42. Тяжело в учении, легко в бою
10 февраля 2023 г., 11:01
Вернувшись с очередной миссии и быстро собравшись в поместье Акации для дальнейших дел, неторопливо и осторожно летящий на Сюя над кронами деревьев и тренирующий полёты хоть на короткие дистанции Шэнь Цзю намеревался зайти к Лю Цингэ для разговора. Общий план грядущего разговора был. О деталях он старался не задумываться по той простой причине, что после случившегося в Бронзовом лесу никакого разговора может вовсе не состояться.
Сосредоточившись и начав подлетать к дому Дикой сливы, в чьих окнах на первом этаже горели огни, Шэнь Цзю насколько возможно плавно опустился на плато, но в итоге всё равно слетел с меча прежде, чем окончательно затормозил, чуть не пропахав носом землю. Ладно, для какого-то там уже раза сойдёт: главное, никто не видел.
Дня за три предупредив Ци-шишу, что ему потребуется встретиться со старшим адептом Байчжань, Шэнь Цзю замер перед порогом дома Дикой сливы и, как он понадеялся, достаточно громко постучал в дверь. Костяшки засаднили. Реакции не было довольно долго, так что уже начало появляться опасение, что в доме вовсе никого нет, просто жильцы забыли перед уходом потушить свечи, — но вот дверь распахнулась и возникшая в проёме Госпожа-основательница Сяньшу в фартуке нетерпеливо начала:
«Кричу же "заход…" а, это ты, Шэнь-шичжи. Заходи».
Уйдя с проёма, она позволила уже давно слабо реагирующему на подобные ситуации глухому ученику войти в дом. Захлопнутая за спиной дверь отозвалась вибрацией по полу. Прихожая, обитая довольно тёмным дубом, казалась слишком мрачной, но льющийся из проёма рядом свет смягчал обстановку. Уже скрывшаяся было в проёме хозяйка вернулась и произнесла:
«Проходи на кухню».
— Благодарю, — кивнул Шэнь Цзю и хотел было уточнить: — Могу я… — но на его вопрос ответили прежде, чем он успел задать тот:
«Цингэ у себя наверху, не так давно тренировку закончил, но сейчас спустится».
И, оставляя за собой шлейф аромата глицинии и мёда, ушла в кухню.
Когда мельком окинувший взглядом уходящую на второй этаж крепкую лестницу Шэнь Цзю зашёл, Ци-шишу сидел за столом из цельного массива, откинувшись на спинку широкого стула, и расслабленно читал какую-то книгу. Нигде не стояло ни ваз, ни статуэток, на стенах не было декоративных полок со всякими безделушками — лишь несколько свитков с минималистичными каноническими пейзажами, среди которых взгляд привлёк один — разноцветный.
— Можно? — округляя губы, спросил Шэнь Цзю позволения посмотреть поближе, на что Ци-шишу понятливо кивнул и усмехнулся.
На стене оказался броский рисунок, похожий на плод фантазий и снов, возле которого знакомым корявым почерком были выведены пышно цветущие юношеским максимализмом фразы:
«Вот вырасту, выучусь и набью себе такое тату на всю спину! И ничего мне дядя не сделает».
Госпожа-основательница Сяньшу, стоящая к ним спиной, шваркнула ножом по разделочной доске, высыпала ингредиенты в побулькивающий суп, что пах морепродуктами, а увидев, что рассматривает Шэнь Цзю, лишь отвела взгляд. Нахмурилась и, повернувшись к мужу, недовольно заявила, словно желая сменить тему: «Ты меня слышишь вообще. Прости, Шэнь-шичжи, это к тебе не относится. Когда Цингэ спускаться собирается. Позови его вниз или спроси хоть, долго он ещё занят будет. Что-что, не пойду я сама за ним, делать нечего, мне за супом следить надо». Лорд Байчжань тяжко вздохнул и нехотя закрыл книгу, оставив палец на нужном развороте. Раскрыл рот, запрокинул голову на спинку и: «ЦИНГЭ!!!» Оглушённый Шэнь Цзю так и замер. Постучавший себя по груди лорд Байчжань перелистнул страницу и, бросив взгляд на жену, отчитался: «Я позвал». Госпожа-основательница Сяньшу, которую, несмотря на привычность к звуковым атакам, слегка контузило, зло бросила половник на стол, тот подпрыгнул! «Да где ты его позвал, я к нему подняться попросила». На что Ци-шишу возмущённо, но терпеливо произнёс: «Ты не говорила, что нужно подняться, ты сказала позвать. Я позвал». «Это подразумевалось». Выражение лица лорда Байчжань стало немного обиженным. Искренне непонимающим. Будто пытаясь для себя решить задачу под названием женская логика, он по словам произнёс: «Ты сказала позвать. Ты не уточняла способ, нужно уточнять». И, увидев, как его жена угрожающе перехватила половник, предупредительно выставил руку вперёд и потребовал: «Нет. Положи, положи, где взяла, положи орудие убийства. Думаешь, Цингэ не слышал». — Он слышал, — ответил вместо Госпожи-основательницы Сяньшу с трудом оклемавшийся Шэнь Цзю и пояснил почему: — Я слышал. У него до сих пор вибрировало в грудине, словно на дискотеке на полную мощность врубили басы. В доказательство его слов пол слабо затрясся, как при быстрых шагах, и в кухонном проёме появился чуть запыхавшийся Лю Цингэ — в одних широких белых штанах и рубахе под запахнутым, непривычно на нём смотрящемся домашнем серебристо-сером дасюшеном. Даже высокие сапоги сменились домашними туфлями. «Учитель, вы звали». Чуть скривив губы и покачав головой, удачно стоящая лицом к так и оставшемуся стоять в проёме Шэнь Цзю Госпожа-основательница Сяньшу ответила вместо Ци-шишу: «Ты чего так долго, тебя не докричишься. Шэнь Цзю и то раньше тебя услышал». Бросив на него недоверчивый взгляд, протиснувшийся мимо него на кухню Лю Цингэ коротко пояснил, чего так долго не приходил: «Я утюг не хотел оставлять». На что госпожа Ци махнула рукой и указала на Шэнь Цзю: «Ладно, выкрутился. Вот, к тебе пришли, встречай давай гостя». Лю Цингэ, успевший сказать пару фраз, стоя спиной к нему, повернулся, кивнул и добавил так, что Шэнь Цзю увидел: «Мы у меня будем». Но так просто сбежать им не позволили. «Ты, как вернулся, ещё даже не ужинал». «Я не голоден». Госпожа-основательница Сяньшу упёрла руки в боки и заявила: «Не "не голоден", а не ужинал. В холодильном шкафу запечённое мясо, там же овощи. Мясо разогреешь, салат сам сделаешь — я утром проверю. Про кунжутное масло не забудь, чтобы потом ложками его не глотать. Шэнь-шичжи, ты ведь тоже наверняка не ел». — Я сыт, — тут же культурно отнекался второй подросток, на что госпожа Ци помешала начавший выкипать суп и, ослабив огонь, небрежно ответила: «Чем, знаниями. Му Цинфан всё чаще и чаще школу покидает, а я будто бы не знаю Иляна и тебя не вижу. Мощи ходячие». Спасибо. Он всегда знал, что со своим непроходящим истощением обладает телосложением бога. Да и худоба его мало связана со старейшиной Ваном, скорее уж с собственным перманентным отсутствием аппетита, слабым чувством голода и придирчивостью в еде, — но Госпожа-основательница Сяньшу в чём-то была слеплена из того же теста, что и Му Цинфан, а потому сказала: «Цингэ, накормишь гостя, чтобы мне не бегать, Шэнь-шичжи, ты же не против, а… гуй, забыла». Ударила она себя по губам. Ци-шишу демонстративно углубился в книгу, так что нос едва не касался страниц, — понятно почему. Шэнь Цзю не мог есть одну с Лю Цингэ и другими классическими заклинателями пищу — та, горячая, со множеством специй, богатая ян, могла нарушить баланс энергий в его организме, но и есть пищу с энергетикой инь при чужаке он не мог. Ци-шишу ладно, он знает, а вот Лю Цингэ подобная информация ни к чему. Недолго подумав, Госпожа-основательница Сяньшу сняла кастрюлю с огня и посмотрела на Шэнь Цзю, посмотрела-посмотрела, а затем прищурилась. Перевела взгляд на напрягшегося Лю Цингэ. И, махнув рукой, заявила: «А ну-ка, подойди сюда, я твои меридианы посмотрю». На что Лю Цингэ внезапно спрятался за стулом — в смысле зашёл за стул — подавляющего понимающую улыбку лорда Байчжань и оттуда ответил: «Все в порядке, шиму. Я утром медитировал». «…аю я, что ты утром медитировал, мне интересно, а медитировал ли ты днём втихомолку». Лю Цингэ запросил гуманитарную помощь: «Учитель…» Но тот занял позицию невмешательства: «Что я, я ни при чём. Дай ей посмотреть твои меридианы, Цингэ, ты ведь знаешь, она не успокоится». «Кто это не успокоится». Не обращая внимания на явное восклицание своей шиму, Лю Цингэ, стоящий за спиной своего учителя, бросил на того взгляд почти как на предателя, но тактической позиции за его стулом не покинул. У Шэнь Цзю, наблюдавшего за семейной перебранкой, словно за пин-понгом, уже начинала кружиться голова, но благо одно из действующих лиц предпочло самоустраниться со словами: «Пойду-ка я, пожалуй. Засиделся». «И куда ты на ночь глядя, собирались же». На что улизнувший под шумок и оставивший своего старшего адепта без прикрытия лорд Байчжань что-то явно крикнул из коридора, так что его жена пробурчала под нос: «Проверить полигон и тренировочные снаряды, как же… А ты что застыл. Спиной повернулся». Явно успевший понадеяться, что о нём забудут, Лю Цингэ был вынужден сдаться в плен. Вскоре его выпустили, заявив: «Ну вот, чего я и ожидала. Опять такой перекос энергии ян, что того гляди на людей бросаться начнёшь. А я тебе говорила, не ломайся, согласись на предложение какой-нибудь девочки с Сяньшу — и себе, и ей поможешь». Медленно, но безостановочно начавший заливаться багровым румянцем воин не знал, куда деть глаза. Шэнь Цзю его смущения не понимал. Каждая дева Сяньшу была обязана хоть единожды заняться совместным совершенствованием с адептом школы Цанцюн. Да, девушки были свободны в выборе партнёра, свободны в том, в каком возрасте они возлягут с ним, свободны в последующих отношениях, — но так или иначе это была обязанность, возложенная на них в плату за присоединение школы Сяньшу и защиту её адепток поныне. Поэтому бессмертные красавицы и адепты Байчжань или Цинцзин часто становились партнёрами на тропе совместного совершенствования. Их связь не рассматривалась как нечто предосудительное. Она не расценивалась как интимная. Это был всего лишь один из способов совершенствования тела и духа, стоящий в одном ряду с медитациями, диетой и режимом дня. При парном совершенствовании, которого как огня боялись бессмертные красавицы, происходил бой, в котором был лишь один победитель — именно он получал всю энергию, удваивая собственный резерв и оставляя пару в лучшем случае при смерти. При совместном самосовершенствовании процесс пополнения ци происходил в несколько этапов, приводя к плавному и неспешному накоплению энергии у обоих. Это был путь доверия, путь терпения и компромисса, но тропа, по которой партнёры шли «совместно». Однако Лю Цингэ явно имел своё мнение на этот счёт и с безнадёжностью завидного жениха во взгляде протянул: «Шиму…» «Что шиму. Я уже семь лет как твоя шиму, а донести до тебя мысль о важности равновесия энергий никак не могу. Вот в кого ты такой упёртый. А ты руку дай». Потребовала она от прежде незаметно подпирающего плечом косяк Шэнь Цзю. Сделав вид, что проверяет его энергию, но на деле лишь недовольно поджав губы от того, насколько у него тощие запястья, Госпожа-основательница Сяньшу подытожила: «Никакого горячего мяса и специй. Ни одному из вас. На верхней полке охлаждённые морепродукты, чтобы всё съели. И не куксись, Цингэ, знаю, что уже уйти хочешь». Не куксись? Взглянув на хмурого Лю Цингэ, который с лёгкой нервозностью перекатывался с пяток на носки и держался за спинку стула, при этом приподняв правую ногу чуть над полом, на его лице Шэнь Цзю не заметил ничего, что можно было бы идентифицировать как «скуксился», зато он успел уловить ответ: «…вы для себя готовили». «…его, я скажу, чтобы на общей кухне приготовили. Вдруг на этот раз что-то съедобное получится, а не как обычно, в рот не вломишь». Вернувшийся Ци-шишу забрал со стола оставленную книгу и обратился к жене: «Отпусти их уже, куда они собирались, в спальню или куда там. Сделают дела и, если захотят, вернутся, поедят, а нам идти надо. Ты ж знаешь, Иляну с Саният и без нас хорошо, но раз решили собраться… Да не начинаю я, суп, что суп, ну последил бы кто-нибудь. Всё, не начинай…» Явно что-то ему отвечающая госпожа Ци стояла спиной к Шэнь Цзю и снимала фартук. За рукав дёрнули — по коже прошлись мурашки! Лю Цингэ поймал взгляд едва не шарахнувшегося Шэнь Цзю. «Уходим. Сейчас». Ты хочешь сказать «сбегаем»? — Куда? «В спальню». А ты шустрый. — Зачем? — уточнил Шэнь Цзю, не понимая, почему им быстро не обсудить всё в гостиной, наверняка она здесь есть, однако Лю Цингэ выдвинул неопровержимый довод: «У меня там книги и карты. И прибрано». Приманку разложил? Молодец. На такое и повестись можно, а последний довод и вовсе даёт сто баллов крутости. Однако не успели они улизнуть в спальню, где прибрано, «делать дела», как обернувшемуся Лю Цингэ в спину крикнули: «Ногу, помнишь. Обработать её не забудь, иначе так хромым и останешься». Лю Цингэ, стоящий боком к не успевшему двинуться с места Шэнь Цзю, нахмурился, скорее даже насупился, но слов глухой распознать не смог, так что предпочёл вовремя перевести взгляд на его собеседницу и увидеть ответ: «Если бы ты хоть раз отлежался на Цяньцао или просто хоть у себя в комнате, а не рвался куда-то бежать, и дал своим разорванным связкам по-человечески срастись… не надо мне говорить «само пройдёт», три месяца уже маешься, и что. Ты каждый раз ногу нагружаешь, нет, нет, говорю, более того, я Му Цинфану дам разрешение привязать тебя к койке в лазарете, что ты на меня смотришь как на врага народа. Не испугал вообще, на меня такими вот глазами полсотни твоих недобитых шиди смотрят после каждой тренировки, будь умнее их». Вышедший в коридор Шэнь Цзю скрыл удивление за маской бесстрастности и, опустив руки на поручень лестницы, что вела на второй этаж, взглянул на ногу покрывшегося румянцем Лю Цингэ. Неужели он никак не может долечиться ещё после того весеннего попадания на Цяньцао с разрывом связок на колене? Помнится, его ещё в Бронзовом лесу нога подвела. Хотя если так лечиться — неудивительно. Шэнь Цзю и так знал, что посещение пика Цяньцао воинами Байчжань вообще не в почёте, ведь настоящим мужчинам не бывает больно. Потерпеть — и всё пройдёт. Именно так говорили ему что размазывающие сопли по рукаву ученики, которых от души поколотили на тренировке, что адепты, которым в местах боевых действий вырвало полживота и нарезало конечности на тонкие ленточки, а те потом приходилось сшивать. Шэнь Цзю казалось, что за всё время работы в лазарете на северном фронте и в поместье Акации он успел с грехом пополам, но поставить на ноги или передать в надёжные руки каждого такого «терпилу», а некоторых даже не по одному разу. Тем же самым могли похвастаться и адепты Цяньцао. Впрочем, именно поэтому байчжановцы не давали в обиду целителей, а, если с теми что-то случалось, виновным уже не могли помочь даже боги. Шэнь Цзю убедился в этом, когда после его выходки в северном лагере, оскорбления старшего адепта Аньдин и последовавшего наказания, пресловутого старшего адепта нашли «слегка помятым» — на удивление именно в тот день, когда Шэнь Цзю слёг с лихорадкой и воспалением лёгких. Уже позже, когда он начал работать в поместье Акации, к нему подошли знакомые ребята с Байчжань. Сначала они уважительно дождались, пока он не закончит промывать рану их шиди раствором на днях разработанного противоядия от токсина ранившего его демона, чтобы потом парню не потребовалась ампутация. Затем, недолго потолкав друг друга на предмет выявления самого достойного оратора, они в итоге определились с кандидатом — уже трижды оказывавшимся на койке под его присмотром адептом, — который без лишних слов заверил: «Ты, если что, проблемы какие будут — говори. Разберёмся». Хитро сощурившись и подметив едва заметно промелькнувшее напряжение в позах собеседников, Шэнь Цзю ответил кратко: — Учту. Так он получил «крышу», и о чудо! Рядом с его головой перестали «случайно» падать кирпичи и подгнившие подпорки, заказанные товары приходили целыми и комплектными, а разборки за бараками, неизменно заканчивавшиеся парой трещин в костях и гематомами, окончательно ушли в прошлое — тем более что, если раньше Шэнь Цзю мог без проблем постоять за себя, будучи в состоянии в одиночку уложить кодлу из трёх-четырёх человек, теперь это стало за гранью мечтаний. Он на собственной шкуре осознал, почему мужчин зовут представителями сильного пола, и это осознание вкупе с собственной физической слабостью пугало до внутренней дрожи. Проблему с волком на него глядящими учениками и адептами Аньдин это не решило, но хотя бы вывело конфликт из фазы обострения, как считал Шэнь Цзю. Лорду Байчжань это было известно, тот против взаимовыгодного сотрудничества ничего не имел, а наоборот поддерживал, равно как и его супруга. Та тем временем как раз вышла в коридор прихожей и, меняя домашние туфли на уличные, вновь повернулась лицом к наблюдающему за чужой семейной жизнью Шэнь Цзю, но прежде чем он сумел разобрать в полутьме хоть слово, ставший равномерно пунцового цвета Лю Цингэ схватил-таки — что у него за дурная привычка хвататься, цепляться?! — Шэнь Цзю за ткань рукава на плече и потянул за собой в спальню. Пятки бились о ступени! Он бы и сам пошёл! Что за манера?! Протащив его через длинный коридор, в котором Шэнь Цзю бегло успел насчитать аж пять дверей, и правда прихрамывающий на правую ногу Лю Цингэ буквально впихнул его в последнюю из комнат и захлопнул дверь, отчего по полу прошла вибрация. Выдрав руку из чужой хватки и едва не оставив голубой лоскут, Шэнь Цзю рефлекторно отошёл к раскрытому окну — пути для возможного бегства. Прямо перед ним стояла небольшая жаровня, а на решётке над ней утюг — эдакая сковорода размером с ладонь, с высокими бортами и раскалённым песком внутри. На узком складном столе рядом лежала наполовину поглаженная форма Байчжань. Обогнувший его Лю Цингэ сначала подошёл было к столу, взглянул на оглядывающегося Шэнь Цзю, а затем едва разборчиво буркнул: «По…ёшь …ого». Потирающий руку и всё ещё ощущающий на коже чужие фантомные пальцы, Шэнь Цзю равнодушно пожал плечами, и вернувшийся к своему занятию Лю Цингэ правильно воспринял это как знак согласия на что бы то ни было. То бишь, поболтав отрез ткани в кадке с водой рядом, как следует отжал его, после чего, положив на перевёрнутую форму, начал быстро доглаживать. Повалил пар. Вес при этом он полностью перенёс на здоровую ногу — а Шэнь Цзю ещё удивлялся, почему он внизу так неровно стоял. В иное время с никак не выказываемым любопытством оглядывающийся Шэнь Цзю сказал бы, что комната старшего адепта Байчжань обставлена по-спартански. И что Лю Цингэ предпочитает монохромные сочетания. Карты, кстати, в комнате правда были, и нашлись они быстро, поскольку висели на самом заметном месте. Над кроватью. И либо Шэнь Цзю себя накручивает и ему нужно лечиться, либо это спланированная ловушка. Сама по себе узкая койка чёрного дерева в углу, малейшее ворочание на которой грозило продолжением сна на полу, заправлена, на белом покрывале не было ни единой складки. Сверху лежала каменная подушка. При одном взгляде на это орудие пыток Шэнь Цзю внутренне содрогнулся. Ему — как человеку, привыкшему в одном прошлом спать на синтепоновых подушках, а в другом — на собственном плече и теперь игнорирующему само существование приличных фарфоровых подушек и пользующемуся пуховой, — смотреть на вогнутый по форме затылка камень было почти физически больно. Ужасная кровать. Просто ужасная, потому что совершенно не сочетается со словом «сон». Равно как и со всеми иными действиями, с коими принято ассоциировать кровать. Только оторвав залипший взгляд от кровати, Шэнь Цзю увидел нечто не менее по своей природе удивительное: книжные полки. Умные люди говорят: посмотри, что читает человек, и ты поймёшь, что составляет его душу. Что тут у нас… Шэнь Цзю встал напротив книг. «Искусство войны» — ожидаемо, «Шесть секретных учений» — из них третий том про военную организацию и дисциплину, пятый том про зависимость тактики от рельефа местности, — «Законы войны почтенного господина Воинственного» и «Методы Сыма». Удивительно, что из семи классических военных трактатов здесь не все. Неужели Лю Цингэ с какими-то из них не согласен? Впрочем, ладно, что здесь ещё есть? «Оценка врага», «Борьба армий», «Реагирование на изменение», «Поощрение командиров», «Путь полководца», дальше. О, научно-популярное: хронология развития армий, отказ от колесниц в войсках, появление конницы, изобретение сёдел и стремян, обалдеть, сколько здесь всего, оружейное дело, эволюция доспеха, переход от бронзы к железу… Сколько же здесь книг про военное дело?! Настолько глубоко погружаться в тему — Лю Цингэ правда это так нравится? Когда Шэнь Цзю читал личное дело старшего адепта Байчжань, он предполагал нечто подобное, но сейчас его глазам предстали неопровержимые доказательства. И да. Ему выдался уникальный шанс с разрешения лорда Цинцзин ознакомиться с чужим личным делом — той его частью, где стоял гриф «закрыто для общего доступа», ведь допуск к секретной информации был исключительно для горных лордов, старших адептов и тех, кто приносил какую-то клятву. Шэнь Цзю понятия не имел какую. Впрочем, ему хватило и того, на что дали доступ. Пухлая папка толщиной в три пальца представляла собой смесь паспорта, официального жизнеописания, ведомости об успеваемости, диплома, трудовой книжки и психологического портрета личности. Там же была краткая сводка о проступках и поощрениях, а также особых достижениях. В число засекреченных материалов входили медицинская карта с описанием всех перенесённых болезней и травм, индивидуальные особенности развития духовной энергии, миссии, которые были поручены, в том числе повышенной сложности, расчёт и выплата зарплаты и премий, а также то, «что тебе пока что рано знать». Единственные, на кого в школе личных дел не было изначально или они были уничтожены после принятия титула, — горные лорды и обе госпожи Сяньшу. Листая страницы и вчитываясь в иероглифы личного дела старшего адепта Байчжань, Шэнь Цзю, казалось, просвечивал Лю Цингэ рентгеном. Узнать удалось многое, начиная с его молочного имени и вплоть до отметок в ходе учёбы. Оказалось, что если с «общеобразовательными» предметами, вроде географии и истории заклинательства, у Лю Цингэ всё было просто ровно, то в области военных дисциплин у него всё на высший балл: физическое развитие, фехтование, стрельба и рукопашный бой, верховая езда и полёты на мече в том числе в боевых условиях, основы стратегии и основы военной инженерии, история военного дела, азы полевой медицинской помощи и оружейничества, ориентирование на местности, военная топография и ареалы распространения нежити и демонов. И фундаментальная дисциплина — тактическая подготовка. Большую часть из этих предметов преподавали исключительно на Байчжань, что доказывало специализацию пика, но были и исключения. Так, около половины предметов дублировались с тем, что изучали на пиках Цинцзин и Сяньшу, — на то они и были тремя боевыми пиками Цанцюншань, но всё же с уровнем изучаемого на Байчжань было не сравнить. Медсанпомощь проходили, чтобы самим не погибнуть в первое время после боя и до прихода целителей или чтобы помочь раненому товарищу, а ту же военную инженерию, или как её ещё называли — «искусство и практика проектирования и строительства военных объектов, логистика и поддержание транспортных линий и коммуникаций», — куда как глубже изучали на пике Аньдин. Шэнь Цзю по ней даже экзамен в своё время успел сдать. Так что Лю Цингэ получил великолепное образование, но не столько классическое, сколько высшее военное. И возможно, поэтому квалификационный экзамен на старшего адепта в части великих искусств он сдал со скрипом. Ван Илян, который принимал его, в целом считал балловую систему неэффективной и потому предпочитал вместо оценки выставлять своё объективное мнение по поводу того, «что ему пришлось пережить». В отчётном листе Лю Цингэ так и значилось:«Цинь» — у этого лорда кровоточат уши; прошёл год, он научился отличать цинь от чжэна; просто не давайте ему цинь, и никто не пострадает.
«Живопись» — если судить по светочу разума в глазах, желание понимать есть. На словах объяснить способен, но применение знаний на практике абсолютно безуспешно. Действовать по аналогии с цинем.
«Каллиграфия» — что пишет, понятно.
«Облавные шашки» — сдано. Ещё бы фишками по доске не скрёб и вовсе был бы молодец.
Содрогнувшись при мысли о том, что может стоять в его собственном будущем экзаменационном листе, Шэнь Цзю вернулся к изучению книг на полках и вынул толстый учебник. На обложке значилось краткое:БОЙ. Том первый.
Пролистнув сразу в оглавление, где шли разделы о фехтовании в условиях различных местностей, сезонов, времени суток, вида противника — является тот нежитью или демоном, заклинателем или смертным — и других факторов. — Сколько всего томов? Отвлёкшись от глажки, Лю Цингэ взглянул, что у него в руке, и ответил: «Пять. Второй и третий о духовном оружии. Четвёртый том о стрельбе, пятый — о рукопашном бое. Они не так важны, а здесь основы, я их иногда перечитываю — забывается со временем». — А есть занятия на практике? «Да. После каждой изученной темы». Отставив остывший утюг нагреваться на жаровню, Лю Цингэ перевернул форму, чтобы прогладить ткань с другой стороны. «…тель …ет…» — Не опускай низко голову, — привычно попросил Шэнь Цзю. — Я должен видеть твои губы. Словно не зная, стоит ли ему продолжать, Лю Цингэ всё же заговорил, словно бы в пустоту: «Сначала учитель читает лекцию, иногда две, потом устраивает полевое занятие в зависимости от темы. Те занятия, которые посвящены демонам, довольно часто ведёт шиму». — Проблем на лекциях нет? Чтобы отвлекались, не слушали, срывали урок? Лю Цингэ усмехнулся. Впервые на памяти Шэнь Цзю лицо этого довольно хмурого парня просветлело. «На первой лекции не слушает никто. Абсолютно. После первого полевого занятия слушать и конспектировать, а потом брать в библиотеке учебники и дополнительную литературу начинают все. Поголовно. Конспекты учеников Байчжань считаются лучшими во всей Цанцюншань». Иронично. Прежде Шэнь Цзю мог бы поспорить без знания дела и начать доказывать, что лучше всего конспекты пишут на Цинцзин, но уже сейчас он понимал, почему это не так. На Цинцзин конспекты не писали — за ненадобностью. Переписывать в тетрадь пару-тройку не штук, а десятков свитков, которые требовалось изучить к каждому теоретическому занятию, было бесполезно, а на полевой практике, как рассказывали ребята, единственный твой помощник — память и наивная вера в то, что наблюдающий за их муками старейшина Ван заскучает прежде, чем психика его подопытных непоправимо пострадает. Уже зная, что Ци-шишу преподаёт иначе, Шэнь Цзю уточнил: — Ты тоже конспек… — сбился он со слова из-за нагромождения согласных, а потому переиначил: — Писал. Кивнувший Лю Цингэ мотнул подбородком в сторону стола, где небрежно собранной стопкой лежали какие-то рукописи. Переведя взгляд обратно и поймав чужой, он дождался реплики: «Мои учебные тетради — самые полезные из них. Все остальные в сундуке под кроватью лежат, они уже не нужны, а времени сжечь их нет». — Можно? — уточнил Шэнь Цзю, указывая веером на стол. Лю Цингэ пожал плечами. «Если интересно». Шэнь Цзю подошёл к столу. Пролистнул сплошь испещрённые чёткими и резкими иероглифами листы, на которых местами виднелись кривоватые, но вполне понятные зарисовки. Рядом стояла тушечница и кисти, угольники и циркули — явно остались с занятий по топографии. В углу притулились тренировочные наручи и наколенники. Кажется, про таких людей говорят: порядок в вещах — порядок в мозгах. Вспоминая творческий хаос с элементами драпировок на своём рабочем месте, Шэнь Цзю нахохлился. Удивительно, как много всего помещалось в этой клетушке — кровать, стол, два стула, тумба для одежды, держатель для формы, жаровня! И при том, что ещё оставалось свободное место для ходьбы. Нужно как-то и у себя в комнате прибраться, пыль хоть протереть, ещё шкафов для книг найти, да, нужно. Как-нибудь. Когда-нибудь. Зависнув на этой мысли, Шэнь Цзю поднял взгляд. На белёной стене висели военные, историко-хронологические и топографические карты со множеством пометок на последних, карты хода самых грандиозных сражений в истории, а ещё несколько явно детских рисунков. Сестра младшая рисовала? Отложив рукописи на стол, он уточнил пришедшую в голову мысль: — Были неприятные моменты? Словно услышавший не то шутку, не то что-то наоборот дурное, Лю Цингэ кивнул. «Хуже всего было, если на лекции становилось слишком шумно. Шумно это…» — Я знаю, что такое шум, — перебил глухой смутившегося своим словам слышащего собеседника. — Это когда много звуков и они… Оглушают. И, видя чужую реакцию, видя, как наверняка шипящий утюг скользит по ткани, зашевелил губами: — Скажу сразу, не пытайся избежать упоминаний звуков. От этого только хуже. Кивнувший Лю Цингэ уже в третий раз разгладил ткань по одному месту и, вновь отставив утюг, сел на табурет около кровати. Нога его явно беспокоила всерьёз. «Если на лекциях было слишком шумно, то шиму всегда договаривалась об объединённых занятиях с пиком Цинцзин. Мы называли таких проштрафившихся смертниками». — Почему? — не сразу осознал, казалось бы, обязанный тут же догадаться Шэнь Цзю, потому что ответ был прост: «Объединёнными занятиями всегда руководит Ван-шибо». Судя по формулировке, старейшина Ван наводит страх и ужас не только на своих учеников, но и на всех тех несчастных, кто хоть раз попадал под его чуткий контроль и ласковую учительскую руку. — Сколько раз ты бывал на таких занятиях? — поинтересовался прислонившийся к стене Шэнь Цзю, на что Лю Цингэ запрокинул голову и, ненадолго задумавшись, чтобы припомнить детали, ответил: «Дважды. В первый раз на первом году обучения это была ночная охота на мечах над ущельем Цзюэди, после которого мы ещё неделю искали упавших в джунглях. Во второй раз мы охотились на речных гулей, при том что половина наших не умела плавать». — А ты? «Я плохо, но умел — как раз доучился». Это успех. Взглянув на утюг, едва подавляющий рвущуюся улыбку Шэнь Цзю прикрыл лицо веером и отметил: — Должно быть, нагрелся. Не сразу осознавший, о чём зашла речь, Лю Цингэ чуть растерянно кивнул и вернулся к прерванному делу, равно как Шэнь Цзю уже бегло пробежал взглядом по оставшимся книгам. «Книга истории» Сыма Цяня… Ничего себе, у неё листы затёрты и потрёпаны! Её сколько раз перечитывали? «История династии Хань» — хм-м, читает о царственном прошлом своей семьи? «Математика в девяти книгах»… «Образцовые церемонии и правила благопристойности» и «Двадцать четыре образца сыновней почтительности» — серьёзно?! Да Шэнь Цзю был уверен, что Лю Цингэ даже названия этих книг не знает! Он их хоть раз открывал? Вытащив первую книгу с полки, Шэнь Цзю, к своему удивлению, обнаружил, что таки да. Страницы были чуть смяты в углах. Уже поставив «Образцовые церемонии» на место, он прошёлся было взглядом по художественной литературе, в большинстве своём о приключениях и путешествиях отважных воинов или свободолюбивых бродячих заклинателей — типичная литература для парней-подростков. В уголке притулился тощий томик со стихами. На последней полке стояли книги по заклинательству, среди которых Шэнь Цзю выхватил две, полные закладок! За ними на пол упали два листка с женскими портретами и три пейзажа. А-а?! Это же «Шен инь»! И!.. В смысле?! В полнейшем шоке повернувшись к Лю Цингэ, держащий в руке свои не так давно опубликованные рукописи, Шэнь Цзю спросил: — Откуда у тебя эти книги? И живопись? Лю Цингэ ответил просто: «Книги полезные и интересные, рисунки красивые и реалистичные». Это его книги!!! Его живопись! Они!.. Они ещё в первый год обучения из Библиотеки пропали, какого гуя нашлись здесь?! Поджав губы, Шэнь Цзю сначала хотел забрать портреты Ци Цинци и Ся Фэй, которые он рисовал по приказу Ван Иляна, и пейзажи Цинцзин — бамбуковая роща на весеннем рассвете, осеннем закате и в ясный зимний полдень, — но в итоге лишь поднял их с деревянного пола. — Они мои. Откуда они у тебя? Замявшись, явно не ожидавший этого Лю Цингэ немного помолчал, но продолжил гладить и ответил: «Я не знал, что они твои, мне их Ван-шибо продал». Отлично, теперь выясняется, что его пропавшими без вести рисунками приторговывают на стороне. И почём интересно? Взмахнув пейзажами, Шэнь Цзю расправил их веером и, немигающе глядя в чужие глаза, уточнил: — Что отдал за них? «Согласился извиниться перед отцом и попросил его отложить вопрос моей женитьбы до осени». Шэнь Цзю мысленно присвистнул: неплохой такой ценничек! Самому ученику было известно, что его живопись и поэзия были представлены старейшинам Цинцзин для оценки потенциала, но то, что часть по теневым каналам распродана в «частные коллекции»… Ладно, переходим ко второму пункту претензий. Убрав рисунки и качнув книгами, Шэнь Цзю спросил: — Ты читал их? Серьёзно? И лишь сейчас осознал, насколько странно должен был звучать вопрос с учётом наличия закладок в книге. На миг замерев, Шэнь Цзю с нечитаемым выражением лица выпрямил спину. В отличие от него, чувства Лю Цингэ читались без труда: во всей его позе, замершей с утюгом в руке сквозило непонимание происходящего. «Читал. Ещё когда мне переписанные фрагменты в руки попадали. А что, не должен был». — Твоё дело, — быстро ответил отмерший Шэнь Цзю, который не ожидал увидеть: «Это место на рисунках очень похоже на один сад в Янчжоу, мне там нравится бывать. Ты можешь их забрать, если тебе не нравится, что они у меня. Но книги я в лавке купил, больше они не продаются. Поэтому их не отдам». — Я ничего забирать не буду, — ответил художник, втайне польщённый тем, что его живопись настолько дорого оценили. Шэнь Цзю задумчиво смотрел на книги в своей руке. Он знал, что «пиратские версии» его рукописи о демонах уже давно разошлись по Поднебесной, знал, что те заклинатели, кто поумнее, с руками отбирали у других фрагменты, знал, что созданный им текст повсеместно признан лучшим из всего того, что было написано по демонологии не только со времён начала войны, но и за последние три века. За весь тот период, когда у власти находился Тяньлан-цзюнь и между царствами Демонов и Людей был худой мир. Это признавала даже Госпожа-основательница Сяньшу — первый демонолог своего поколения, — и её слово много значило. Рукопись со всеми собственноручными иллюстрациями Шэнь Цзю окончил ещё в начале лета, но опубликовать её Ван Илян позволил лишь две недели назад — всю ограниченную партию смели с полок за сутки, несмотря на баснословную цену, которая была достойна трудов старейшины Цинцзин. Больше Ван распорядился «Шен Инь» не печатать и все свои действия пояснил тем, что, во-первых, между опубликованием его труда и переходом на Цинцзин должно пройти не больше месяца, во-вторых, именно столько его труд и стоил, а в-третьих, ценных вещей не бывает много. Пусть хоть убивают за каждый экземпляр. И Шэнь Цзю знал — не убивают. Но нападают, травмируют и отбирают силой, перекупают за дикие деньги и переписывают под полой, несмотря на строжайший запрет и низкое качество результата, в котором без труда можно было угадать подделку, но делают это, потому что жить хотят, а знания из его книги как раз позволяют выжить. Ладно, хоть к нему самому руки не тянут — а то могли бы ведь найтись умники. Убрав оба тома — о северных и южных демонах — обратно на полку и чуть обмахиваясь веером, не понимающий, почему Лю Цингэ всё ещё молчит и не рвётся начать разговор о своём дорогом сердцу Янчжоу, Шэнь Цзю скосил глаза и, поймав чужой изучающий взгляд, бросил: — Что смотришь? Мигом отведший от него взгляд Лю Цингэ молча покачал головой. «Не знаю, как… Всё ещё не совсем понимаю, как с тобой общаться. Всё пытаюсь говорить, когда ты не смотришь, и ловлю себя на этом». А так и не скажешь: обычно Шэнь Цзю сразу понимал, когда людям с ним неловко не то что общаться, но даже рядом находиться. — Говори ртом, — посоветовал глухой и, скрестив руки на груди, прислонился плечом к книжным полкам. — Двигай губами чётче и медленней, используй меньше диалектных слов. И всегда находись лицом ко мне. «Всё равно. Чувствую себя странно». — Твои проблемы, — только что и ответил Шэнь Цзю. Лю Цингэ отставил утюг на решётку жаровни, которую сдвинул ближе к крестообразному держателю для формы и повесил на последний выглаженный белоснежный цзяньсю. Теперь стало заметно, что ему явно было некомфортно. Ничего нового: мало кому из знакомых Шэнь Цзю было легко с ним общаться, особенно поначалу. Наконец обернувшись, Лю Цингэ произнёс то, что его мучило: «Я как-то раз видел глухого. Глухонемого. Ему было лет… тридцать или сорок. И…» — Что ты мямлишь? Я же сказал, говори чётче, — распорядился начавший раздражаться Шэнь Цзю, на что нахмурившийся Лю Цингэ решил окончательно испортить ему настроение: «Тот глухонемой был словно животное. Или ребёнок. Совершенно неразумный, и говорить он не умел, мычал только или визжал, его научили каким-то фразам…» — Думаешь, мне это интересно? — с презрением демонстративно, насколько возможно внятно, процедил Шэнь Цзю и, ядовито улыбнувшись, добавил: — Считай, мне повезло. Меня учили речи, а не фразам, учили воспринимать чужую речь. Так что не считай меня попугаем, — и, не желая более продолжать эту тему, уточнил: — Ты закончил нести бред? «А ты закончил допрос». Долго сверлить друг друга взглядами они не стали — время поджимало. Захлопнув веер и вновь взглянув на готового его слушать Лю Цингэ, попытавшийся успокоиться Шэнь Цзю предпочёл долго не распинаться и потому начал с главного: — Я знаю, как не допустить завоевания Шаньдуна, вернуть Кантон и Янчжоу под юрисдикцию Цанцюншань, тем самым возобновить контроль над южными портами нашей школой и покончить с господством Цветочного дворца на море, заодно начать заканчивать войну, и да. Вернуть тебе наследство, а твоему клану — Янчжоу. Явно не ожидавший такого размаха Лю Цингэ опустился на табурет около письменного стола и уточнил: «Ты об этом думал все три месяца». Кивнув и взяв с полки «Тридцать шесть стратагем», Шэнь Цзю открыл раздел Равных сил. Следящий за его движениями Лю Цингэ хмурился всё больше, и чувствующий себя некомфортно под чужим излишне пристальным взглядом Шэнь Цзю произнёс: — Тебе известно, какую стратагему использовал Лю Бан во время восстания против империи Цинь? Вернее будет даже не так сказать: какую стратагему Лю Бан изобрёл и какая осталась в веках, названная по имени его свершения, что было одним из самых знаменательных в ходе победоносного восстания. «Для вида чинить деревянные мостки, чтобы втайне выступить в Чэньцан». Именно. Суть стратагемы была проста и вечна: сначала выкажи самые очевидные наступательные действия, а, когда противник, уверенный в своём превосходстве, ничего не предпримет в ответ, воспользуйся его пассивностью и проведи атаку в неожиданном месте или необычными методами. Лю Бану далеко не всегда везло во время восстания, и в один из моментов он был вынужден отступить весьма глубоко. При отходе он сжигал за собой на всём протяжении пути пройденные деревянные мостки через горные ущелья. С помощью этого он намеревался защититься от внезапного нападения циньских войск, а с другой стороны, этим показывал, что не сохранил никаких намерений продолжить восстание. Однако долго это не продлилось. Отступив на достаточное расстояние и выждав, Лю Бан приказал части своих людей начать чинить сожжённые мостки. Военачальник империи Цинь при этом известии только засмеялся и решил, что пройдут ещё многие годы, прежде чем разрушенные мостки опять будут пригодны к использованию, а некогда великий генерал Лю растерял всяческий ум за годы праздной жизни наместником Янчжоу, а вместе с ним и хватку. Вот только в действительности Лю Бан не собирался прокладывать путь по деревянным мосткам. Вскоре после начала ремонтных работ он тайно повёл свои основные силы по другому окружному пути — через городок Чэньцан. Военачальника Цинь застали врасплох, в результате чего он потерпел поражение и покончил с собой прямо на поле боя. Так Лю Бан вписал своё имя не только в список пяти величайших правителей древности, но и встал в ряд военных гениев. Его манёвр использовался тысячу лет назад, когда ему обучали молодых воинов, и спустя тысячу лет им будут пользоваться бизнесмены и все те, кто ищет успех. И это не считая поставленных на исторический мотив пьес наподобие «Верховный полководец Хань тайно выступает в Чэньцан», которые сегодня любили посещать аристократы. Для простолюдинов в народе гулял сюжетец попроще — «Высокий император Хань моет себе ноги и тем раздражает военачальника Цинь». Будучи мелким, сяо Цзю как-то раз сумел посмотреть уличное представление с крыши, и тогда он ещё не знал, что тщательно намывающий свои пятки мужик, что-то там вещающий про добро и справедливость, — это вообще-то великая историческая фигура, гениальный полководец, основатель императорской династии и всё такое. Тогда это был просто тщательно намывающий свои пятки мужик. Мысленно улыбнувшись детским воспоминаниям, не изменившийся в лице Шэнь Цзю вернулся к нынешней ситуации и вновь обратился к Лю Цингэ: — Твой отец знает тебя. Он знает, что твоя любимая стратагема, — если безрассудные действия Лю Цингэ дома вообще имели тактическое основание, — стратагема атакующего «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею». Ты провоцируешь противника или устраиваешь разведку боем, но сейчас ты проиграл. Так почему не обернуть твой проигрыш — победой? По крайней мере, попытаться. Положив трактат на нужном развороте перед заинтересовавшимся Лю Цингэ, Шэнь Цзю пояснил: — Ты совершил уловку. «Ударил по траве», выявил мотивы и цели своего отца. Заявил о своём мнении. Этим ты начал «для вида чинить деревянные мостки». И, глядя в чужие предельно сосредоточенные серые глаза, добавил: — Настало время втайне выступить в Чэньцан.~*/*/*/*/*~
«Шен Инь»
Довольно многозначное наименование для книги, автором которой является Шэнь Цзю — глухой заклинатель-инь и будущий лорд Цинцзин, что влияет на мир из тени. Шен (да, это тот самый Шен, который фигурирует в родной фамилии Шэнь Цзю — 沈) значит «таящийся, скрывающийся» или же наоборот «сокрытый, утаивающий». Инь — в зависимости от используемого иероглифа значит «тень, тьма» и «инь» (в значении инь-ян) 影 или «звук» 音. Поэтому «Шен Инь» имеет три коннотации: — Таящийся в тени или Таящееся во тьме; — Сокрытый от звуков. — Скрывающий свою природу «инь».
