня… Разве тем мужчинам, что возводят рабынь в наложницы, не назначается наказание в виде полутора лет каторги».       Шэнь Цзю, осознавший, что за статью Уголовных установлений имела в виду Нефритовая Луна, покачал головой и опроверг её слова: — Она получит документ об отпущении и рабыней уже не будет. Через окружную администрацию, в ведении которой его двор находится, подадут свидетельство об отпущении в лично-свободные. Нин-эр исключат из рабских перечней. Наказания не последует.       Слишком хорошо он знал то, как по закону хозяева отпускают рабов на свободу. Наизусть учил — не помогло.       Покрутив на пальце медное кольцо — благородные металлы рабыням и невольницам носить воспрещалось, — Нефритовая Луна добавила: «Пусть даже и так. Всё равно… Он ведь уже пообещал, что уговорит свою главную жену и родителей на брак». — Однако какова будет его слава, если он примет певичку в семью? Позор держать её на содержании, как сейчас, но… — взяв передышку, Шэнь Цзю продолжил: — Но певичка не достойна держать обувь главной жены. Как та примет из её рук чай? «Без понятия. Ни один дом не опустится до того, чтобы их дочь назвала сестрой певичку, бывшую рабыню, назревает скандал, но Нин-эр ослеплена любовью, страхом перед будущим и блеском денег, а тот парень околдован её телом, он застрял в рыбных сетях. Верит в то, что и хромая черепаха однажды одолеет тысячу ли и считает, что его жена должна позволить Нин-эр войти в семью и хорошо с ней обращаться».       Какая глупость.       Какая глупость эта любовь.       Слепая, наивная, пылкая, юношеская влюблённость, приправленная остротой невозможности достижения заветной цели, гормонами, самомнением с одной стороны и страхом перед горькой судьбой — с другой.       И его собственные чувства ничуть не лучше.       Нужно выкупить обе бумаги на Нин-эр, договор о принадлежности и расписку о продаже себя в рабство — умом понимал Шэнь Цзю, который уже пообещал Горной Орхидее помочь с браком настолько, насколько это вообще возможно.       Нужно решить вопрос с отцом семьи Нин, который, как узнает, что старшая дочь ушла из-под его власти и лишила дохода, может решиться продать иных своих детей в то же рабство и получать деньги уже с них. Помнится, Нин-эр говорила, что она далеко не единственный ребёнок в семье. Что её младшие братья и сёстры занимаются тем, что плетут бамбуковые циновки на продажу, зарабатывая на том медные гроши, но хотя бы окупая право на свою жизнь и свободу.       Нужно…       Вот только хочется иного.       Спешно и неловко распрощавшись с девушками, Шэнь Цзю напоследок заметил, что Горная Орхидея хочет ему что-то сказать, но старшая товарка ухватила её под локоть и настойчиво повела в сторону весеннего квартала.       Недолго посмотревший им вслед Шэнь Цзю потёр глаза ладонью, боковым зрением отметил то, как люди спешно разбегаются по сторонам, вставил ногу в стремя, начал разворачивать коня, когда!..       Чёрный разряд!       Да что такое?!       Рефлекторно увернувшись от хвоста, оказавшегося концом кожаной плети, Шэнь Цзю рывком повернул лицо в сторону его владельца. Глаза сощурились.       Всадник — молодой господин в голубом наряде чиновника жалкого низшего девятого ранга — распугал всех прохожих и теперь задыхался то ли от жары, то ли от злобы, гарцуя на пучеглазом жеребце, надрывал глотку, если судить по тому количеству человек вокруг, что на них пялились. Подняв взгляд от толпы на напыженного чиновника, Шэнь Цзю быстро об этом пожалел: «Глух… что ли, кричу, прочь с дороги… чтожество, пародия на заклинателя, чему вас на этой вашей Цан… чат вообще, даже уши мыть не умеете, не то что людей защищать…»       Закончил?       Или ещё есть что сказать?       Равнодушно «выслушав» всю пламенную тираду плюющегося слюной мелкого чиновника, борющийся с глухой злобой и глубинным, засевшим на самой подкорке страхом Шэнь Цзю подождал для успокоения совести, но залп ругательств всё никак не заканчивался, а пачкать о них глаза не хотелось.       Выпрямившись да так и не сказав ни слова, он перехватил поводья и свернул в сторону тракта, собираясь спокойно уйти и не встревать в лишний конфликт, на грани видимости мелькнула молния!       Больно!       Тело содрогнулось. Сжалось.       На спину пришёлся удар плетью.       Панический ужас опрокинулся на голову ледяным потоком!!! В голове стало жарко! Сглотнув, Шен Цзю даже не сразу смог осознать, что только что произошло, что вообще случилось, спина остро ныла, так знакомо, так невыносимо знакомо, этот ублюдок… сведённые судорогой на поводьях руки мелко-мелко тряслись, губы дрожали, только что… дурно, душно, ударил его… перед глазами всё плыло, да как он посмел…       Да как кто-то в этом мире посмел ударить его плетью?       Капюшон соскользнул с головы. Пучок распустился, змеёй на землю скользнула шёлковая лента с серебряными бусинами на концах. Шэнь Цзю повернулся, немигающе глядя на того, кто с презрительной усмешечкой поигрывал плетью.       Вот только, взглянув ему в лицо, этот ублюдок мигом растерял всё веселье. В застывших чертах лица отразилась напряжённость, люди вокруг начали пятиться, создавая зону отчуждения. «Что… Что ты на меня так смотришь, думаешь, я тебя испугаюсь».       Новый замах!       Чёрная тень перед глазами! Хочется сжаться! Бежать! Напасть! Хочется рухнуть наземь, на колени! Впиться в чужую глотку! Страшно… Это страшно.       Миг — и хвост плети в его руке. Распорота кожа на ладони, кровь сочится по запястью, капает на одежду и на конский бок, и так противно подёргивает рану. Шэнь Цзю смотрел на руку, на кровь, опять кровь, опять раны по господской прихоти, смотрел на чёрную плеть — а в голове пусто.       Пу-сто-та.       Сжав конец плети сильней, он разом намотал тот на кулак и предплечье, до острой, пронзительной боли, что прострелила всю руку, пришпорил коня!       На дыбы! Рывок!!!       Своей силы сдёрнуть эту мразь из седла у него не хватит, но за счёт лошади — без проблем!        Женщины вокруг зажмурились, закрыли лица руками, вместо них раззявили рты! Языкастая шваль мешком рухнула оземь, в лужу грязи, где ей самое место, да! Волоком протащилась вперёд, кровь текла по предплечью, впитывалась в рукав, а тот урод сжался в комок под копытами лошади!!! Кто-то рванулся было на помощь, но передумал, мать подхватила на руки шебутного ребёнка!       Выдернутая плеть мелькнула в воздухе чёрной молнией, и рукоять опустилась в руку задыхающегося Шэнь Цзю — владельцу стало не до неё, свою бы шкуру спасти!       Копыта опускались то рядом с чужим перекорёженным от ужаса лицом, то с животом, раздавить бы его как таракана, размозжить голову, выдавить кишки, но нельзя! И почему нельзя?!       Очень даже и можно!!!       Кровь прилила к голове, жарко и дурно, кровь на корне языка и тошнота, конь гарцевал, послушный воле разъярённого наездника! Кто-то в толпе открывал рот в крике, кто-то растягивал губы в плаче! Его собственный рот приоткрыт, но воздуха не глотнуть, грудь передавило, так больно!.. Вокруг них пустота, грязь и пот, что ртутью течёт по вискам и капает наземь! Солнце палит, ослепляет!       И копыто всем весом тяжело опускается на чужое плечо.       Навсегда смешивает мышцы, кости и землю.       Срывает пелену слепой ярости с глаз.       Довольно!!!       Хватит, нет, хватит, довольно…       Конь отошёл, оставляя кривящего рот в плаче от боли богатого дурака на земле, всего в грязи и крови. Довольно… Руки Шэнь Цзю дрожали. Всё тело трясло, как он ещё из седла не вывалился?.. Сердце стучало в черепе, пульсировало в глазах, широко распахнутых от шока и осознания собственных действий.       Их кальки с до боли знакомого образа. Только прежде под копытами лошади бывал он сам, а теперь…       Нет!       Отброшенная, точно гадюка, плеть прилетела прямо в грязное и заплаканное лицо, заставляя владельца зажмуриться.       Нет!!!       Нет. Нет, нет и нет. — В будущем смотри, кому и что кричишь, — ничего больше выдавить из себя Шэнь Цзю не смог.       Мутило.       Вдоль висков, по лбу каплями катился пот, Шэнь Цзю дышал через рот и губы, но те пересохли вместе с горлом, он пытался дышать, просто вновь научиться дышать, хотя бы такая малость… но дурнота никуда не уходила, он был почти уверен, что с ним всё в порядке, что всё под контролем, но ничего не было под контролем, ничего не было!       Ничего!!!       Шэнь Цзю сам не заметил, как уехал с улицы. Никто не пытался его остановить, никто вообще, кажется, не пошевелился, даже за врачом не побежал. Руку простреливало, на бедро капало что-то тёплое, ладонь липла к поводьям, рукав лип к предплечью, но сознание никак не могло осознать, что капает, почему, что вообще произошло и как так ситуация повернулась… Старейшина Ван же ему ещё сказал не привлекать к себе внимания и не провоцировать проблемы, о Небеса!..       За штанину яростно задёргали. Привлекая внимание расфокусированного взгляда, хмурая и бледная Нефритовая Луна произнесла: «Т…оя рука… обраб…ть, кровь течёт, посмотри, весь рукав… Хоть повязк… наложить…»       И, заметив кивок Шэнь Цзю, уже не глядя на то, что следом он мотнул головой, пробормотав нечто невнятное, ухватила поводья и улочками направилась в сторону весеннего квартала. Мелово-бледная Горная Орхидея, которая, казалось, впервые в жизни его видела, бормотала: «Шэнь-гэгэ, я тебя умоляю, успокойся, у тебя такое лицо, точно ты сейчас зальёшь улицы кровью, ну, успокойся, всё хорошо».       Ведущая лошадь под уздцы Нефритовая Луна дёрнула повод и, обернувшись, выплюнула: «Ничего хорошего нет. А-Цзю, я, конечно, всё понимаю, но сделай лицо попроще, на тебя смотреть страшно. Я была уверена, что ты устроишь бойню на той улице».       Шэнь Цзю отвёл взгляд от губ Нефритовой Луны.       Мышцы лица заледенели, не подчинялись ему, он в сознании оставался с трудом, никак не в силах осознать, что именно сотворил, его всего мелко трясло, как он мог подобное совершить?..       Он не помнил, как они добрались до дома «Услады сердца», запомнил лишь чёрный вход, через который они вошли, узкий коридорчик, похожий на кишку, и запах мыльного корня, что смешивался с вонью пота и спермы.       С кухни разило готовящимися ласточкиными гнёздами, женьшэнем и варёными акульими плавниками, что улучшали потенцию, и отчаянно ненавистным "оплешивившим курицу порошком" — лучшим из всех средств для мужеской силы. Убойным возбудителем, от знакомого запаха которого Шен Цзю задышал реже и глубже. Обычно Цю Цзяньло принимал его перед ночами, когда приглашал в свои спальные покои гостей, которые угощались тем же, а уже потом звали едва заставляющего себя переступать порог сяо Цзю. Ночи те заканчивались после полудня.       Хуже всего было, когда всё происходило не в поместье, а во время дальней поездки в экипаже: Цю Цзяньло возбуждало, насколько необычные ощущения дарило совокупление вкупе с тряской на бугристой дороге.       И тут же, в готовящемся к приёму гостей борделе смердело лекарством для сужения "нефритовых врат", которое варили из серы и рогоза и последствия, равно как и ощущения от использования которого Шен Цзю великолепно помнил: Цю Цзяньло не устраивала разодранная дырка и он велел мальчику для утех хоть как извернуться, но чтобы ощущения от ночи с ним всегда были не отличимыми от ночи с девственником.       Сяо Цзю извернулся — жить хотелось. Однако острая боль и унижение от того, как мышцы, только привыкшие и растянувшиеся под хозяина, разрывают до крови вновь, вынуждая переходить на жидкую пищу и тайком бегать к травнику, были памятны до сих пор.       Висящая на стене поэма, мимо которой певички его проводили, ничуть не улучшила состояния:

Что за гриб здесь поднялся из черного мха?

То Нефритовый Стебель восстал в полный рост!

В нетерпенье дрожит его нежная плоть,

В жилках часто пульсирует жаркая кровь.

Будет встреча с девицей тринадцати лет

Или с мальчиком юным — он к битве готов!

      Уже сидя на огромной кровати в рабочей комнате Горной Орхидеи с Юй-цзе, которой она прежде принадлежала, Шэнь Цзю держал в здоровой руке пиалу, он так и не понял с чем: что там было — чай или вино? — и лишь смотрелся в гладь, словно мог увидеть в зеркальной поверхности переспело-сливовые глаза.       Однако отражение всё ещё показывало ему травяную зелень, почти полностью затопленную омутами расширенных зрачков. «Ты сегодня спал».       Шэнь Цзю сначала хотел было кивнуть на вопрос обрабатывающей его распоротую до самых сухожилий руку Юй-цзе — которая привычно неодобрительно смотрела на посечённые струнами подушечки пальцев, — но в итоге мотнул головой. Тот шичэнь, на который он смог погрузиться в поверхностную дремоту, едва ли можно было назвать сном. «А вчера».       Снова мотнул. «А сколько ты на этой неделе спал». — Мало… «Тебе срочно куда-то нужно». — Нет… «Ты такой бледный, честно, мне на тебя сейчас смотреть больно. Кажется, что ты того гляди в обморок свалишься».       Шэнь Цзю лишь устало протёр лицо и залпом допил вино.       Сказанное было правдой.       Вспомнить: нескончаемая, ежедневная и круглосуточная подготовка к чиновничьим экзаменам, подготовка к экзамену для перевода на Цинцзин, мучения с цинем, вечно разрезанные струнами пальцы, которые остро болели, несмотря на все лекарства Му Цинфана, а ведь нужно было держать в руках меч и кисть, учёба со старейшиной Ваном и его невыполнимые требования. Необходимость освоить всю учебную программу пика Наук и искусств до осени, дни и ночи за книгами. Собственные рукописи. Их проверка и перепроверка. Эксперименты. Еженощные медитации с княжной Саният, которые никак нельзя было назвать расслабляющими, и несколько уроков с Госпожой-основательницей Сяньшу, после которых он выползал из пещер Линси на карачках.       Последняя неделя трясучки, дни перетекающие в ночи, судорожно проведённые над картами и заметками, попытка осознать, насколько верны его безумные и жуткие выводы касательно армий демонов. Позапрошлая ночь, вплоть до рассвета проведённая в компании лордов Цинцзин и Байчжань над картами, затем сразу миссия, где он от усталости и рассеянности едва не лишился руки, уничтожая десяток атакующих вместе демонов, беседа допоздна с Му Цинфаном, что перетекла во вторую бессонную ночь подряд, а та — в ранний подъём во имя Лю Цингэ, встреча с пугающим ребёнком, чья ци находилась на грани искажения и ударила по собственной духовной системе резонансом, после этого спешные сборы, ссора у лавки, изувечивание того ублюдка.       Казалось, если старейшина Ван придумает ему ещё какое-нибудь задание, Шэнь Цзю закричит!..       Оправдания.       Всё это не более чем оправдания. — Мне нужно ехать, — несколько заплетающимся языком он, не будучи уверенным в связности слов. Взгляд Юй-цзе догадку подтвердил.       Голова кружилась. Это ж надо было так руку распороть, чтобы без боя кровопотерю себе обеспечить… «Ты на ногах не стоишь. Куда тебе ехать». — Дела, — коротко бросил он и порвался было встать, с неприязнью глядя на испачканные натёкшей кровью рукава. «На лошадь тебе нельзя — я знаю, что тебя с двух пиал развозит, а ты три с лишним выпил, так что не вздумай отбрыкиваться».       Ничуть не обращая внимания на его хмурый взгляд и вытащив из стенного шкафа постельные принадлежности, Юй-цзе серьёзно продолжила: «Ты, если что, не думай ничего, у Нин-эр простыни свежие, подушку и одеяло я тебе свои дам, а не те, на которых клиенты спят, — сама на них спать не могу, постель после работы всегда перестилаю и своё достаю». — Я не собираюсь… — зло начал было он, когда на плечи легли знакомые руки, мягко надавливая на мышцы, отчего по всему телу побежали приятные мурашки. Чувство неги было слишком сильным. — Нин-эр… Стой!       Ты же знаешь, что он не в силах отказать. Не тебе.       Мягко промяв шею, скользнув вниз по расслабившимся прежде одеревенелым плечам, тёплые и умелые руки обвили его поперёк груди, Горная Орхидея прижалась к его спине.       Демоница-обольстительница…       Держа на её сцепленных в замок ладонях свою руку, Шэнь Цзю увидел слова бросившей рядом подушку Нефритовой Луны: «Так что ложись давай или в свою медитацию садись, в общем, сделай что-нибудь, после чего тебя не страшно будет за порог выпустить. Нин-эр толкнёт тебя через пару часов, обещаю. Вино должно помочь успокоиться и уснуть».       Должно…       Но не помогло.       Ни уснуть, ни погрузиться в целебную ян-медитацию перевозбудившийся Шэнь Цзю так и не смог — последнее из-за душевного состояния и вовсе лишь усугубило последствия резонанса ци.       После произошедшего, что ударило по сознанию кувалдой, размозжило останки терпения и сил, он беспомощно повис в липкой дремоте между бессознательностью медитации, сном и явью, то проваливался в кошмар, где его раздирали лошадьми на части, где ему вырывали ноги и руки.       Где его бесконечно хлестали плетью до полусмерти, а он всё никак не умирал, хотел, но не мог, где его тащили неизвестно куда, точно пса на цепи, а он задыхался, упирался, вырывался, смотрел по сторонам, крутил головой, но пред глазами была лишь темнота… Абсолютная, кромешная темнота! Слепота! Беспомощность! Ярость! В нос шибал лошадиный пот, жёсткие, колючие бечёвки туго обвивали запястья и щиколотки, а он, зная, что это последний миг, шевелил немеющими пальцами и пытался в последний раз увидеть кого-то ослепшими глазами! Слёзы в глотке и ужас, полыхающая ненависть и всепоглощающее отчаяние, немой крик, что застревал в горле, когда сустав тягуче, мучительно медленно вырывался, а мышцы неторопливо рвались по волокнам.       Этот кошмар обрывался вместе с его смертью.       И возвращался в начало, повторяясь вновь. И вновь. И вновь.       Этот кошмар — извращённая копия им сотворённого, — в отличие от по-прежнему ярких и живых воспоминаний из поместья Цю, снился Шэнь Цзю всегда, когда он находился на грани искажения духовной энергии: что перед знакомством с тем зверёнышем в городке около реки Ло, который вызывал совершенно иррациональный страх и нестерпимое отвращение, что после встречи с Ван Иляном на пике Ваньцзянь, когда он бесконтрольно едва не прикончил бессмертного мастера.       В итоге Шэнь Цзю вырвался из мрачной темницы сна ещё более измученным, чем когда засыпал.       В висках стучало. Сильно. Больно. Душно — дышать нечем. Ворот рубахи прилип к мокрой шее, ко лбу прилипли прядки. Мышцы ломило, точно при лихорадке, знобило, ци в меридианах шла уже не встревоженной рябью, но отчётливыми мутными волнами. Не зная, сколько он спал, Шэнь Цзю ещё неизвестно сколько пролежал, не способный до конца пробудиться от давно знакомого кошмара, который по пробуждении он никогда не мог толком вспомнить.       Помнить было выше его душевных сил.       Старейшина Ван во время одной из своих лекций говорил, что одна из многочисленных гипотез сути искажения ци заключается в том, что душа вспоминает все свои предыдущие жизни. Вспоминает и не выдерживает тяжести прожитого, обрушивающихся на сознание боли, ярчайших эмоций и знаний.       Даже если это и так, Шэнь Цзю, который не понаслышке знал, что значит помнить две жизни, был рад тому, что после искажения ци заклинатель никогда не помнил происходящего в его разуме в те мгновения.       Что в минуты, грозящие вылиться в искажение, приходящие на ум мысли быстро забывались по выходу из забытья.       И особенно — что он не помнил своих неизменных кошмаров.       Голова была тяжёлой. Битком набитой. Ничего не соображающей совершенно. Чувствуя, как боль в ней усиливается, догадываясь, что меридианы вновь надорвались, Шэнь Цзю закрыл горящие глаза. Внутри от перегрузки напряжения вышибло пробки.       И что самое худшее — в борделе, несмотря на чистоту белья, от него разило въевшимся запахом. Запахом спермы.       Месяц назад старейшина Ван дал ему почитать стопку книг, ныне запрещённых к печати и изданию, а прежде бывших нарасхват на чёрном рынке. Шэнь Цзю хватило названий большинства из них: «Канон Чистой девы» и «Канон Таинственной девы», «Собрание двойной сливы», «Тайные предписания для нефритовых покоев» и «Главные секреты нефритовых покоев», «Книга Учителя, постигающего тайны», «Продление судьбы посредством питания жизни» и «Психосоматическая алхимия Учителя, проникшего в Первоначало», «Поэма о высшей радости», «Сборник Весеннего дворца» и «Тридцать поз Неба и Земли»…       И бестселлер прошлого века — «Секреты учения о внутренней киновари».       Описания пешеходно-сексуальных маршрутов и диалог между Мудрецом и Чистой девой Шэнь Цзю поначалу позабавили: «— Если я в течение длительного времени предпочитаю обходиться без половых сношений, то каковы будут последствия?       Чистая дева отвечала: — Очень плохи. Небо и земля движутся попеременно, а инь и ян перетекают друг в друга и взаимодействуют. Человеку следует подражать им и следовать закону природы. Если вы отказываетесь от совокуплений, ваши жизненные силы придут в расстройство. — А как в таком случае привести их в порядок? — Если ваш нефритовый стебель не используется, мужское естество погибает. Вот почему ему необходимы регулярные упражнения. Акты небесного единения обязательны для мужчины, но он должен знать, как вести себя, поскольку невежество в данном случае опасно».       Шэнь Цзю, нервно посмеиваясь, продолжил читать о предъявляемых требованиях, больше желая проверить сам себя. И зря.       Казалось, с его только-только начавших заживать ран рывком содрали корки, вспороли тонкую наросшую кожицу, вгрызлись в ещё воспалённое мясо:       У неё должны быть спокойные глаза, лоснящаяся кожа, гладкие волосы и благозвучный голос. Её кости и суставы должны быть тонкими и не выпирающими…       Наиболее важен возраст. Следует взять молодую женщину с ещё не сформировавшейся грудью. На половых органах и подмышках не должно быть волос или они очень тонкие.       Лучше всего, если молодой женщине будет от тринадцати до пятнадцати лет. Во всяком случае, если она смертная, не больше двадцати. Идеально иметь дело с невинной.       Если она уже рожала, то сношение для мужчины будет напрасной тратой времени. Мужчина всегда должен спать с молодыми женщинами: благодаря этому его кожа станет нежной, как у девочки.       Женщина с высоким входом, смещенным вперед, больше подходит для сношения в зимний период. Мужчина может оказаться над ней, как только они лягут в постель, укрыв спину вышитым одеялом. Он может наслаждаться, не слезая, с удобством для себя, а так как она будет согреваться его теплом, то и она не будет недовольна. Летом предпочтительнее женщина с низко расположенным входом. Она может располагаться на прохладной мраморной плите в тени бамбука, лёжа на боку, а мужчина может устроиться позади неё. Её врата имеют идеальное положение для позы, именуемой "Разводить костер позади горы".       Не следует извергать семя. Входить нужно, пока нефритовый стебель еще мягкий, выходить — когда он становится напряжённым. Дозволяется пролить капли лишь росы из нефритового стебля в сердце её пиона.       Следует соблюдать также и другие ограничения, связанные с календарем, погодой, собственным физическим состоянием и гороскопом.       В ином томе, который он наугад схватил, гадливо откинув прежний в общую стопку, описывалась игра «на флейте»:       Соответствующее искусство должно ставиться не ниже искусства музыканта. Опытная дева должна иметь обширный и разнообразный репертуар «песен», исполняемых мягко или решительно, неторопливо или быстро — в зависимости от того, что соответствует вашему настроению, как её господина.       Зло пролистнув книжонку в самый конец, Шэнь Цзю выцепил взглядом заключительные столбцы:       Всё это должно сочетаться с двумя началами — инь и ян — и приходить в соответствие с пятью стихиями. Тот, кто сможет следовать этому, сбережёт свою жизнь, тот же, кто будет противоречить, — столкнётся с опасностями и смертью. И если это приносит столь много пользы людям, разве можно было бы не передать эти методы через мириады поколений?       Можно подытожить всё сказанное восклицанием одной из любимых наложниц Жёлтого императора, узнавшей его методы: «Сколь же радостно не противиться своим естественным желаниям, обретая тем самым долголетие!»       На этом месте Шэнь Цзю захлопнул книгу и без жалости бросил в камин — взметнулся сноп искр!       Как назло, именно в тот момент вошёл старейшина Ван.       Глядя, как веселее вспыхнувший огонь несмело лизнул обложку, точно на пробу, а затем охватил бумагу целиком, начав обгладывать со всех сторон, пригласивший его в Бамбуковую хижину бессмертный мастер с лёгкой досадой, что оседала на плечи тяжёлой душной шубой, отметил: «Между прочим, это было ограниченное издание».       Ограниченное издание чего? Педофильной порнографии?       Старающийся не слишком заметно дрожать Шэнь Цзю сполз вниз по креслу, сглотнул в попытке избавиться от фантомного привкуса во рту. И, втянув голову в плечи, с вызовом поднял взгляд на выказавшего недовольство бессмертного мастера. Чуть прикрывший веки старейшина Ван присел перед камином и протянул руку к горящей книге, но резко отдёрнул её, обжёгшись! Прижал палец к губам. Так задумался, что бесконтрольно ослабил защитный барьер?       Свет огня выцеплял лишь их фигуры, окрашивал золотом и багрянцем, бросал контрастные тени, пока всё окружающее пространство тонуло в кромешной тьме — и не разобрать, где они двое находятся. Слегка нахмурившийся старейшина Ван смотрел на обугливающуюся книгу, которая явно была не библиотечной — заклятия от порчи и уничтожения на неё наложены не были, — чьи листы сморщились и почернели, и, обернувшись, констатировал: «Испорчена. И что прикажешь с тобой после подобного сделать».       На губах Шэнь Цзю, вполне удовлетворённого тем, что эта грязь теперь лишь испачкает трубу копотью, зазмеилась улыбка, и с них зло, дерзко и внятно сорвалось: — А что вы мне сделаете? Руки вырвете?       На что Ван Илян лишь многообещающе, но задумчиво улыбнулся — словно бы своим мыслям. Сощурился. И притворно посетовал: «Какой же у тебя ядовитый язык».       В его угольно-чёрных глазах, подёрнутых сизым пеплом, в самых зрачках, пугающим алым отражалось ярко полыхающее пламя камина, где догорала книга, — и, казалось, то внезапно вспыхнул взгляд бессмертного, что неотрывно наблюдал за движениями чужих нервных пальцев. За тем, как худые руки натягивают широкие рукава до самых их кончиков, рефлекторно проверяя всегда таящийся на предплечье кинжал.       После чего на едкий вопрос не отводящего от него прямого взгляда Шэнь Цзю: «Больше таких книг нет? Чтобы и их предать огню», — Ван Илян удалился и вскоре неожиданно принёс ещё одну. Особенную.       «Наставления о проникновении в Сокровенную тьму», описанные неизвестным автором по лекалам трактата благороднейшего Дун Сюань-цзы, светила медицины позапрошлого века, являли собой переработанную технику даосских алхимических практик, но именно для парного совершенствования с бессмертными красавицами Сяньшу — с носительницами Сокровенной тьмы.       Шэнь Цзю прежде был уверен, что схема выкачки энергии из дев Сяньшу простая — вставил штекер в разъём и заряжайся. Сам он не имел ни малейшего желания, чтобы кто-то что-то в него вставлял, однако оказавшийся в его руках трактат — уникальный, едва ли не единственный оставшийся в Поднебесной экземпляр, узнав о наличии которого в стенах школы Госпожа-основательница Сяньшу могла сжечь всю библиотеку Ван Иляна дотла, — на первом же столбце заставил Шэнь Цзю осознать, насколько же фатально он ошибался:       «Наставление первое: не пытайся выкрасть бессмертную красавицу из стен её школы, ибо зорко следят за ней и охраняют истово, — хоронись и сохраняй терпение.       Девы Сяньшу выходят на ночные охоты группами от трёх до пяти человек, и не могут их сопровождать мужи-заклинатели, ведь тогда демоны почувствуют ян-ци и тщетными окажутся все усилия. Обманувшись беззащитностью, не нападай опрометчиво, пускай и затуманен разум твой кажущейся простотой и близостью желанного. Ведь девы Сяньшу выходят на ночные охоты на пике своих сил и нападать на них смертельно опасно.       Выжидай — и обретёшь.       Знай, в группе всегда есть одна охранница, что не участвует в нападении: она таится, следит за обстановкой, выискивает Охотников за яшмой и нежным ароматом и владеет особой сигнальной ракетницей. Обезвредь ту деву. Брать её бессмысленно и чревато, ибо яшма с изъяном она и единение с ней лишь навредит тебе. Уже была однажды похищена она, но возвращена под сень стен школы — с тех пор, точно тигрица, охраняет подруг.       Коли заметили тебя и послали ракету — отступи! Не нападай, ведь прибудет в кратчайшие сроки подмога. Помни: Союз бессмертных дозволяет карать Охотников за яшмой и нежным ароматом не суду, но Госпоже-основательнице Сяньшу и не будет милосердна она, но предаст мучительной смерти.       Ежели лишил ты дев ракетницы, не торопись, помни стратагему «выжидай в покое утомлённого врага».       Как богомол хватает цикаду, не замечая за собой воробья, так жди, когда демон измотает бессмертных красавиц и утомятся они. Коли чувствуешь в себе силы, найди ту адептку, атаки которой наиболее тебя восхитили, и дождись, когда она потратит все свои силы. Коли осознаёшь, что не хватит умения, отыщи приглянувшуюся тебе ученицу и вынуди её отбиться от группы — кого бы ни избрал ты, лишь почувствовав слабину, не медли боле, нападай и хватай! В кратчайшие сроки лиши её сознания, но ни в коем случае не травмируй!       Ежели по заказу искал, в тот же день отдай нанимателю, а ежели для себя — немедля возвращайся домой. В покоях воскури дурман-травы, омой её тело из яшмы и хрусталя в бадье с тёплой розовой водой, ведь только из боя она, и позже добавь женьшень, дабы разогреть плоть.       Терпи.       Соверши дыхательные упражнения, коли теряешь контроль и жаждешь овладеть ею немедля. Прекрасен лик у неё, подобно недостижимым облакам в небесах, ошеломляет он и высоких божеств, и безмолвных призраков, заставляя их ронять слёзы, пленяет мужей, лишает их и души, и воли, но будь холоден разумом, стоек телом и действуй без чувств — помни о заветной цели».       В совершенно не способном мыслить состоянии, не до конца осознающий, что предстало перед его глазами, Шэнь Цзю, словно в трансе, перевернул страницу вступительного раздела:       «Наставление второе, укрепляющее меридианы и даньтяни: пробудившаяся дева уже должна лежать на спине с крепко прижатыми к животу ногами. Для закрепления можно использовать широкую ленту. При выказывании недовольства рекомендуется закрепить руки над головой, но не дольше, чем на шичэнь, дабы не допустить установления кровотока. Используйте ленты из смеси волокон шёлка и хлопка, дабы не травмировать кожу, — болевые ощущения способны не позволить деве достичь пика наслаждения. Мужчина, не тратя мгновений, резко набрасывается на неё, на полную глубину вводя свой нефритовый стержень в створ её нефритовых врат, тенистых, словно развесистая сосна, что растёт перед пещерой в глубоком горном ущелье. Это ускоряет ток ци, укрепляет духовную систему, а также очень хорошо для кровообращения и весьма быстро избавляет бессмертных красавиц от равнодушия.       Для усиления эффекта можно опустить её голову с ложа, чтобы та была ниже тела и к ней прилила кровь, — так эффект будет ярче».       А перед глазами дышащего ртом заклинателя-инь плыла перевёрнутая спальня Цю Цзяньло, где он не раз лежал на кровати со свешенной вниз головой, пока… О Небеса:       «…Требуется совершить девять раз по девять движений, мощно наваливаясь и коля поперёк, вытаскивая в одну сторону и выкорчёвывая в другую, внезапно то замедляясь, то ускоряясь, нанося уколы то мелко, то глубоко. Помни, ты ведёшь бой с воительницей, оказывает она яростное сопротивление, в любой миг способна поглотить уже твою ци и выйти из сражения победительницей, посему твоё Копьё Ян должно бить то вверх, то влево и вправо, словно яростный генерал, что прорывается через вражеские позиции. Не давай ей передышки, не давай шанса взять инициативу, но бей изо всех сил изнутри и ласкай снаружи. Дыши на двадцать один счёт, прижми язык к верхнему нёбу, подогни его кончик назад, вытяни голову, расширь ноздри, втяни плечи и наблюдай, как ци циркулирует между тел. Закончив восемьдесят одно движение, остановись. Если дева всё же не достигла пика и по-прежнему сопротивляется, следует использовать весеннее зелье. Рекомендуется поить не чаще трёх раз за день бессмертную красавицу, которая прежде не носила шпильку в причёске. При активном нежелании глотать, можно воспользоваться воронкой. Не повреди зубы.       Действуй, пока на изломе ветви не покажется белая смола и соки не начнут струиться из её тела — не дай ни капле бесцельно пролиться на шёлк постели, но приникни устами, словно к ручью в безводной пустыне. Повторяя упражнение по четыре раза в день, по прошествии шести дней ты достаточно укрепишь свою духовную систему, чтобы перейти к конденсации ци».       «Наставление третье, позволяющее сконденсировать ци в нижнем даньтяне: деве следует лежать на боку, скрестив ноги, чтобы створки раковины моллюска были плотно закрыты. Мужчина входит сзади, преодолевая сопротивление. Действуй технично и повторяй по девять движений три раза, совершай распиливающие движения — этот способ подобен тому, как раздвигать створки у жемчужницы, стремясь достать сияющую жемчужину. Сим образом открой её энергию инь для себя. Укрепись в своей воле и не смотри деве на ложе в лицо, ибо прежде яростная, ныне слабым и измотанным видом своим будит она чувство жалости — не поддавайся ему!       Особенно тесно и жарко в её киноварно-красной пещере, и потому будь бдителен, осторожно отступай сразу, как только начнёшь терять контроль, ведь не можешь ты «вернуться павшим», но должен «оставаться в живых». Если он «падёт», то это будет крайне вредно для тебя — обращай на это особое внимание.       Повторяя упражнение девять раз в сутки в течение двадцати одного дня, можно сконденсировать достаточно ци в котле киновари. При наличии болей или появлении язв у девы один сеанс дозволяется перенести на следующий день и заняться исцелением».       Уже начавший медленно закрывать книгу Шэнь Цзю был остановлен обманчиво мягким движением стоящего прямо напротив старейшины Вана, который заботливо перевернул страницу и поправил книгу в заледеневших руках со словами: «Остался последний раздел. Дочитывай».       Шэнь Цзю отвернул голову. Он не может. Не может это… Жёсткие пальцы, словно ястребиные когти, вцепились в голову и силой повернули её в сторону раскрытой книги. Текуче отпустили. На плечи стальными тисками легли сильные руки неторопливо обошедшего и вставшего позади кресла бессмертного мастера, не дозволяя ни встать, ни противиться чужой воле. Мелко подрагивающий, вжавшийся в спинку кресла, давно уж дышащий ртом Шэнь Цзю мутящимся взглядом заскользил по плывущим столбцам:       «Наставление четвёртое для формирования золотого ядра: прежние уроки полезны всем заклинателям, что хотят добиться большей силы и укрепить духовную систему и уже созданное золотое ядро, — но сие наставление ты можешь использовать лишь единожды.       Не пропустив ни дня из прежних этапов, в день её полной Луны заранее напои весенним зельем, омой её тело водами с перцем и рогозом, окури покои благовониями с женьшенем и пачули, после чего уложи её на бок. Дождись, когда лицо девы покраснеет, уши станут горячими, а тело начнёт слегка подрагивать. Это означает, что мысли о соитии охватили её разум. Тогда следует согнуть её ногу в колене и вытянуть левое бедро так, чтобы из переспелого персика проглянула мякоть.       Мужчина наклоняется над ней сзади, опираясь на руки, в дразнящей манере очень неглубоко совершает шесть раз по девять толчков, а затем останавливается, наблюдая за её реакцией. Если её шея и виски потеют, а соски разбухают, из горла вырываются звуки сухие и хриплые, если её глаза заволокло туманом желания, они начали закатываться, рот приоткрыт, дева дышит часто, жадно и заметно, — значит, страсть усилилась. После этого, отерев себя насухо шёлковой тряпицей, мужчина совершает ещё три круга по тысяче движений.       Когда бессмертная красавица готова достигнуть высшей точки наслаждения и изнывает, когда из её глаз по щекам струятся слёзы, подобные каплям дождя на цветах груши, мощно навались, бей стремительно, коли наиболее глубоко и быстро! Не допускай потери ею сознания. Наблюдая за сотрясениями её тела и приноравливаясь к её ритму, яростно атакуй, наступай и отступай, поглаживай и ласкай! Не давай слабину. Жди, и бессмертная красавица будет просить о смерти и жизни, она будет молить о природе и о судьбе!       В тот миг, когда она достигнет последнего предела, рывком покинь её тело, уложи на спину, накрой её уста своими и вдохни ци.       Так душа бессмертной красавицы навеки покинет ставшее вмиг хрупким и невесомым тело, и её энергия инь разольётся в тебе животворящим киноварным морем, одарив бессмертием».       Рука из-за спины придержала выскользнувшую из ослабевшей кисти книгу и перевернула последнюю страницу, где вился один-единственный столбец не чёрной, но киноварной тушью:       «Если же щедрые и милостивые Небеса одарили тебя пленительным юношей, что культивирует инь, — возрадуйся! Сходи в храм и вознеси благодарственные молитвы. Ибо незакатна Луна его и, подобно солнцу, всегда полна. Ибо цвести под Небесами он может годами, не теряя сил своих и щедро одаривая ими тебя, а поглотить его суть ты можешь в любой из дней!»       Подорвавшись с кресла, выкрутившись из ослабшей на плечах хватки и чуть не рухнув на пол, Шэнь Цзю на недержащих ногах рванул в сторону уборной!       Его рвало.       Выворачивало скручивающийся половой тряпкой желудок в остром спазме, от которого живот простреливало, руки тряслись, а голову сдавливало, словно между двух прессов.       Казалось, в него снова тычется скользкий слепой червь, двигаясь вперёд-назад, разрывая на части, ворочаясь и изгибаясь, вороша внутренности своим склизким телом, как горящий кислотой желудок щекочут копошащиеся личинки и опарыши. Грудная клетка продолжала волнообразно изгибаться и исторгать из нутра отложенную в него кладку и вскормленных осклизлых червей напополам с полупереваренной пищей и слюной.       Перед мокрыми глазами, из которых бесконтрольно катились слёзы, плыли пятна, мир шатался-качался, тело колотил озноб, было холодно, невыносимо холодно и невыносимо жарко, голова кружилась…       Пол задрожал, сверху упала тень, чьи-то сильные пальцы резко водили вдоль висков, рывками собирали полураспущенные волосы назад, на взмокшую шею лёг тяжёлый кривой пучок, отдельные волосинки тянуло, когда Шен Цзю скрутило в новом рвотном позыве.       Слёзы текли по щекам, по крыльям носа, от них в глазах мутилось ещё сильнее, а грудная клетка сокращалась, но уже часто-часто, вместе с дёргающимся горлом, точно в приступе плача, если не рыданий, а губы тряслись и кривились.       Желудок опорожнился, но тошнота никуда не ушла.       Стоило Шэнь Цзю только начать восстанавливать дыхание и тыльной стороной ладони стереть с горящих глаз слёзы, как тело развернули и, насилу разжав челюсти, приставили к клацающим зубам пиалу с водой. Поперхнувшись первым же глотком, он закашлялся, чувствуя, как дёргается грудная клетка, кривятся губы, а по щекам текут новые и новые потоки слёз.       Он упёрся дрожащими руками в чужую грудь — кто перед ним, лица не разобрать! Голова опустела, рассудок мутился, жарко, дурно, он дёрнулся, пустите! Рванул прочь, к дверям! Пустите!!! Его схватили, дёрнули назад, отбросив на пол, он навалился сверху, всем весом прижимая разодранной кнутом кожей к занозистым доскам, и хозяйские руки, играя на многократно сломанных рёбрах, как на музыкальном инструменте, силой вдавливали острые обломки в лёгкие, один за другим, один за другим, и ни вдохнуть, ни выдохнуть, а во рту стояла кровь, на губах пузырилась розовая пена.       Не трогайте!!! Не надо, не надо! Не прикасайтесь! Не на!..       Истерика захлестнула с головой, потащила ко дну! Он судорожно забился, точно рыба в сетях! Тряхнуло! Клацнули зубы! Протиснувшийся между челюстей палец не позволял закрыть рот, в него ещё раз насилу влили воду, но та тут же подкатила к горлу, и сяо Цзю вновь скрутило. Его, не обращая внимания ни на какое сопротивление, поили три или четыре раза, он извивался! Выкручивался! Упирался ослабшими от затуманившего сознание ужаса руками, но бесполезно, бессмысленно! Он слабее. Он банально слабее!!! «Что… ты так надрываешься…»       Ноги скребли по полу. К горящему от беззвучного крика горлу подкатил горький ком желчи, ему сунули что-то круглое и невыносимо острое в рот, грудная клетка рвано сокращалась, текущие слёзы из распахнутых глаз капали на плотно закрывшую рот мозолистую ладонь, которая не позволяла выплюнуть что бы то ни было, шершавая от поводьев и кнута рука, что впихнула ему прямо в горло возбудитель, накрыла разбитые в кровь губы, душа рыдания и крики в зародыше.       Лишь когда остро прострелившую шею выгнули так, что сяо Цзю рефлекторно проглотил ампулу, его отпустили, и он забился в самый угол комнаты, дрожа, сотрясаясь всем телом, жадно и часто глотая воздух, обнимая себя за плечи и не отрывая полуослепшего дикого взгляда от нависающего над ним бессмертного мастера, силе которого ему было нечего противопоставить. Просто нечего!       Пока что нечего.       Губы тряслись. Высохшие слёзы на щеках тянули кожу, заплаканные глаза горели, сорванное горло скребло наждачкой. В висках стучала боль, водила штырём, что проткнул череп насквозь. Тошнота отступала крадущейся сапой не насытившегося падальщика, всё норовящего вернуться и урвать ещё шмат мертвечины.       Трясущимися ледяными руками убирая растрёпанные прядки с мокрого лица и пока не делая попыток встать на ослабшие ноги, Шэнь Цзю яростно смотрел снизу вверх на старейшину Вана и не понимал.       Что он сделал?       В чём его великая вина, какое тяжкое преступление он совершил?! Он лишь сказал, что этой грязи и гнуси место в огне, он не повелел сжечь канонические книги и погрести книжников подобно Ли Сы!!! Нет!       Так за какие его грехи?!       И ответа в задумчивом, скользящем по нему и видящем неизвестно что взгляде Ван Иляна, чьи уголки губ едва заметно изгибались в удовлетворённой улыбке, Шэнь Цзю не находил, но знал: бессмертный мастер очень глубоко заблуждался, если считал, что ему простят и тут же забудут эти минуты истерики, абсолютной беспомощности, тошнотворного ужаса. Унижения.       Удара по самой. Больной. Точке.       У Шэнь Цзю не было ни малейшего желания подавать месть холодной, поскольку случай отплатить выдался тут же. Когда Ван Илян бросил ему на колени что-то сладкое, «чтобы не ревел, как младенец без пустышки», и направился к дверям, Шэнь Цзю без жалости насмерть ужалил его вслед, впрыснув яд: — Что, после закапывания живьём даёте сласти?       Удар, что сотряс Бамбуковую хижину и весь пик Цинцзин после ухода даже не повернувшегося к нему старейшины Вана, разлился мёдом упоительной мести по сердцу Шэнь Цзю, пока грудная клетка сотряслась в приступе неудержимого истерического хохота.       Видя в дверном проёме лежащую на полу гостевых покоев книгу и закрыв глаза ладонью, он бессильно сполз на пол. Замер.       Больше Ван Илян ему подобной литературы не давал.       Позже, когда он рисовал портрет Ци Цинци, та рассказала историю присоединения школы Сяньшу к Цанцюншань и начало сближения своих родителей. Вот только простите! У Шэнь Цзю нет лорда Байчжань, который влюблён в него до потери памяти! Который с другого конца Поднебесной сорвётся и устремится на помощь, который землю перевернёт в его поисках, найдёт и спасёт!       Нет! Нет у него такого!       Лишь когда в комнату впорхнула Горная Орхидея, увязнувший в липких, зловонных мыслях Шэнь Цзю наконец с трудом сел и спросил: — Сколько я спал? «Даже шичэня не прошло, ваша рубашка ещё до конца просохнуть не успела».       Плевать. Хватит с него отдыха, есть дела поважнее, и так остановка незапланированная.       Нужно было вставать и уезжать, нужно было заняться делом, прекратить ныть. До Бронзового леса ехать меньше суток. Если выдвинется в ближайший час, прибудет в идеальное для встречи с Мобэем время — демоны решали дела ночью. — Я оплачу этот шичэнь, — произнёс он, на что Нин-эр радостно закивала и плюхнулась рядом на кровать.       Он взглянул на неё почти с обречённостью.       Горная Орхидея, что скоро может стать чьей-то наложницей, что скоро, быть может, и обретёт призрачное счастье — ведь жизнь в семье всяко лучше, чем в ивовой беседке.       Горная Орхидея, что буквально светилась изнутри, точно солнышко, каждый раз, когда говорила о «нём». Она выглядела такой счастливой, такой полной надежд, такой невинной, такой наивной!.. Она уже не первый год жила цветком из дыма в ивовой беседке, она уже давно носила шиньоны и бесчисленные искусственные цветы в громоздкой причёске, а он слишком привык к ней и её наличию в своей жизни. К её готовности всегда услужить. К покою, что она дарила.       И сейчас, не зная, чем его занять, чем развеселить, она то и дело поправляла в причёске купленную им днём шпильку и рассказывала, что расписка о продаже себя в рабство уже выкуплена, но хозяйка дома задирает цену и никак не хочет отдавать договор о принадлежности, и как здорово бы было, если бы Шэнь-гэгэ помог!..       Он слушал.       Долго, терпеливо.       Скользил расфокусированным взглядом по нежному лицу, по влажным губам, изгибу шеи и обнажённым плечам да хрупким ключицам. Видел, как руки то и дело ложатся на живот. «Вы ведь поможете с бумагами… если получится, его жена пообещала, что я смогу войти в дом, представляете, и мы сможем быть вместе…»       Шэнь Цзю коснулся губами её губ.       Он поможет. Он обязательно поможет Горной Орхидее, найдёт все бумаги, передаст ей, а сейчас!..       Сейчас он просто возьмёт то, что хочет.       То, что он испытывал к такой нежной, такой юной, такой хрупкой, наивной и легковерной Горной Орхидее, было не любовью и не влюблённостью — это было грубое звериное желание обладать.       Хоть единожды.       Понять, что хоть что-то в своей жизни он контролирует. На что-то может повлиять.       Он притянул её силой, насилием, целуя неловко и некрасиво, изминая податливые девичьи губы и прижимая хрупкий стан к груди — к бешено колотящемуся сердцу. Отдаляясь от лица лишь для того, чтобы взмолиться: — Не откажи…       Мягко, горько и неловко улыбнувшаяся Горная Орхидея потянула вниз полы его ханьфу совсем в ином жесте, нежели прежде. «Ваша покорная раба не осмелится».       Он так и не позволил раздеть себя до конца. Противился. Был одет даже больше, чем обычно, в ночи их куда как более целомудренных встреч.       Она, полностью обнажённая, была такой послушной под ним. Такой податливой.       Он даже не мог взглянуть ей в глаза, гладил чуть дрожащее тело шершавыми от кнута и поводьев ладонями, куда как больше сжимая. Псевдо-невинно покрывал болезненными поцелуями-укусами лицо, шею и плечи, стараясь обойтись без грубости — и не зная как.       Близость — это боль, не только физическая, но и моральная. Это удовольствие для одного и пытка-повинность для другого. Это грязь, боль и унижение. Уничтожение личности.       Всегда.       Хах, он такой лжец!       На девичью щёку упала слеза. Размазала румяна, скатилась по коже, впиталась в полинялые алые простыни, на которых до этого казённое женское тело брали сотни других мужчин один за другим, каждый день, из года в год.       Шэнь Цзю уткнулся лбом в худенькое плечо. Губы сами собой расползались то ли в гримасе плача, то ли в безумной улыбке. Грудь содрогалась. Как это глупо — плакать, предаваясь утехам плоти со шлюхой. Как глупо…       На мокрые щёки легли ледяные ладошки, не заставляя — прося — поднять голову. Горная Орхидея ему улыбалась. В её взгляде — усталость, нежная чуткость, абсолютное понимание.       И разочарование.       Да. Разочарование.