Беззвучный режим

      Уже подбегая к покоям Учителя и шиму, на ходу крича: «Можно?!» и тут же рывком распахивая дверь, Лю Цингэ запоздало услышал скрежет случайно вырванного с мясом замка и игривый женский голос: — Значит, утро у тебя свободно, и мы можем…       При виде влетевшего сразу на середину комнаты старшего адепта, прежде спокойно принимавшие водные процедуры супруги оцепенели. Миг, другой.       Шиму с плеском погрузилась в воду, что послужило сигналом!       Сделав разворот на сто восемьдесят градусов, жмурящийся Лю Цингэ, молча ругая себя на все лады, попытался оправдаться: — В этот раз я спросил, прежде чем войти! Я спросил!       Как у него так вечно получается-то?! — Лю Цингэ… — раскатистым громом перед началом бури прозвучал голос шиму, заставляя его бочком продвигаться к двери!.. — Это прогресс, — встал на его сторону успевший сориентироваться Учитель и под плеск воды добавил: — Любовь моя, не гневайся и согласись, по сравнению с тем, что было прежде, это несомненный прогресс. Однозначный.       Уже из-за приоткрытой двери, которая упрямо отказывалась закрываться, Лю Цингэ слышал: — Я говорила тебе запереть дверь! — Я запер. — На заклинание?! — На затвор. — Да когда Цингэ это удерживало?! Вон твой затвор, я его вижу, у порога валяется! — Я приколочу его вечером. — Заклинание!.. — И заклинание поставлю, — продолжил свою миротворческую миссию Учитель, но шиму, которая явно была взбешена тем, что Лю Цингэ в очередной раз вломился в их спальню, яростно продолжила: — Если инструкция не ясна, если разъяснениям и приказам не подчиняются, то это вина полководца. Но когда эти инструкции повторены три раза, а приказы объяснены пять раз, а войска по-прежнему не выполняют их — это вина командира. И я жду от вас соответствующей реакции, командир Ци.       Ответа долго не было, и успевший начать беспокоиться Лю Цингэ одним глазом через ладонь посмотрел в щель между косяком и створкой дверей. Неторопливо поцеловав жену, стоящий на мокром полу в одних штанах Учитель негромко ответил: — Я в отставке, любовь моя. И в имперских войсках больше не служу. — Глаза б мои тебя не видели… — прошептала шиму, чуть приподнимаясь из воды, безымянный палец Лю Цингэ поднялся так, чтобы глаза не увидели ничего крамольного, пока Учитель целовал шиму в висок, а та просила: — М-м, а в шею…       Раздался плеск! Лю Цингэ отскочил от двери! Он ничего не видел! — Не брызгайся! — раздался возмущённый выкрик Учителя, которому вторил новый плеск. — Чжили, гуй, штаны теперь мокрые! — Ха!       Гулко ругаясь сквозь зубы, Учитель явно спешно одевался, а потом, посмеиваясь, заботливо добавил продолжающей нежиться в бадье жене: — Не замёрзни.       Тонкий женский визг, зазвучавший из-за дверей, перемежался криком: — Воду! Воду нагрей обратно, холодрыга же! — Не засиживайся, а то простудишься, — на прощание крикнул Учитель и бодро вышел из спальных покоев, откуда долетали гневные крики и угрозы.       Немного вприпрыжку спускаясь по лестнице со второго спального этажа на первый, где располагалась кухня со столовой, а также покои для отдыха и гостевая комната, дальше которой никому, помимо семьи горного лорда и старшего адепта пика, не было хода, он посмеивался, пока идущий следом Лю Цингэ встревоженно говорил: — Учитель, вы же сегодня снова будете спать в покоях первого молодого господина. Шиму вас в спальные покои не пустит. — Я знаю, — легкомысленно ответил Учитель.       Всегда, когда шиму изгоняла его из супружеской спальни, Учитель ночевал в комнате старшего сына, где никто не жил с тех пор, как Ци Пань ушёл учиться на Цинцзин, — но комната всё равно оставалась нетронутой. — Простите… — Я тебя даже трогать не буду, даже не сломаю ничего, — миролюбиво произнёс Учитель и, крепко похлопав его по плечу, пояснил: — Оставлю казнь на откуп твоей шиму.       А вот это похоже на угрозу. — Ты зачем так летел-то? — напомнил ему Учитель причину спешки. — Что срочное? — Новые кандидаты в ученики, — коротко пояснил старший адепт пика, а в ответ на удивлённый взгляд Учителя пояснил: — Большинство ничего из себя не представляют, но один неплох. — Где он сейчас? — уточнил Учитель, на что Лю Цингэ ответил: — Остался с А-Ци. — Вот ведь.       Знающий, что обычно подобные встречи заканчиваются тем, что на Байчжань не прибавляется учеников, горный лорд ответил своим мыслям: — Остальные как? Живы? — Когда я уходил, были, — подтвердил Лю Цингэ и, встав на пороге большой и светлой кухни, куда с утра уже подали завтрак, наблюдал за глянувшим в окно Учителем. — Ругались уже лёжа, почему у них под ногами мешалась дева Сяньшу, когда они желали сразиться с воинами Байчжань. — Они все лежат, — отметил Учитель.       Лю Цингэ глянул из окна и, оценив обстановку, добавил то, что ему ещё было известно: — Когда я уходил, А-Ци начала над ним смеяться и тот, который посильнее, ей руки заломил. А-Ци сказала мне не вмешиваться и с ходу перебросила его через голову, больше я не видел — зашёл в дом. — Ясно всё, — понятливо протянул Учитель и, отойдя от окна, добавил: — Не будет у нас нового ученика, котёныш его по плато тонким слоем размазала. Сходи посмотри, насколько он цел остался, и своих жертв проверь. Те, кто идти может, пусть сами уходят, оставшимся поймай кого-нибудь с Цяньцао и зови котёныша завтракать. Сегодня её любимый суп из карпа. И чего её мама нос воротит?..       Кивнув и не став дослушивать знакомое ворчание, Лю Цингэ покинул кухню.       Желание начистить рожи каждому из тех, кто посчитал себя вправе унижать адептку школы Цанцюн, всё ещё горело под кожей. Висящий в новеньких заплечных ножнах Чэнлуань зло трещал разрядами молний и языками пламени ци, что нужно было им всем пустить кровь, скрошить кости, вывернуть живьём наизнанку, но Лю Цингэ — не так давно научившийся управляться с жадным до сладкого вкуса рассечённых мышц, кожи и жира мечом — лишь прицыкнул.       Ненасытная жажда убийства Чэнлуаня — как и почти любого духовного оружия — была слабее его воли и самоконтроля, а духовная связь и то, что меч выбрал его сам, позволяли направлять силу оружия в бои. Благо Лю Цингэ и сам был не против лишний день или неделю провести в битвах.       Ци Цинци нашлась сидящей на краю тренировочной площадки под раскидистой мэйхуа. Тропинкой к ней лежали подающие признаки жизни трупы. Мокрый, прилипший к спине жуцюнь, пот на лбу и висках, разгорячённое, буквально багровое лицо говорили о том, что бой был не самым простым, а то, что парень всё ещё был в сознании и смотрел исподлобья упрямым и твёрдым взглядом, но молчал, говорило в его пользу. Всё же он и правда не так плох: возможно, его будет лучше отправить на Цяньцао, а уже там поговорить и решить, достоин ли он места среди учеников пика Байчжань. — Встать и идти можешь? — увидев кивок и проследив за тем, как парень с трудом поднялся на ноги, придерживая вывороченную из плеча руку, Лю Цингэ указал на Цяньцао и пояснил: — Это пик Целителей. Выйдешь из ворот, пойдёшь налево к Радужному мосту. Как дойдёшь, скажешь, что абитуриент на Байчжань. Свободен. — Так точно… шисюн. — Рано ещё, — коротко бросил старший адепт Байчжань и, молча проследив за чужим уходом, попинал остальных слабаков.       Убедившись, что кости у всех более-менее целые и открытых ран нет, а значит, целитель не требуется, он приказал всем убираться и спокойно опустился под ту же дикую сливу к доселе молчащей Ци Цинци. От уползающих раздавалось недовольное: — Лучше бы нормальное поступление на пик сделали, а не всяких полоумных девок сюда пускали… — Проваливай уже, — вяло прикрикнула жалобщикам вдогонку дочь лорда Байчжань. Лю Цингэ был с ней согласен.       «Нормального» поступления на пик не существовало по очень простой причине: школа Байчжань была единственной из присоединившихся школ, которая не сама попросила, но которую просила Цанцюн войти в число её пиков.       Прежде, до присоединения школы Сяньшу, единственным боевым пиком Цанцюн долгие века оставался Цинцзин, но тот был слишком многозадачным. Число заклинательских школ в Поднебесной росло, и пусть на их количество установили предел, это не отменяло того, что Цанцюншань всё острее требовалась боевая единица.       Полноценная.       Полностью сосредоточенная на военных действиях. Так нынешним главой школы было принято решение просить школу — тогда всё ещё не связанную с заклинательством — рассмотреть предложение о присоединении на взаимовыгодных условиях и вступлении воинов на путь самосовершенствования.       Учитель согласился. Решение Главного мастера Байчжань адептами школы не оспаривалось.       Помимо приобретённых привилегий и полноценного перепрофилирования на боевое заклинательство пику Байчжань — что немыслимо — позволили сохранить практически все свои прежние устои, догматы и традиции вплоть до того, что горный лорд Байчжань мог вступать в свои права не во время смены поколений, но после победы над своим предшественником, а ученики, жаждущие попасть на Байчжань, приходили не на общие соревнования, а круглый год равномерным потоком стекались к пику Ста Битв, дабы доказать своё право становления частью.       Так что пик Байчжань мог сколько угодно числиться «в конце» пиков Цанцюн, но своей важности от этого он не терял.       Отдышавшаяся А-Ци взглянула в сторону дома и предусмотрительно уточнила: — Идти бы уже нужно. Ты же маму, когда шёл о новичках докладывать, ничем с утра прямо не разозлил? — Ну как сказать, — не нашёлся с более чутким ответом напортачивший Лю Цингэ, за что и получил стон: — Да как так-то?! А папа что? — Скорее всего к шиму вернулся.       Надувшаяся Ци Цинци расстроенно упала под дикую сливу обратно и буркнула: — Значит, сидим, ждём.       Сидим.       Не зная, как взбодрить поникшую подругу, которая начала вытаскивать из сложносочинённой причёски помявшиеся живые цветы и переплетать растрепавшиеся пучки-рожки, редко видящийся с ней в последнее время Лю Цингэ несмотря ни на что великолепно помнил о недавно сданном ей экзамене на становление старшей адепткой и сочувствующе спросил: — На когда пересдачу, кстати, назначили? — А я с первого раза сдала, — легкомысленно отмахнулась распустившая волосы Ци Цинци и на том явно хотела завершить мысль, но была остановлена с трудом выдавленным: — Как?       Как?.. — Что именно? — не поняла она, а Лю Цингэ взвыл: — Как ты сдала экзамен Ван-шибо с первого раза?!       С первого!       Да он два года корпел над книгами, заучивал все исторические вехи, известных личностей, виды кипятка для чая, все ритуалы, географию гор и морей, матричное решение линейных уравнений, гуй, его усадили за цинь!       За цинь!!!       Да даже от меча у него не было таких мозолей, как от шёлка струн!!!       Расхохотавшаяся А-Ци состроила хитрую моську и, начав заново закручивать пучки, уточнила: — Ты не веришь в мои силы? — Верю, — твёрдо кивнул Лю Цингэ. — Я не верю в наличие у Ван-шибо чувства жалости.       На что закрепившая причёску двумя лентами Ци Цинци без малейшего угрызения совести пояснила: — Если бы Ван-шибо меня обидел, Наставница бы очень-очень расстроилась. Ван-шибо может отрубить голову за единственную пророненную ею слезинку — как он сам мог стать источником её горести?       Лю Цингэ шокированно замер.       А так можно было?       Это же… Это!.. Да как так-то?! Это нечестно!!!       Он так не играет.       Сев на корточки, он обречённо поднял взгляд к небу. Журавли летели на юг. Ци Цинци, несмотря на свой жуцюнь — из-под подола которого выглядывали походные дублёные сапоги, — тоже опустилась рядом на корты, сочувственно похлопала его по сгорбленной спине и, смакуя каждое слово, протянула: — Лю Цингэ, твоя отвага, стойкость, бесстрашие и абсолютное непонимание того, как в этом мире работают связи, заслуживают безмерного уважения и доли жалости.       Лю Цингэ уронил лицо в ладони, не желая слушать подколки ехидны-подруги. Он что, единственный, как болван, по-настоящему всё учил? Он даже шпаргалки брать на теоретический экзамен не решился, он научился щипать струны так, чтобы не натягивать их подобно тетиве на луке, он выучил значения всех этих сочетаний цветогаммы в живописи, скрытые в рисунках значения, что символизируют всякие там пчёлки и бутоны, чем бамбук около сливы отличается от бамбука около сосны, и это всё было зря?!       Осознающая ход его мыслей А-Ци положила руку ему на плечо и, проведя ладонью перед их взорами, глядя в известное ей одной далёко, проникновенно произнесла: — Понимаешь, друг… ты просто тот самый отчаянный храбрец, что идёт на экзамен по-настоящему подготовленным. Прийти на экзамен к Ван Иляну, не завернув по дороге к его жене, — это путь самоубийцы. И ты его прошёл! — Я труп? — Ты мальчик, который выжил, — утешительно переиначила А-Ци.       Глядя в наглые светло-карие глаза, Лю Цингэ не удержался и толкнул эту ехидну в плечо, на что тут же услышал шутливо-возмущённое: — Эй!       Крепко вдарив ему по спине, отчего сидящий на мысках Лю Цингэ качнулся вперёд и был вынужден выставить руку, Ци Цинци уже нормальным тоном продолжила: — Да не парься, это же здорово, что ты всё по-настоящему выучил. Это основа образования благородных, и это реально нужно знать с нашим будущим статусом, иначе что делать? Я бы и без заступничества Наставницы экзамен по великим искусствам сдала. Их же преподают только на Сяньшу и пиках-основателях, конечно, нам легче, но на математике и физике я бы потонула. Из всех сегодняшних старших адептов Вэй Цинвэй сдал экзамен с третьего раза, как и ты, Юэ Цинъюань, он — да, он сдал с первого, но ему по статусу положено быть на шаг впереди нас, на ступень выше.       Подняв взгляд к кроне, что была увешена дикими сливами, ведомая женской логикой А-Ци совершенно не внезапно заявила: — Хочу сливу. — Они невкусные, а Учитель завтракать звал, — осознанно бессмысленно попытался было отговорить подругу от несварения желудка Лю Цингэ, на что услышал столь же ожидаемое: — И что? Сейчас уже пойдём завтракать, мама должна была остыть, она отходчивая, а я хочу кисленького. Сбей мне!.. — Которую? — Вон ту, — указала подруга на одну сливу покрупнее, пока мысленно переключившийся Лю Цингэ вслепую рыскал ладонью под деревом в поисках чего покрепче.       Пару раз подбросив увесистый камень в руке, он примерился.       Бросок! — О!       Свалившаяся прямо перед их носами слива была ловко подхвачена и тут же оказалась во рту. — М-м! Кислятина! — скривилась А-Ци, на что Лю Цингэ напомнил: — Я предупреждал. — Ладно, нормально, — хрустя мякотью дикого плода, она немного невнятно продолжила прежде начатый разговор: — Ты никогда не замечал: стоит ученикам Цинцзин подорвать к гуям свою лабораторию, как они тут же совершают паломничество на Сяньшу? — Хочешь сказать?.. — Именно! — воскликнула А-Ци и выплюнула косточку. — Не, кислятина, не ешь сам. О чём я?.. А вот! Ученики Цинцзин со всех ног несутся к своей шиму, чтобы она узнала о ЧС раньше Ван-шибо и умерила его гнев! А потом они несутся обратно на Цинцзин, по пути забегая на Аньдин, хватая там строительные инструменты, а иногда и строителей, и мчатся всё восстанавливать, чтобы к возвращению их учителя не осталось никаких следов происшествия.       Осознавший логическую цепочку, но искренне возмущённый ею Лю Цингэ в ответ лишь нахмурился.       Ладно Ван-шибо: о его слепой и абсолютной любви к жене мало кто не знал, и Лю Цингэ сам не раз являлся свидетелем того, насколько сильное влияние та имеет на мужа.       Однако Лю Цингэ не понимал саму госпожу-княжну Сяньшу. Никогда не понимал.       Молчаливая и незаметная, отражающая свет окружающих, словно луна, всегда действующая в чётком соответствии с нормами, традициями и устоями, она была одновременно самым предсказуемым и непредсказуемым человеком из всех, с кем он был знаком, потому что понять, как Саният Илэ поступит или ответит, казалось проще простого, но осознать, что ею двигало и какие она преследовала цели, было практически невозможно — это Лю Цингэ осознал после того, как несколько раз сумел-таки догадаться о подтексте изречённых ею слов и последствиях кажущихся ожидаемыми действий.       Вся она была чёткая выверенность, чёткая правильность в каждом своём слове и действии.       Саният Илэ не пугала. Однако её холодный и острый разум, абсолютный контроль над собой заставляли долго приглядываться к ней и никогда в её обществе не ослаблять бдительность.       Ци Цинци на подобные его размышления советовала даже не загружать себе мозг и сейчас, заметив, что он всё же загрузился, первой встала и направилась в сторону дома Дикой сливы на завтрак. Лю Цингэ был вынужден последовать за ней.       Закончив завтракать первым и убежав переодеваться в форму, Лю Цингэ расчесался и зашёл в кабинет Учителя. Не обращавшая на него внимание за завтраком шиму как раз заканчивала убирать его седые волосы в причёску: самому Учителю после потери руки с ними было тяжело возиться.       Взглянув на вошедшего старшего адепта, который поутру проштрафился, шиму сказала мужу: — Всё, — и, угрожающе перехватив гребень, потрясла им, но ничего не сделала.       Бросила только: — Всё равно без толку, — отчего стало ещё паршивей и стыднее, добавила: — Идём.       Заплетание по утрам было их маленькой традицией и тем недолгим временем, когда Лю Цингэ наедине с шиму мог спросить у неё что-то такое, что не мог спросить ни у кого другого. Да и многие на Байчжань приходили к ней за советом, не глядя на то, что она женщина. В отличие от своей наследницы, шиму была воительницей и на пике своего мужа быстро нашла себе место. Порой Лю Цингэ казалось, что даже работать здесь шиму проще, ведь вместе с Учителем они были подобны воде и молоку — без труда смешивались и составляли единое целое. В это время с Госпожой-княжной они были подобны той же воде и маслу — пусть и мирно сосуществовали в одном сосуде, но не смешивались.       Не понимая, как шиму вообще находит общий язык с этой бессловесной женщиной, что всегда была себе на уме, и почему именно её избрала своей преемницей, сидящий в своей комнате подле стола на треножном табурете, с простым геометрическим орнаментом из чёрного лака, Лю Цингэ услышал нерадостное, но прямое и честное: — Саният… Она всегда была такой. Когда я с ней познакомилась, когда передала свой пост, — задумчиво расчёсывая его волосы, шиму словно пыталась оправдать не то свою ученицу, не то свой выбор: — Она всегда была прагматична и расчётлива, замкнута в себе, сколько я её знала, однако раньше это было не столь заметно. Намного заметней в ней было нежное, розовое нутро. Почти девичья трепетность. Порывистость. Упрямство. В ней было что-то дикое, совершенно неуправляемое.       Даже не представляя себе княжну Саният такой, но уже не раз слыша нечто подобное, размякший под чужими руками, от кожи которых исходило сладкое благоухание глициний и мёда, Лю Цингэ с закрытыми глазами слушал становящийся всё более глухим и болезненным голос: — После заключения брака она вышколила себя, приучила к идеальности, задушила в душе все ростки прежней сути, вырвала их, но корни остались в её душе. И сегодня они прорываются, как бы Саният ни старалась от них избавиться. Поверни голову, заплету косу справа, чтобы не выбивались волосы. Опять же скакать не пойми где весь день будешь.       Послушно сев боком, Лю Цингэ, скосив глаза, уточнил: — Это случилось после свадьбы? В этом виноват Ван-шибо? Он её заставляет? А-Ци говорила, что её наставница делает всё так, как нравится мужу. — Это ещё что, например?       Нахмурившись, Лю Цингэ перечислил то, что знал сам: — Она одевается закрыто, не оголяет ни рук, ни шеи, ведь так ему нравится. Пользуется благовониями, которые ему нравятся. Скромно красится, потому что ему так нравится.       Неизвестно чему негромко рассмеявшаяся шиму остановилась. — Это правда. Да. Только скажи, А-Ци не говорила тебе, что вместе со всем этим, именно её «несчастная наставница», страдающая от «тирании» мужа, решает, когда тот придёт к ней разделить подушку? — В смысле? — не понял Лю Цингэ и повернулся лицом к насмешливо вздохнувшей шиму, что продолжала удерживать его косу. — В прямом, — сощурившись, шиму поделилась тем, что ей было известно: — Это Саният решает, когда им встречаться во тьме спальни, раз в неделю или раз в год, это она зовёт Ван Иляна к себе ночью, а не он её, это именно она решает, останется наш всесильный лорд Цинцзин у неё или будет вынужден покинуть супружеское ложе до рассвета.       Глядя в его всё сильнее округляющиеся глаза, шиму переставила тарелку из-под баоцзы с края стола на стопку рукописей, на которой лежала промасленная ткань, и отложила гребень, чтобы продолжить: — Цингэ, ты мужчина, и не стоит мне раскрывать тебе маленький женский секрет о том, что всеми, даже самыми умными и сильными мужчинами можно управлять через постель. В разной степени, но всё же. Скажу лишь: Саният с самого начала была умной девушкой, а выросла умной женщиной. Она то позволяет Ван Иляну прижаться вплотную, то не даёт и края своих одежд коснуться, то дарует позволение коснуться губами своих пальцев, а порой и изгиба шеи. Она знает, в каких мелочах ей стоит угодить своему мужу, чтобы выглядеть в его глазах ожившей мечтой, упавшей ему в руки холодной и пленительной звездой, сошедшей к нему, грешному, на бренную землю небожительницей, и благодаря этому впоследствии получить от него много большее, чем могла бы. — И Ван-шибо… Не возражает? — уточнил Лю Цингэ, который чем больше слушал, тем меньше понимал.       Шиму звонко расхохоталась! — Ему нравится!       Нравится?! В смысле «нравится», чему там нравиться?! — Ван Илян — матёрый хищник, он привык диктовать свою непреложную волю. Говорит, что быть в ногах и зависеть от воли своей хрупкой госпожи невероятно будоражит. У него закипает кровь.       Извращение какое-то.       Это была однозначно не та подробность, в которую Лю Цингэ желал быть посвящённым.       Вот уж чего он точно не допустит, так это того, чтобы им кто-то крутил, а он при этом ещё и удовольствие получал. Виданное ли дело, чтобы настоящим мужчиной так вертели?       Вот у него всё будет по-другому. Он не какой-нибудь там…       Однако всё услышанное не отменяло главного: — Тогда зачем Саният Илэ ломала себя после брака, если это не связано с Ван-шибо? — Это с ним связано, — на удивление покачала головой шиму и вернулась к его причёске. — Вернее будет сказать, он виновен косвенно, поскольку именно из-за совершенных им фатальных ошибок его жена предстала перед судом Союза бессмертных.       Перед судом…       В памяти всколыхнулся разговор с Хэ Сином, живопись… Судилище над тёмным божеством. — Я не слышал об этом, — только что и смог выдавить из себя Лю Цингэ. — Это не любят вспоминать, особенно в школе.       Потянувшаяся и взявшая со столешницы гребень шиму зачесала выбившиеся прядки и продолжила: — Стратегия — высшая область воинского искусства. А лорд Цинцзин полностью ответственен за стратегию действий школы Цанцюншань. Стратегия тесно связана с политикой и находится в непосредственной зависимости от неё. Первая крупнейшая ошибка Ван Иляна как стратега и политика пришлась на годы восстания Ань Лушаня.       Самое кровопролитное событие за всю историю Поднебесной. Кто ж его не знает. — Тогда в жизни Ван Иляна произошло многое. Многое плохое. Он катастрофически ошибся в расчётах. Стал причиной гибели очень, очень многих людей. Слёг с искажением ци после осознания сотворённого. Угрожал жизни Императора. Сразился с Главой школы, ушёл в длительную медитацию и вновь встретился со своей «сяо Лэ». Выкрал её на Цанцюн.       Не совсем осознавший, казалось бы, незначительную деталь Лю Цингэ уточнил: — Разве княжна Саният получила это имя не после становления старшей адепткой? — Официально — да, — согласилась шиму и, оставив косы, начала зачёсывать волосы в высокий тугой хвост. — Но Илян звал её так намного раньше. Своей милой, с которой он всегда в согласии, той, что дарует ему радость и наслаждение. Своей сяо Лэ. Его влюблённость была настоящим безумием. — Вы удивились? Когда узнали?       Хмыкнувшая шиму подтвердила: — Ты даже не представляешь насколько. Илян перешагнул за тысячелетие жизни, все знали о том, что у него порой бывают интрижки, но никто никогда даже не знал имён тех девиц, а тут внезапно он возвращается с дипломатической миссии, держа на руках залог мира между Великой Тан и Уйгурским каганатом, заявляет, что внезапно решил озаботиться своей личной жизнью, вот эта женщина станет его женой, а международный конфликт решите как-нибудь сами — ему недосуг.       Типичный Ван Илян.       Что-то в голову взбрело — и никто не остановит.       Поймав его хмурый взгляд, шиму шутливо и безболезненно ударила его гребнем по кончику носа и, глядя, как Лю Цингэ тот машинально потирает, пояснила, параллельно убирая больше не нужные ленты и гребни в шкатулку: — Я это не к тому, что он на нас плюнул, а к тому, что он до беспамятства увлёкся предметом вожделения, голову потерял, — и уже невесело добавила, взглянув в окно: — И вместе с головой потерял контроль над политической ситуацией, а следом и Янчжоу.       Вздохнув и вернувшись ему за спину, шиму закрепила две заплетённые косы в получившийся хвост. — Готово. Во второй раз… Это был первый год после их свадьбы. Миновал век с начала их отношений, Илян ждал этого, словно сам не в себе, первые несколько месяцев после свадьбы никто молодожёнов вовсе не видел, мы даже не знали, на Цанцюн ли они вообще, и в то же время Кантон перешёл под власть Цветочного дворца.       Лю Цингэ хмуро промолчал. Правильно кто-то там из великих поэтов, — кажется, Сыма Сянжу, но неточно — говорил о губительной женской красоте: «Раз глянет — город сокрушит, Два глянет — свергнет царство».       Лорд Цинцзин встретился глазами с княжной Саният в первый раз — и влюбился, потерял покой от чувств, а вместе с ним и Янчжоу.       Поймал её взгляд из-под вуали в день, что связал их судьбы, — и, обретя мечту, потерял Кантон. — Произошедшее — катастрофа, но в ней нет ни вины Ван Иляна, ни Саният, — словно читая его мысли, твёрдо отчеканила шиму.       С удивлением на неё взглянув, ощупывающий получившийся слишком тугим хвост Лю Цингэ спросил сам: — А Госпожа-княжна здесь при чём? Как её обвинять можно в том, что Ван-шибо рассудка лишился?       Да, её в школе, в том числе среди горных лордов, никогда особенно не любили. Но всё же. — Очень просто можно обвинять, — недобро ответила шиму, пока он ослаблял причёску. — Чжанмэн-шисюн так и сделал. Открыто выдвинул обвинения в адрес Саният Илэ в пособничестве Цветочному дворцу, когда школа потеряла контроль над Кантоном. Якобы это она затмила разум старейшины Вана, околдовала, очаровала, а на самом деле поддерживает иную школу.       Где в это время был Ван Илян?.. — Это безумие, — покачал головой Лю Цингэ. — Как посмотреть, — не согласилась с ним присевшая на край его до сих пор не заправленной кровати шиму. — Саният тогда только-только встала во главе пика Сяньшу, но поднялся вопрос об её отстранении от поста и выдворении за пределы школы. Её на две недели следствия, как шпионку и преступницу, заперли на верхних ярусах Линси.       Недолго помолчав, она сухо начала: — Саният спутала планы Чжанмэн-шисюна и, прежде чем её муж сгоряча принял решение, публично дала согласие на заключение, полноценное следствие и суд бессмертных. Мужу она сказала, что справится с обвинениями в свой адрес в одиночку. Его вмешательство ни к чему, ведь он не виновен.       И своими словами и действиями она уже срубила одну из голов врага, с которым столкнулся Ван-шибо. Понятно. — Тем временем Чжанмэн-шисюн договорился с Лао Гунчжу, что после суда над княжной Саният Цветочному дворцу, который охраняет север и граничит с Великой степью, отойдёт контроль части приграничных городов. За это Цанцюншань вернут контроль над Кантоном. — Это!.. — воскликнул едва не взвившийся на месте Лю Цингэ! — Политика. Снова. Власть. Снова, — перебила его шиму со скучающим видом и опёрлась предплечьем о спинку его кровати. — Дело вовсе не в том, кто на самом деле виновен в произошедшем. Чжанмэн-шисюн не идиот, прости уж за мои слова, он прекрасно осознавал, что Саният с Лао Гунчжу никак не связана. Цель показательного избиения была другой. — Ван-шибо, да? — понятливо спросил Лю Цингэ, на что и получил: — Конечно. Ван Илян к тому времени взял на себя слишком много. Де-факто на тот момент у него было больше власти в школе, чем у Чжанмэн-шисюна. Больше власти, влияния, уважения и сил, а вот слабых точек, на которые можно воздействовать, вплоть до появления «сяо Лэ» не существовало. И поэтому всё начавшееся дело на самом деле проходило не против Саният, а против её мужа. Против его авторитета на школьной и мировой арене. Это лорду Цинцзин хотели показать его место и то, что он зарвался.       Учитывая нрав Ван-шибо, неудивительно, что однажды к этому всё и пришло.       Вернее… Что однажды всё вновь к этому пришло. — Кроме того… — Что? — ухватился Лю Цингэ за начатое предложение. — Саният умна. Очень. Она коварна и порой жестока, — не могла не признать шиму. — И, самое главное, она имеет такое влияние на бессмертного мастера Вана, какое не имеет никто иной. Понимаешь? — Да, — подтвердил Лю Цингэ, хотя сам никакой опасности в том не видел. Однако, как оказалось, она была: — Чжанмэн-шисюн испугался того, насколько сильно Саният могла влиять на решения человека, который и так оспаривал его верховенство, — ничуть не стесняясь своих слов, заявила шиму и растянула губы в мрачной улыбке. — Он не боялся, но опасался её саму и прекрасно осознавал не только то, что реальная власть над школой могла отойти в женские руки, но и то, на что способен союз бессмертного мастера Вана и княжны Саният. При желании они бы давно захватили мир.       Несмотря на то, что последние слова шиму произнесла с усмешкой, веселиться не хотелось. В каждой шутке… — Тогда он должен был осознавать, насколько опасно выдвигать обвинения. Ван-шибо не стал бы молчать. — Ему успешно заткнули рот, — парировала шиму. — Саният была в пещерах Линси де-факто в заложницах, выступить против Чжанмэн-шисюна в открытую Ван Илян не мог, ведь тогда потерял бы свой пост и возможность дальнейшего нахождения в школе, его проигрыш в Кантоне был сокрушителен, но молва раздула его ещё пуще и нашлись те, кто посчитал это явной слабостью «стареющего волка». Саният же никогда не любили ни за характер, ни за манеру вести себя, ни за обстоятельства её появления. По сей день практикуемый ей шаманизм неприемлем для светлых самосовершенствующихся, а её степное происхождение — и вовсе плевок всем уважаемым людям в их чистокровные хари. Ведь Саният не просто чужачка — она варварка, пускай и княжеских кровей.       Устало выдохнув, шиму наконец дошла в своей истории до самого суда: — Потеря Кантона стала искрой, от которой начался пожар. Ван Илян у многих сильных мира сего веками стоит костью в глотке, появившаяся возможность выступить с косвенными обвинениями против него была уникальна. В самой Саният угрозы тогда никто не видел, ведь она была праведной женой — тенью и отголоском мужа.       Выдохнув, она коротко бросила: — На суде с обвинениями выступал настоятель храма Чжаохуа Уван.       Лю Цингэ, вспомнивший этого седобородого старика с сильным и гулким голосом, поморщился.       Хоть уровень самосовершенствования настоятеля Увана, безусловно, был высок, он явно выбрал не ту школу, ведь от буддиста у него была разве что бритая голова — вместо того, чтобы источать ауру просветленности, он вечно прямо-таки раздувался от агрессии. Топор смотрелся бы в его руках куда уместнее настоятельского посоха.       Следующие слова шиму сочились ядом, сарказмом и жаждой крови: — Однако мыслимо ли возводить на Старого главу уважаемого Цветочного дворца обвинения в столь гнусных злодействах? Безусловно нет. И потому настоятель Уван обвинил княжну Саният в сношениях с Лао Гунчжу, который был подло обманут и ввергнут в пучину разврата пришлой варваркой-шаманкой.       Сношениях?       Брошен в пучину разврата?       То есть её обвинили в развращении двух старейших бессмертных мастеров, которые за свои века явно чего только не попробовали!.. Нет, он не будет даже мысль эту продолжать! Просто кто такое вообще мог выдумать, кто в это мог поверить, а главное — где в это время был Ван Илян? — Когда Саният высказали все обвинения, начался жуткий гам, все старались высказаться, все сыпали обвинениями, — взмахнула рукой выкрикнувшая последние слова шиму. — Мы тогда даже не представляли, как в таком гвалте себя оправдывать можно, как события разворачиваться будут, — а Саният подошла к судьям и дёрнула за ленту на груди, что крепила жуцюнь, и осталась в одной тонкой исподней рубахе. Заткнулись все.       Где. В это время. Был Ван Илян?!       Просто где?! Что он делал?! Реально со стороны смотрел?       В глазах шиму плясали демоны, а с губ бегло слетали настолько восторженные слова, что Лю Цингэ ощутил себя очевидцем того лицедейского суда. — Когда заикающийся от возмущения и открывшегося вида настоятель Уван вернул себе дар речи, то попытался обвинить мужнюю жену в непристойном поведении: — Стыда у тебя нет! Развратница!!! Грязная степнячка! Девка-шаманка, что для развития духа вдыхает дурман-травы! — закричал задыхающийся настоятель Уван. — Не забывай, что ты в храме! Ты перед сотней благонравных мужей! Бесстыдство!!! — Обманывать Небеса и ближних — вот бесстыдство, — невозмутимо отвечала ничуть не смущённая ни своим обликом, ни деяниями, ни десятками свидетелей княжна Саният и лишь сильнее расправила плечи, так что легчайшая шёлковая ткань очертила изгибы тела бессмертной красавицы, а в рядах «благонравных мужей» послышалось спёртое дыхание. — Я обнажила формы, данные мне отцом и матерью, потому что хочу показать свое чистое тело. И доказать чистоту своих деяний, намерений и помыслов. — Это ты-то чиста? — съязвил настоятель. Презрительно и равнодушно прошёлся взглядом по млечному телу девы и особенно стройным обнаженным ногам, скрытым лишь до середины бедра рубашкой. — А кто же, по-твоему, грязен? Отвечай, варварка. — Вы.       По толпе прошёлся ропот: виданное ли дело — звать того, чьё имя в монашестве значило «неподвластный пороку, чистый, безвинный», подобным образом?!       Тряхнув длинными вороново-чёрными косами, в которых вот уже век как заместо монет звенели нефритовые бусины, княжна Саният переступила через пурпурные шелка и указуя на судью её совести, обличительно изрекла: — Вы внимаете сплетням, значит, грязны ваши уши. Вы хулите без знания дела, значит, грязен ваш рот. Вы видите слепленных из сора кукол, значит, у вас грязные глаза. Вы обвиняете целомудренных в прелюбодействиях, значит, вы грязны телом. Вы желаете предать каре невинных, не стремясь постичь истину, значит, вы грязны душой. — Ты!.. — Я!       Это был первый раз, когда мир услышал голос княжны Саният.       Вздёрнув подбородок и обведя взором затихших от мрачного выкрика присутствующих, всегда говорящая покорно и тихо, почти шёпотом, Госпожа-княжна пика Сяньшу показала, что голос у неё есть — сильный и звучный, подобный порывам шквального ветра, что наотмашь бил в лицо каждому: — Я принесла клятвы перед Землёй и Небесами, когда выходила замуж! Я принесла клятвы, когда становилась во главе пика Сяньшу! Я связала душу и тело словами верности, словами покорности и услужения, и я не потерплю сомнений в моём умении держать данное слово, равно как и подобных унижений, ничем не подкреплённых обвинений. — Всем известно!.. — Всем — значит никому! — хлёстко отрезала Саният Илэ, глядя прямо в глаза того, кто посмел выкрикнуть. — Назовите имена, иначе каждое изречённое здесь слово — не более чем сплетни и огульная хула. Я не требую многого: предъявите неопровержимые доказательства моих измен моему господину и моей школе — ведь никто их по сей день не узрел.       Обведя взором занервничавших присутствующих, она уже привычно негромко, но веско добавила: — Все ваши обвинения — не более чем цветы из бумаги на высохшем древе. Вы стремитесь выдать его за живое и плодоносящее, но стоит посмотреть ближе и узришь, что это подделка.       Внезапно голоса начали стихать. Один из старейшин призвал всех к тишине и с кажущимся уважением начал: — Мы были не правы, братья, но и нас ведь обвиняют напрасно. Госпожа Ван, доселе вы не радовали нас своим чарующим голосом, но что за слова нынче срываются с ваших губ? Неужели вы хотите сказать, что мы, уважаемые люди, все собрались здесь с ложными обвинениями лишь для того, чтобы наброситься на уважаемую женщину, за чьей спиной стоит… — …дряхлеющий муж, чья жена готова предложить себя каждому вплоть до того, что прилюдно обнажается… — раздался насмешливый голос в толпе, который заглушил быстро утихший хохот, на что оратор лишь тонко улыбнулся и продолжил: — …и варвары, что не знают культуры и годны лишь на то, чтобы служить наёмниками. — Ваши слова истинны, — не менее тонко улыбнулась уйгурская княжна. — Однако лишь в том, что я действительно по сей день не отрекалась ни от верований моих предков, ни от своего рода, а поныне действующий договор Мира и родства между Великой Тан и степью записан на моё имя. — Нашли кого бояться, — фыркнул кто-то из толпы с презрением. — тот договор давно лишь фикция, уйгуры и без него в Поднебесную не посмеют вторгнуться, а если сунутся, тут же умчатся, убегая быстрее своих лошадей. — Так вы жаждете войны не со мной и моим господином, а с моими родичами? — ловко перевернула чужие слова княжна Саният.       Этого не заметили, равно как и того, когда разговор успел переметнуться с обвинений о развратных деяниях на внешнюю политику. — Да кто твои родичи? — презрительно усмехнулся глава заклинательской школы, которая правила на юго-западе страны в Сычуани, что была от кровной семьи княжны бесконечно далека и опасность с той стороны ей не угрожала. — От Уйгурского каганата остались одни ошмётки, будем говорить прямо. — Прямо? — словно бы удивлённо изогнула Саният Илэ брови. — Извольте. Быть может, моя родина, равно как и родина моего господина, осталась нынче лишь в летописях, но мой народ по-прежнему живёт в степи, равно как Великая Тан и её народ живут на землях десятков династий и царств, что правили в плодородной долине меж Хуанхэ и Янцзы прежде. И сегодня мой народ ведёт войны с Тибетом, который желает получить равнинные земли. Одно моё слово, и уйгурские всадники отступят, а тибетцы устремят свои взоры на восток. Понимаете? Начнётся вторжение в Сычуань и тогда вам, как главе школы, что охраняет граничащие с Тибетом земли Сычуани, придётся нелегко. Многим придётся нелегко. — Ты нам угрожаешь, женщина? — пророкотал иной старейшина.       Опустив взгляд долу и обхватив себя за узкие зябнущие плечи, княжна Саният покорно начала: — Разве этой слабой и одинокой женщине хватило бы сил воплотить угрозы в реальность? Я не угрожаю, не посмею, я лишь вас предупреждаю. Спрашиваю: вы жаждете войны с уйгурами? Забыли, что «княжна» — это не часть имени, а титул? Забыли, что лишь благодаря мне в отношениях между Поднебесной и Уйгурским идыкутством царит покой? Потомки моих братьев и сестёр не сжигают ваши сёла и города, не уводят ваших женщин и детей в полон, как делали прежде, и то моя заслуга. Вы забыли… Так вспомните это.       Последняя открытая угроза громко и мрачно прозвучала в звенящей тишине.       Первой не выдержала негромко, но искренне засмеявшаяся Госпожа-основательница Сяньшу, что задёргала донельзя довольного мужа за рукав, а тот под начавшийся робкий ропот вполголоса поделился с ней мыслями: — Саният всю жизнь «притворялась глупой, сохраняя рассудок». Её стратегия удалась. Интересно, что она дальше собирается делать?       Его жена пожала плечами: в её глазах суд уже завершился. — Она успешно «превратила роль гостя в роль хозяина». Её цепочка уловок сработала идеально, но этот трюк с платьем!.. — и, сквозь начавший душить хохот, добавила: — Взгляни на лицо Иляна. Посмотри только.       И Лю Цингэ даже стало обидно, что он не видел сам того застывшего выражения лица старейшины Вана, на котором неясно чего было больше: ужаса, восторга, потрясения, восхищения или желания отобрать глаза всех опешивших и потерявших дар речи присутствующих, что неотрывно смотрели на его обнажённую красавицу-жену.       С обвинениями более никто не решался выступить, толковых доказательств шокированные судьи не предоставили — и на том фарс завершился.       Ван Илян, который, как и обещал молча наблюдал за обличительной речью своей супруги, сразу же после слов о её невиновности быстро спустился на помост, набросил на женские плечи свой на ходу нервно сорванный дасюшэн и тут же исчез, переместившись в пространстве.       Тот суд они, по взаимной договорённости, больше не вспоминали и не обсуждали, решили, что всё прошло. Разбираемся с последствиями.       Насколько то условие соблюдалось — большой вопрос, поскольку многие присутствующие на суде сразу, как обвинения начали рушиться, уже стояли спиной к далеко не беззащитной жене старейшины Вана — и правильно сделали, потому что ходит легенда, якобы у тех, кто слишком долго смотрел на обнажённое тело княжны Саният, вскоре начало портиться зрение, словно они смотрели на солнце.       Чем не насланное могущественным заклинателем проклятие?       Сейчас, вспоминая всё это, шиму явно испытывала мало с чем сравнимое удовольствие и хотела то продлить, но была вынуждена подвести итог: — И пускай Саният Илэ обращалась к настоятелю Увану и всем остальным собравшимся, на самом деле её слова предназначались Главе школы Цанцюншань.       Значит так, указывая на тутовое дерево, образованнейшая женщина Поднебесной ругала акацию — косвенно воздействовала на одного через прямое воздействие на другого, повторяя прежние действия своего обвинителя.       Оставшийся под впечатлением от всей истории, Лю Цингэ вновь сосредоточил внимание на словах: — Однако, пускай Илян после того случая стал значительно меньше брать на себя и лидерство Чжанмэн-шисюна более не оспаривал никоим образом, а весь тот лицедейский суд замяли, Саният так и не смогла стать частью мира заклинателей. И даже без этого она так до конца и не смогла привыкнуть к чуждой ей культуре Поднебесной, чуждой морали и ценностям, пускай и следует им образцово-показательно, но сама так и осталась чужачкой. — С этим можно что-то сделать? — с сомнением уточнил Лю Цингэ, никак не ожидая утвердительный ответ: — Да. После инициации поколения «Цин» Ван Илян предлагает Саният покинуть Поднебесную.       Покинуть? На совсем? — Он и сам видит, что его сяо Лэ чахнет. Я так поняла, когда они затронули эту тему, Саният высказала желание ненадолго остановиться в Хотане и отдохнуть, потом побывать в Великой степи, а затем отправиться в Персию и Арабский халифат. Ван Илян готов согласиться на любую прихоть своей сяо Лэ, если та порадует её, и сам лишь предложил в таком случае устроить полноценное путешествие по шёлковому пути, ведь и он за свою долгую жизнь практически нигде не был. Хочет посмотреть мир. Саният ответила согласием. И теперь вроде как параллельно с натаскиванием наследника, контролем дел в школе и политической ситуации, Ван Илян подготавливает всё для отъезда на пару веков. — Как у него времени на всё хватает?       Рассмеявшаяся шиму ответила: — Он правда очень занятой человек. Я не знаю, сколько лет, нет, правильней будет сказать десятилетий назад наш лорд Цинцзин последний раз спал, — и, вздохнув, добавила: — Илян живёт на инедии и медитациях. Хочешь знать, у него в Бамбуковой хижине даже кровати нет. Говорит, у него в жизни было достаточно времени, чтобы выспаться вперёд, и в какой-то период он спал сутки напролёт. Максимум он может на диване в Бамбуковой хижине или в Библиотеке подремать и всё.       Нехотя, но она произнесла: — Илян охраняет школу. Да, так, как может, как считает нужным и правильным, но он дорожит Цанцюншань. Тогда, когда началась вся эта история, он не хотел покидать школу, Саният это осознавала прекрасно, когда соглашалась предстать перед судом. Ей достаточно было лишь взгляда, и Ван Илян отринул бы все обеты и законы, он направил бы меч на Союз бессмертных, и начнись битва, победа далась бы миру бессмертных несоразмерно высокой ценой. Даже не вступай он в открытый конфликт, мог бы покинуть Поднебесную и вернуться в Хотан, но Саният великолепно осознавала, что это значит для её мужа. Именно поэтому она предстала перед судом. Поэтому держала ответ. Не за свои грехи. — Но за грехи Ван-шибо, — глухо ответил Лю Цингэ. — Нет — в том-то и дело, — качнула шиму головой. — За его ошибки. За его слабости. Цингэ, ты, как и многие, видишь в Ван Иляне великого бессмертного мастера, сильнейшего и мудрейшего, не имеющего ни слабостей, ни изъянов, способного опрокинуть небо на землю, — но Ван Илян человек. Был им и остался.       Поднявшись на ноги, она невесело добавила: — Разница лишь в том, какая ответственность лежит на плечах Ван Иляна, какой вес имеет малейшее его решение. Он не может позволить себе расслабиться, пустить дело на самотёк, проявить недальновидность, мягкотелость, ведь его слабости, его ошибки обходятся чудовищной ценой — поэтому Ван Илян права на них не имеет, но, оставаясь человеком, всё ещё их совершает. — Что будет после его ухода? — задал вопрос взглянувший на висящую над столом карту Лю Цингэ, который только в последнее время начал осознавать масштабы влияния Цанцюншань и то, какие глобальные вопросы лежат на плечах горных лордов.       Ненадолго задумавшись, она невесело добавила: — Сложно сказать. Именно поэтому он так долго не мог избрать себе достойного преемника. На следующего лорда Цинцзин обрушатся непомерные ожидания. Ответственность. Обязанность всегда равняться на того, кто был сильнейшим заклинателем в истории, пытаться достичь его уровня, не затеряться в тени, а ещё лучше — превзойти.       Превзойти Ван Иляна?       В заклинательстве? В политике, искусстве стратегии? Звучит куда как больше похоже на безумие. — Ци Пань осознавал это, когда отказывался от поста старшего адепта Цинцзин, — с облегчением добавила шиму. — Он понимал, что даже с его талантами эта ноша неподъёмна.       Переведя взгляд с размеченной карты на раскиданные по столу книги и писчие принадлежности, которые были перепачканы в масле для ухода за оружием, уточнил: — И что же, меч Сюя лучше? — Поймёшь это после первого разговора с ним, — уверила его шиму.       Осознавая, что больше подробностей не будет, и отведя взгляд, правда привыкший смотреть на бессмертного мастера Вана скорее как на полубога, Лю Цингэ не мог не добавить: — И что делать с южным побережьем, Ван-шибо не знает, поэтому поручил дело мечу Сюя?       Шиму, что удивительно, уже второй раз встала на защиту заклятого друга: — У твоего Ван-шибо замылился глаз, он уже не способен трезво оценивать ситуацию с Янчжоу и Кантоном, а разрешить её хочет. Для него этот вопрос значит очень многое, и то, что он доверил его кому-то, о многом говорит. Его расчёт ли, надежда ли оказались верными: Шэнь Цзю всего за пару месяцев понял, в чём там дело, и позволил не допустить обострения ситуации. Уж не знаю, сумеет ли он Ван Иляна превзойти, но свой значимый след в истории он уже оставил. Уже приобрёл личную славу и уважение, уже вписал своё имя в летописи, как гениальный демонолог своего века. Хороший мальчишка, далеко пойдёт, очень. Если, конечно, не выгорит или!.. Если-если.       Встав с его постели и набросив на то место, где сидела, край скомканного одеяла, шиму подошла к двери и уже оттуда убила его наповал: — Он сегодня, кстати, придёт, меч Сюя. Так что приберись тут у себя, пыль протри, пол помой. Посмотри — весь стол не пойми в чём, тарелки какие-то… — Я прибирался недавно, — буркнул Лю Цингэ, пяткой запихивая под стол один из тренировочных наручей. — Значит, ещё раз приберись. Не дело приглашать мальчиков к себе в комнату, где кровать вроде как расстелена, но вдвоём в ней не поместишься.       И не слушая его возмущённого выкрика, довольная маленькой местью за утреннее вторжение шиму лёгкой походкой ушла по делам.