Беззвучный режим

      Пережидающие его отходняк ребята тактично не трогали Шэнь Цинцю, может переговариваясь между собой, а может просто молча. И лишь когда он через силу выдохнул, Ся Фэй, заметившая, что у него совсем нет вещей, спросила: «Тебе нужна будет помощь с переездом. Может, вещи перенести, разложиться. Где всё твоё».       Шэнь Цзю погладил выданное постельное бельё и ровно произнёс: — В поместье Акации.       В горле от воспоминаний об утре и встрече с Му Цинфаном, который общался с ним как с чужим, стоял ком. А чего он ещё ожидал? Даже ругать себя вновь не хотелось: он уже не один час за прошедшие сутки поносил себя худшими словами, но к решению, что делать, так и не пришёл.       Извиняться не хотелось.       Он никогда не извинялся по доброй воле, из него подобные слова лишь у работорговцев да в поместье Цю батогами выбивали, когда он в чём-то был повинен. Однако сейчас речь шла о Му Цинфане, о том, кто стал больше, чем!..       Больше, чем Ци-гэ.       Ци-гэ был миром, Ци-гэ был окошком в мир! Но Ци-гэ был столь же естественен в жизни, как луна и солнце, что в один день скрылись за горизонтом и боле не встали, сколько бы сяо Цзю ни проглядывал глаза в вечерние и утренние зори.       Му Цинфан же… Он…       Шэнь Цзю не мог сказать это. Даже мысленно. Горло сжалось до невыносимого!       Он чувствовал себя ребёнком из приюта, которого взяли в семью, а потом вернули обратно.       В приют. В систему.       Хотя, казалось, на что ему жаловаться? Вон, у него есть комната с казённой мебелью и казённым постельным бельём, которую утром надо будет заправлять, здесь есть трапезная, приёмы пищи в благонравной позе, форма в строгом соответствии со стандартом, занятия, парты, учебники по выдаче…       Не будет больше кровати, где можно валяться на животе весь день и читать учебник, не будет столовой, где он мог сидеть с ногами на стуле, «по-птичьи», как это называл Му Цинфан, не будет выцветшего и заляпанного тушью, но такого уютного домашнего халата, не будет ковров, которые постелил везде Му Цинфан, потому что Шэнь Цзю любил ходить босиком и «морозить ноги».       Не будет таких уютных вечерних посиделок за чаем на террасе, никто не разбудит его утром, мягко, аккуратно, знаючи, как он порой подскакивает спросонья и с перепугу, — ничего, ничего не будет!       Нет.       Не будет больше дома — лишь казённое общежитие и поместье Акации, откуда нужно как можно скорее забрать свои вещи.       Прекрасно зная расписание дня Му Цинфана, Шэнь Цзю пришёл к поместью Акации на следующий день, когда его не было. Отпирая дверь в жилую часть своим ключом, дёргая тот ключ, он чувствовал себя вором.       Даже согласившейся ему помочь Ся Фэй стало нервно. И благо она не спрашивала, в чём дело.       Наконец дверь отворилась.       Пройдя вдоль по коридору, который он мог преодолеть вслепую, ощущая не утончённый аромат туши, сандала и книг, а смолы, мёда и сонных трав, Шэнь Цзю вошёл в свою… теперь уже не свою комнату.       Здесь ничего не изменилось. — Проходи, — сказал он Ся Фэй, что юркой рыбкой скользнула мимо него и со сдержанным интересом начала осматриваться. «Ты здесь жил. Здесь уютно. По-домашнему».       По-домашнему…       Закрыв дверь, ничего не ответивший на те слова Шэнь Цзю указал на стены и попросил: — Собери свитки и книги, что успеешь, я пока займусь столом.       Сундук-цянькунь, работающий по принципу мешочка, был удобней в домашнем использовании. Начав брать книги по пять-семь штук, Ся Фэй спешно, но аккуратно закладывала те. Шэнь Цзю перешёл к заставленному столу. Разобраться бы, что куда… Этот отвар вообще лучше лишний раз не трогать…       Плевать.       Потом разберётся.       Насколько возможно аккуратно сложив свежие рукописи, полуготовые препараты и бесконечное множество иной лабораторной мелочёвки, он окинул стол придирчивым взглядом. Оказывается, поверхность такая большая, — а он жаловался, что места мало… Шэнь Цзю оглянулся. И комната даже без половины книг просторная. Он уже и забыл, как радовался, как не верил, что такие хоромы ему одному. А Му Цинфан сказал, мол, для кого беречь? Живи.       Присоединившись к Ся Фэй, он спешно убрал оставшиеся книги и оглядел комнату, на стенах которой ещё висели многочисленные рисунки. И снимать их не хочется: испортятся. Мебель перенести он не успеет — для её перемещения нужно наносить на стенки сигнатуру, а это долго. Оставить? Задержаться? Прийти ещё раз?       В углах клубилась пыль. Убрать бы её хоть… «Я буду ждать на улице». — Хорошо, — и тут же уточнил: — Ничего не слышно?       Ся Фэй мотнула головой и первой покинула опустевшую комнату. Положив под мышку оба ларца, Шэнь Цзю хотел было уйти как можно скорей, но застыл напротив двери.       Замок на щеколде давно проржавел.       Как Шэнь Цзю её повесил, так ни разу и не воспользовался — не возникло необходимости. Му Цинфан ни разу не вошёл к нему без предупреждения, ни разу не нарушил личного пространства, а кроме него в жилой части поместья Акации никого не бывало.       Закусив губы, он стремительно вышел вон, притворив за собой. Ся Фэй нашлась на террасе. Не зная, куда убрать ключ, держащий его на раскрытой ладони Шэнь Цзю нашёл ему место на плетёном диване, так, чтобы было видно между пледами и подушками, в которые он сам закапывался редкими свободными вечерами, пока Му Цинфан готовил травяные сборы, или читал, или делал записи, вёл документы…       Слетев с крыльца, Шэнь Цзю почти бегом помчался к воротам.       Глаза щипало — это от ветра. В горле вновь стоял ком — это от жажды. И никак иначе.

***

      Стоя на пороге опустевшей комнаты, которую оживляли одни лишь рисунки и мебель, Му Цинфан прошёл в гостиную, быстро, почти бегом!.. И выдохнул. На полке всё так же лежал пухлый, перевязанный косым бантом альбом, краски… Книги.       Забыл.       Ничего, вернётся и заберёт. Да.       Отпустив из лазарета последнего пациента-фронтовика, Му Цинфан вздохнул с облегчением. Наконец-то эта война и для него подошла к концу. Пришедший ученик Аньдин на скорую руку вымыл все комнаты, включая опустевшую комнату Шэнь Цзю, пока Му Цинфан собирал вещи с его полки и убирал те в простенький ларец, чтобы вечером занести тот в комнату и поставить на опустевший стол.       Он смог наконец-то провести вечер в покое с книгой около пруда, где Шэнь Цзю едва не разбил себе голову, поскользнувшись на камнях. Перед сном ноги сами направились к комнате, чтобы проверить, спит этот несносный ребёнок или опять таращит глаза в книгу.       Му Цинфан остановился лишь тогда, когда уже толкнул дверь, а за той было темно.       В комнате А-Цзю никогда не было темно.       Заставляя себя ни о чём не думать, Му Цинфан направился в собственную спальню, чтобы спросонья поймать себя на мысли, что ничей топот босых пяток его не разбудил. Да и с чего бы? Шэнь Цзю должен мирно спать в общежитии на Цинцзин — Му Цинфан даже узнавал, кто будет его соседом. Хэ Син славный мальчишка, пусть и шебутной, да и общаются они хорошо.       Сев на кровати и потерев лицо, Му Цинфан оборвал эти мысли. Оделся. Обулся — нога практически зажила. Зашёл в столовую.       Там стояло две порции.       Точно… Он же забыл сказать, чтобы еду приносили на одного, а на Аньдин и не догадались. Ничего. Не пропадёт. Не анализируя, Му Цинфан ел свою порцию. Стук ложки казался ненормально громким. Му Цинфан отложил её. Стало ненормально тихо.       А-Цзю порой говорил: «тишина давит на уши».       В поместье не было ни души. Из лазарета пропали больные, койки опустели, и, казалось бы, это должно радовать, но!.. Пресловутое «но».       Заставляя себя не развивать эту мысль, Му Цинфан нарочито громко собрал грязную посуду и направился было в свою комнату, чтобы переодеться, но по пути вновь поймал себя на мысли, что нужно бы зайти к Шэнь Цзю, узнать хоть, какие у него сегодня планы — учёба, ночная охота, — и вновь резко сменил курс у самой двери, развернулся.       Застыл рядом с дверью в свою спальню.       Нехотя толкнул её.       В этой комнате не было ничего особенного. Маленькая и вытянутая. Простое убранство: кровать, сундук, столик. Пара книг, чтобы полистать перед сном.       У Му Цинфана было в распоряжении целое поместье с пятнадцатью комнатами, но все они пустовали и открывались лишь для того, чтобы в них помыли пол и окна, а сама спальня Му Цинфана была выбрана им по единственной причине — она ближе всего находилась к лазарету.       Комната А-Цзю была раз в два больше так точно, но оказалась завалена уже через неделю. Му Цинфан предлагал дать ему ещё одну комнату, соседнюю, пусть книги хранятся там, но А-Цзю впервые на его памяти засмущался и пробормотал слова отказа. Наговорил нелепицу, мол, ходить за книгами в другую комнату неудобно, а вдруг понадобятся, да и вообще — ему дай простор, он всё пространство займёт!..       А Му Цинфану было это и не важно. В поместье тринадцать пустующих комнат, что с ними делать?       Однако он не настоял.       Подумал про себя сделать маленький подарок ко дню рождения. Соорудить в соседней комнате библиотеку, уже даже шкафы книжные там поставил, просторный рабочий стол. На нём мог удобно расположиться набор для химических опытов: Му Цинфан даже спрашивал у Ван Иляна, какой лучше, всё же у того тоже на воспитании был юный естествоиспытатель.       Тот набор подарить так и не предоставилось возможности.       Теперь он лежал в оставшейся пустой комнате с пустыми книжными шкафами, и что делать с ним — непонятно. Хотя что думать — отдать ученикам на Цзуйсянь, пусть занимаются!       Однако он не отдал.       В попытках не думать о Шэнь Цзю Му Цинфан проработал в лазарете Цяньцао до полуночи: зачем домой-то было идти? Там его никто не ждал. За работой в гаме голосов адептов и сутолоке получилось абстрагироваться от посторонних мыслей, пациенты требовали внимания, однако когда во всём здании не осталось ни души, свет горел в одном лишь кабинете, где разбирал скопившиеся бумаги Му Цинфан, а далёкий колокол пробил середину ночи, он собрался и вернулся в поместье, чтобы сразу лечь спать. Когда жизнь слишком длинная, порой хотелось её сократить, и потому многие бессмертные предпочитали сон инедии.       Так минул день.       За ним следующий.       Подошла к концу неделя.       Он уходил разбираться с бумагами спозаранку, потом переходил к пациентам. Война не пощадила ни смертных, ни бессмертных.       Хуже всего обстояло дело с адептами и учениками Байчжань. В пекле передовой сложило голову двое из троих, а среди оставшихся у каждого пятого осталась неизлечимая травма. Никакое целительство, никакое заклинательство не могло помочь отрастить ещё совсем молодым воинам ногу или руку, даже палец, часть кишечника, который пришлось урезать после раны в живот и начавшегося гниения, восстановить вытекший глаз. Му Цинфан вместе с иными целителями бился над тем, чтобы наибольшему числу из них можно было вживить рабочие протезы, которые были бы способны максимально заменить потерю, но не всем их можно поставить. И всё же многие ребята держались молодцом — даже некоторые из тех, кому помочь было нельзя, собирались остаться на Байчжань.       Так Му Цинфан и работал в толпе дни напролёт, а когда та рассасывалась по домам, уходил, чтобы лечь в кровать и уснуть.       Поместье Акации вновь сузилось до спальни и коридора до неё.       На десятый день Му Цинфан забрал ларец с позабытым альбомом и книгами и разложил их обратно на пустующей полке. В поместье сразу стало поживее, хотя казалось бы — мелочь.       Или дело в его голове?       Ещё через день он узнал от знакомого адепта с Цинцзин, как дела у Шэнь Цинцю. Его порадовали тем, что лорд Ван не слишком нагружает молодого мастера, позволяет ему отдохнуть после напряжённой подготовки к экзамену и последних месяцев войны. Да, у него всё хорошо. Да, он чувствует себя вполне неплохо. Да, он довольно много свободного времени проводит с приятелями, но обычно его можно найти в лаборатории со старейшиной Ци или Библиотеке Бамбуковых анналов, где он подолгу читает философские трактаты в зале Ста школ.       Нет, он о Му Цинфане ничего не спрашивал.       Поблагодарив знакомого, Му Цинфан вернулся на Цяньцао, а через пару дней его позвал к себе Глава школы. Спрашивал, чем молодой мастер Шэнь оскорбил старейшину Му, но тот ответил, что они поссорились из-за сущей мелочи. Наплёл всякой ерунды, после чего недовольный Глава школы позволил вернуться к делам.       Удивительно, но собрание в Главном зале в связи с назначением на пике Цинцзин старшего адепта не проводилось, а когда горных лордов просили собраться, настаивали на присутствии Ижэнь-эра: требовали отчёты обо всех убитых, больных и раненых, о затратах на медицинские препараты, прогнозы, кто из адептов и учеников сможет вернуться к заклинательству, а у кого появились противопоказания в связи с тяжестью травмы.       Лорд и старший адепт Цинцзин вынужденно не присутствовали.       Сделано это было Главой школы демонстративно и повторялось неоднократно. По школе поползли сплетни на тему того, чем Шэнь Цзю заслужил столь сильную нелюбовь. Начали бродить истории о том, что его едва ли не каждый второй день видят в квартале Ветра и луны, и вообще…       Старшие адепты чувствовали себя некомфортно, лезть под удар не желали и с наследником лорда Цинцзин не торопились сближаться. Юэ Ци, который обладал талантом примирителя и мог разрядить обстановку, был плох, хотя уже и не при смерти, Лю Цингэ задерживался в Янчжоу, где на него навалились дела, необходимость изыскания средств для прохудившегося бюджета пика Байчжань, соклановцы и младшая сестра, которая после казни отца и самоубийства матери до истерики боялась лишиться старшего брата.       Всё это Му Цинфану передавала держащаяся дружеского нейтралитета Ци Цинци, которой Лю Цингэ вкратце отписывался о своих делах и особенно том, что боится оставлять сестру в таком состоянии и даже ночует в её спальных покоях на кушетке, держа её за руку. Он собирался этой же осенью привести её на соревнования по отбору Цанцюн, а пока договаривался с генерал-губернатором Хэ о том, чтобы тот — близко общавшийся с его дедом, знающий Лю Цингэ с малолетства и всегда тепло принимавший его у себя — приглядел эти недели за Лю Минъянь.       Ижэнь-эра, который был вынужден являться на частые собрания, это угнетало: его здоровье с трудом выдерживало нагрузки, он всё больше времени проводил в постели, спал, и порой казалось, даже переставал дышать, а Му Цинфану, который только-только поставил на ноги Шэнь Цзю, чудилось, что он попал в проклятый круг. У него не осталось никаких моральных сил помогать Ижэнь-эру, а даже тогда, когда он засиживался у его кровати, Ижэнь-эр по пробуждении едва не гнал его прочь. Падал, едва встав утром с постели, но упрямо поднимался на ослабшие ноги и шёл работать. Делал, что мог.       Му Цинфан продолжил работать, старался подобрать лечение насколько возможно большему числу ветеранов, тратил все силы на искалеченную молодёжь, стимулировал их регенерацию, но сам перешёл на инедию и медитации — энергии уходили колоссальные объемы, а ведь была ещё Янму-эр. Не возвращался в поместье Акации вовсе — нечего ему там было делать.       Вспоминалось, когда молодые господа Ци покинули школу, а дева Ци стала учиться и жить на Сяньшу, лорд Байчжань сказал: «без детей дом перестал быть домом». Казалось бы, это Му Цинфан выгнал Шэнь Цзю из своего дома, но с его уходом дома лишился сам Му Цинфан.       Он выгнал Шэнь Цзю за дело, но несправедливо.       Он не желал извиняться первым, пускай и осознавал свою неправоту — но ведь неправ был и Шэнь Цзю.       И всё же к исходу второй недели Му Цинфан не выдержал. Покинул школу. Всегда, когда бы ему ни было плохо, тяжело, он шёл к единственному человеку, кто мог помочь!       Храм Чжаохуа встретил монастырской тишиной и умиротворением. Осколок Поднебесной, которого ни в одну эпоху не касались ни беспокойства бренного мира, ни суетные дела. Вся земля сада была усыпана кумкватами и папайя, последними манго с отбитыми бочками, но мальчишки из соседних селений, словно падальщики, успевали растаскивать перезревшие фрукты раньше, чем те начинали гнить.       В чертах лица великого мастера Учэня, уже многие века смазанных неумолимой старостью, виделось понимание и участие, равно как в светлых, почти до голубизны выцветших глазах читалась ясность и живость ума.       Идя подле отца-наставника, что неторопливо ступал в сени плодовых деревьев, опираясь на посох высохшими старческими руками, и внимательно слушал, Му Цинфан изливал душу.       Признавался, что ему было тяжело! Последние полгода — они были сложными, и война ничуть не облегчала задачу!       Когда Шэнь Цзю приходил к нему поначалу, Му Цинфан лечил его, слушал обрывистые истории и думал — каково будет помочь ему? Не лекарствами, а чем-то большим! Справится ли он? Выдержит ли?       Как целитель Му Цинфан осознавал, Шэнь Цзю — ребёнок с особыми потребностями. Мало абсолютной глухоты, но у него искалечено тело и искалечена психика. Однако Му Цинфан даже не представлял, насколько будет тяжело.       Он, знавший самые чудовищные истории прошлого, лечивший Ижэнь-эра, но сам проживший последние века в одиноком и уютном покое и видящийся с учеником раз в пару лет, и не представлял, что значит воспитывать такого, как Шэнь Цзю.       А его требовалось именно воспитывать.       Му Цинфан не мог понять, как относиться к Шэнь Цзю? Как к взрослому? Как к ребёнку? Как относиться к мальчишке шестнадцати-восемнадцати лет?!       Как, если он то делает открытия в науке и напивается вином вусмерть, то скачет по камням и по утрам прячется под одеялом, так что за ноги стаскивать приходится, а он ещё и брыкается! Если вот он смотрит на тебя, внимает каждому слову, примерно учится, а потом откалывает такой номер, что за голову хватаешься! Ты ему одно — он другое, ты ему: «нельзя!», а он: «сам знаю, как лучше!», всё по-своему! Всё наперекор! «Я привык сам о себе заботиться» видите ли, а то, что он чудом жив, — это мелочи!       Что вообще с ребёнком, — да! да, гуй его раздери! — что делать с ребёнком в этом дурном возрасте?! Не относиться же к нему как к маленькому!       Или дело в Шэнь Цзю?       Может, это только с ним так сложно? Может, другие дети в шестнадцать-восемнадцать лет нормальные, осознанные, сформировавшие личности, — так ведь нет! Что, Му Цинфан в школе его ровесников не видел? Видел! И похлеще видел! С виду как взрослые, строят из себя, мнят о себе, а как разбираться начнёшь — сущие дети!       Или дело в самом Му Цинфане?       Он не справился, он недоглядел, ошибся, дал слабину или передавил? Или он вовсе не способен быть родителем? Родителем…       Му Цинфан большую часть жизни занимался тем, что лечил заклинателей — воинов с высочайшим уровнем регенерации! — и зона его ответственности ограничивалась лазаретом. Два-три дня, максимум неделя, и человек, полностью исцелившийся, пропадал из его жизни вплоть до обретения новой боевой травмы. Да, были немногочисленные постоянные пациенты, но они были там! В лазарете, на койках! Были ученики, но там — в учебных залах! Были ответственные за них мастера залов, были старшие ученики, что следили за ними в быту, Му Цинфана никогда это не касалось!..       Шэнь Цзю же был в его доме.       За ним требовалось следить, Шэнь Цзю постоянно болел, его грызло множество тяжёлых хронических хворей, травм, не поддающихся исцелению, его мучили навязчивые страхи и идеи, над ним довлело чудовищное прошлое, и А-Цзю часто кричал во сне, накормить его было невозможно, у него было явное нарушение привязанности!.. Из-за глухоты общаться с ним… Тяжело. Невыносимо тяжело.       Поначалу казалось — справится.       Му Цинфан выдержит, он сильный, взрослый! Он… а способен ли он действительно взять на себя ответственность за чужую жизнь?       Поначалу казалось — способен.       Му Цинфан старался помочь Шэнь Цзю, дал ему личное пространство, пытался излечить, а если нет — облегчить состояние. В первые месяцы, как целитель, он по праву мог гордиться тем, насколько улучшилось здоровье пациента, а как было приятно видеть его, такого счастливого!       В груди тепло, себялюбие нашёптывает на ухо: «какой ты молодец, дал больному сироте дом. Спас. Защитил. Сделал доброе дело».       В груди пышным цветом распускается самоуважение, гордость за себя и свой поступок!       Он ожидал… благодарности?.. Чего он ожидал?       Но перебивший его отец-наставник задал иной вопрос, на который отвечать Му Цинфану не хотелось: — Лучше скажи, чего ты не дождался? — Не дождался?..       Взявший меч в шестнадцать лет, провоевавший до шестидесяти, столько столетий бывший послушником в монастыре, Му Цинфан мечтал о том, что было у всех нормальных людей.       О семье.       Мечтал о жене. Нежной, чуткой и ласковой.       Периодически он задумывался о том, чтобы жениться, но требовалось искать сваху, узнавать у неё, какие семьи сейчас выдают своих дочерей замуж, знакомиться с родителями, чтобы пару раз при них свидеться с девушкой, — это было так муторно, так нарочито, так утомительно, что в итоге Му Цинфан так и забросил идею с женитьбой.       Он мечтал о детях. Здоровых, умных и весёлых!       Однако заводить внебрачных всё равно что ломать им жизнь, ставить на них клеймо!       В его жизни был Ижэнь-эр. Мальчик, случайно ставший учеником, сирота, обречённый на пожизненную тяжкую болезнь, он — не знавший ласки и доброго слова — смотрел на своего цяньбэя с такой надеждой во взгляде, что сердце щемило!       А-Цзю смотрел так же.       Му Цинфан видел. А ещё осознавал, что Ижэнь-эр скоро умрёт. — И ты искал ему замену, которой А-Цзю стать не сумел, равно как не сумел стать тем ребёнком из твоей давней мечты, — верно понял великий мастер Учэнь, обнажая ту неприглядную истину, в которой Му Цинфану было омерзительно признаться самому себе.       Отец-наставник не корил его, не обвинял, не порицал, лишь устремил взгляд на начавшую гнить под ногами осеннюю листву и с горечью произнёс: — Продолжай. Вам обоим было тяжело, но, если ты так и продолжишь жить, держа злость и раздражение, вину и стыд в себе, ты больше не сможешь помочь никому. Продолжай.       И Му Цинфан сбивчиво затараторил:       Ижэнь-эр был для него всё равно что родной брат — не сын, но младший брат! Как можно лишиться его, как можно отпустить, позволить умереть?! И что с того? Что с того?! Почему Му Цинфан посчитал себя в праве взвалить на другого ребёнка бремя заменить собой иного человека?!       Но один человек не может заменить другого, так нельзя!.. Нельзя…       Никто подобного не заслужил.       А Му Цинфан боялся остаться один. И всё так же мечтал о семье. О детях.       И он не понял разницы, — нет, не только той, что это две разные личности, но и той, что сиротство бывает разным.       Ижэнь-эру было четырнадцать или пятнадцать — Му Цинфан даже не знал! — когда они познакомились. Его воспитывали родители, вечно бывшие в бегах и скрывавшие своё имя, но родители! Ижэнь-эра вырастила мать. И отец.       Он был уже не малое дитя, когда лишился их, он уже работал и по доброй воле отправился на фронт!       А у Шэнь Цзю родителей никогда не было.       И воспитывала его улица. А ещё хозяйские батоги.       Когда Ван Илян просил его приглядеть за Шэнь Цзю в начале весны, когда назвал родителем, Му Цинфан невольно выстроил в своих грёзах мечту: представлял идеалистичную картинку, что А-Цзю будет его уважать, слушаться и любить, хорошо учиться, помогать в поместье с больными, быть самостоятельным, но одновременно послушным, талантливым молодым мастером и интересным собеседником!       И А-Цзю был таким…       Хах… Он действительно был идеальным ребёнком!       Он старался быть идеальным изо всех сил, Му Цинфан видел это, видел, насколько Шэнь Цзю боится лишиться обретённого, как радуется сущим мелочам — завтракам, которые Му Цинфану просто приносили, руке на лбу, что всего лишь проверяет, нет ли жара, своей полке и собственной комнате, которых в поместье было навалом, маленьким подаркам, что Му Цинфану ничего не стоили, ключу от никогда не запертого дома!       Он не хамил, не воровал, не скандалил! Не манипулировал!       И врал.       Он смотрел с такой благодарностью, неверием и незамутнённым счастьем, что щемило сердце!       И в душе расцветала гордость.       Гордость за что?..       За что?! Чем Му Цинфан так гордился, если за единственную ошибку посчитал себя вправе вышвырнуть доверившегося ему ребёнка за шиворот вон?! На улицу, словно псину нашкодившую, как он был зол! Как же он был зол!!! Неблагодарный мальчишка растоптал все усилия, лгал в глаза месяцами, измывался! — Он лгал. Зачем же теперь лжёшь ты? — раздался вопрос отца-наставника.       Остановившись и заставив остановиться едва не бегущего вперёд по тропе Му Цинфана, великий мастер Учэнь вынудил его повернулся и спокойно, с толикой грусти повторил вопрос: — Не мне, но зачем ты лжёшь сам себе? Зачем лукавишь? Пытаешься выгородить себя и сбросить вину за произошедшее на того, у кого и выбора особенного не было? — Хотите сказать, что Шэнь Цзю имел право на ложь? Что я один во всём виновен? — Вовсе нет, — покачал головой великий мастер Учэнь. — Шэнь Цзю поступил дурно. Очень дурно и недостойно, за что и поплатился. Он лгал своим наставникам и в итоге навредил сам себе физически и морально, но, во-первых, мы сейчас говорим не о его поступке, последствия которого Шэнь Цзю осознал, но о том, что для тебя его поступок — лишь повод. Ведь неужели ты и правда не видел его лжи? — Я же не могу постоянно за ним следить, — раздражённо парировал Му Цинфан, — я столько раз говорил ему!.. — И что? — И что? — не понял Му Цинфан. Отец-наставник кивнул. Смотрел на него сверлящими глазами, а на виске у него билась жилка. — Что толку с твоих слов? Ты — целитель со стажем в семьсот лет, ты, посвятивший годы изысканий и научной деятельности действию элексиров и снадобий, насильственному обучению детей и аномалиям развития духовной энергии, неужели ты действительно ничего не заметил? Не заметил? Или ты закрыл глаза?       Му Цинфан был не в силах ответить.       Он… правда… он мог обратить внимание на ненормальную трудоспособность Шэнь Цзю. На аномальную скорость развития его духа.       По-хорошему ему следовало побеседовать с Ван Иляном, как бы это ни было неприятно. Зная Шэнь Цзю и его необузданную тягу к самосовершенствованию, его импульсивность и торопливость, он не был обязан, но мог бы обратить внимание на странности, на патологический блеск в глазах, работу днём и по ночам при отсутствии золотого ядра!..       Однако Му Цинфан не заметил.       Закрыл глаза — отец-наставник прав. Абстрагировался. Позволил себе отстраниться от проблемы, дать той разрастись. — Хотите сказать, что Шэнь Цзю имел право на вредительство? На ложь? Что я злюсь на него за ложь, которой он лишь защищался?       Отец-наставник молча покачал головой. Огорчение на его лице, боль, причиняли страдания. Однако его слова ранили в разы больше: — Вовсе нет. Ты злишься на Шэнь Цзю не за ложь. Ты злишься за то, что он разбил выдуманную тобой грёзу. — Я ведь помог ему, — попытался было оправдаться Му Цинфан, всей душой желавший сейчас сбежать прочь и вновь спрятаться в панцирь абстрагирования. — Я хотел для него всего самого лучшего, чтобы его жизнь изменилась, а он!.. — А он не такой, как хотелось. Он совершил ошибку.       Да. Он не оценил усилий.       Нет! Не так! Вернее… — Кто сказал, что он всегда будет идеальным?       Му Цинфан остановился. Не повернулся к отцу-наставнику — не нашёл в себе сил и жаждал закрыть уши, лишь бы не слышать болезненных, ранящих и понимающих слов: — Почему ты посчитал, что А-Цзю будет лишь радовать, заставлять гордиться им и ещё больше гордиться собой? Дети не всегда приносят одну лишь радость, порой они расстраивают… Как сейчас ты расстраиваешь меня. — Не говорите так…       Он… не так, он хотел не этого, но Шэнь Цзю, этот ребёнок, доверился ему, открыл душу, а Му Цинфан выбросил его из дома — их дома! — едва только ребёнок перестал быть идеальным. Вот в чём правда. — Это слишком страшно, отец-наставник, — прошептал Му Цинфан, истово жаждущий прекратить разговор. — Это не может быть правдой. Я не мог так поступить.       Однако поступил. — Разве ты успел вознестись? Или стать в ряд будд, достиг просветления? — с сомнением спросил великий мастер Учэнь у Му Цинфана, который мог лишь пристыженно отводить глаза. — Когда? Ты бессмертен, Му Цинфан, тебе через два года сравняется восемьсот лет, но твою душу гложут человеческие чувства, и не все они светлые. Ты раздражён. И зол. Знаешь почему? — Нет…       Постучав навершием тунгового посоха напротив его сердца, видящий всё то неприглядное, что в нём таится, великий мастер Учэнь пролил свет на истину: — Потому что задета не только твоя личная, но и профессиональная гордость. — Я лишь пытался вылечить его, — хрипло прошептал Му Цинфан.       Однако вылечить Шэнь Цзю оказалось невозможным.       С каждой неделей его здоровье ухудшалось, Му Цинфан уже даже не говорил об этом ему, чтобы лишний раз не расстраивать, а сам поделать ничего не мог. Бился, бился в запертую дверь, которую прежде открывал с лёгкостью!       И это начинало раздражать.       Он, один из величайших целителей тысячелетия, не мог поставить на ноги одного злосчастного мальчишку! Так, может, и не в нём вовсе дело?       Может, дело в мальчишке?       Его состояние всё стремительней ухудшалось, за три года войны не осталось никаких сил, дел в школе было невпроворот, Ижэнь-эр умирал, он умирал!!! Голова кружилась, прошлый брак Янму-эр мешал строить семью с ней, её собственный приёмный сын был сущим демоном в маске овечки, Му Цинфан отгораживался от всего этого, сбегал попросту, возвращался домой, но и там не было покоя! Даже дома отныне не было покоя!       Там… там его ждал больной воспитанник.       Му Цинфана начало раздражать в Шэнь Цзю всё! Абсолютно! Голос, топот, капризы! Бардак в комнате! Необходимость следить: поел, поспал?! Опять подрался! Напился! Опять отдыхал в борделе! Глухота! Эти жесты! Вечная необходимость общаться с ним лицом к лицу! Вечная необходимость лечить-лечить-лечить!       Само его наличие в личном пространстве, что веками пустовало, сам факт его существования и нахождения поблизости угнетал и коробил, заставлял думать, как же избавиться от него?! Ведь станет легче!       Однако как?.. Как, за что он мог выгнать этого ребёнка, который ничего плохого ему не сделал? Му Цинфан видел от него лишь добро! От одной только крамольной мысли об этом сердце заполняла вина! Стыд. И ещё пущее раздражение.       Он корил Юэ Цинъюаня за то же самое!!!       И сам совершил эту чудовищную ошибку! Непростительную!       Как же легко винить других, как легко указывать им на ошибки, но насколько сложно не допускать их самому.       Переход на Цинцзин был таким благовидным предлогом! Казалось, Шэнь Цзю сменит пик на желанный, будет жить там, и ответственным за него станет Ван Илян. Му Цинфан будет с радостью встречать Шэнь Цзю по выходным, они будут пить чай, разговаривать, иногда А-Цзю будет оставаться переночевать, а Му Цинфан вернётся к прежней жизни.       А потом Шэнь Цзю сформировал золотое ядро.       Му Цинфан начал сбиваться с ног. Он достиг своего морального предела, в душе всё клокотало, надрывалось, вот-вот оборвётся! Он зашивался между пациентами и умирающим — умирающим у него на руках! — мальчишкой, которого не мог бросить, которого, да, полюбил! Да! За которого сердце кровью обливалось.       И которого возненавидел за вечную болезнь, за то, с чем прежде старейшина Му справлялся играючи! За выбитую из-под ног землю, за перевёрнутую верх тормашками жизнь!       Хотелось закричать: «Заберите его!!! У меня больше нет сил!»       А Шэнь Цзю лежал в постели, ослабевший, и смотрел с такой благодарностью!       В глазах Му Цинфана стояли слёзы.       Боли за него. Раздражения на него. Желания облегчить страдания. Утешить, поддержать, сказать, что всё будет хорошо. И избавиться под благовидным предлогом, вернуться в зону комфорта, уютное одиночество с несбыточной грёзой о семье, жене и детях, которую он никогда не решится осуществить.       Му Цинфан едва заставлял держать себя в руках, а Шэнь Цзю жадно ловил каждое прикосновение, искал поддержки, а поддержка была нужна самому Му Цинфану! Поддержка! Он не справлялся один!!!       А Шэнь Цзю смотрел, и смотрел, и смотрел на него как на самого важного человека в жизни!       Осознание его лжи стало спусковым крючком арбалета.       Будь Му Цинфан прежним, он бы устроил негодному ребёнку отповедь, оттаскал за уши, как давно хотел!       Однако ему не нужно было оправдание — ему требовался повод. И тот нашёлся. Подлинный. Уважительный. Он позволил чувствовать себя невиновным, позволил избавиться от мальчишки и остаться в заветном одиночестве!       Лишиться дома.       Лишиться семьи… — Ты рад? — задал великий мастер Учэнь вопрос, на который сам же знал ответ: — Нет…       Нет, Му Цинфан не был рад. Прежняя зона комфорта перестала быть таковой, вечно больной и уже родной ребёнок стал частью жизни и личного счастья, давно перестал казаться похожим на Ижэнь-эра. И он не понимал: — Что мне делать? — Ищи силы, — изрёк великий мастер Учэнь под шелест сухой листвы. — В себе. В окружающих, друзьях и близких. В любимом деле. Дух человеческий сильнее любого лекарства, но его нужно подпитывать. — Если я найду, когда я найду в себе силы, скажите, как мне лучше поступить, — продолжал спрашивать Му Цинфан, которому казалось, что он услышал слишком мало, хотя умом понимал, что всего лишь жаждет услышать иное. — Мне кажется, что я блуждаю в замкнутом круге!..       Легонько похлопав его по плечу сухонькой и мягкой рукой, чтобы приободрить, отец-наставник ответил верно. Да, верно, пусть и не так, как хотел Му Цинфан: — Пойми, кого ты ищешь в Шэнь Цзю. Ты без труда можешь восстановить с ним отношения — я уверен, мальчик только рад будет. Главное, пойми для самого себя окончательно, какие именно отношения ты хочешь. Чтобы он стал твоим собратом по школе и товарищем? Это будет благое дело, и между пиками Цинцзин и Цяньцао наконец прекратится вражда, школа вздохнёт с облегчением. Или ты хочешь общаться с ним, быть с ним друзьями? Шэнь Цзю вполне способен справиться с этой ролью. Уверен, он прекрасный начитанный собеседник и в тёмный час придёт на выручку тому, кого зовёт другом. — Это всё не то, — выдавил из себя Му Цинфан под тяжёлый, вымученный вздох качающего бритой головой отца-наставника. — Му Цинфан, сложно воспитывать детей, но в разы сложнее, когда дети не родные. Особенно подобных лет. Это не твоя плоть и кровь, это не долгожданное дитя от любимой женщины, это посторонний взрослый ребёнок, неизлечимо больной к тому же, имеющий своё понимание правильного, своё понимание семьи, морали, ценностей, всего! Несущий груз проблем своей жизни до встречи с тобой. И ты знаешь о тех проблемах ничтожно мало!.. — Я понимаю!       Отец-наставник неистово застучал посохом о землю!       Морщинистое лицо искажали горечь и искреннее желание помочь, желание дать понять: — Разберись, что движет тобой, для чего тебе нужен приёмный сын? Для себя? Или же для того, чтобы помочь ему в этом мире?       И, поймав наконец бегающий взгляд Му Цинфана, предположил: — Или ты жаждешь заглушить предстоящую боль разлуки с близким, заменить одного человека другим? — Нет! Нет, однозначно! — Может, для того чтобы гордиться им? Для того, чтобы наблюдать за успехами молодого мастера Шэня, к которым ты приложил руку, и видеть его прыжки выше собственной головы? Или для того, чтобы помочь ему те прыжки совершить?       Сжав посох, великий мастер Учэнь начал подводить безрадостный итог: — Сейчас твоя мотивация тлетворна для вас обоих. Ничто из того, что тобою движет, не позволит стать приёмным отцом. Не старшим братом, не учителем, не другом — отцом. Это совершенно иная роль. Иные обязанности и ответственность. Иная отдача.       Тяжело вздохнув, он взглянул на опечаленное осеннее небо: — Я не буду настаивать ни на каком варианте и особенно на последнем. Наоборот, скажу не вредить Шэнь Цзю ещё больше, не причинять ему новых страданий. — Почему?.. — Легко с грустью смотреть на сирот, на несчастных детей и впустую грезить о том, как хорошо бы дать всем им дом, а если не всем, то хотя бы одному. Тяжело воплотить те грёзы в реальность. А ещё тяжелее — выдержать груз сделанного выбора. Не отказаться от того приёмного ребёнка, не вышвырнуть его обратно из своего дома, когда становится невыносимо, когда этот ребёнок только-только почувствовал себя в безопасности. Ты нанесёшь новый удар в незаживающую рану, и он будет в разы больнее предыдущих.       Продолжив путь под шелест срываемой листвы и шёпот ветра в сиротеющих ветвях, он дал понять, что знает много больше, чем даже Му Цинфан хотел бы: — Шэнь Цзю был оставлен родными родителями, и не важна причина настигшего его горя. Он уже был предан названным братом, я знаю это, а ты, торопливо назвавшийся отцом, предал его в третий раз. Сколько ещё раз сердце этого ребёнка выдержит предательство самых близких? Сколько ещё раз его будут считать недостойным семейного тепла?.. Того, что есть практически у всех с рождения, но чего был неоднократно лишён он.       И прежде, чем Му Цинфан изрёк хоть слово, поднял сухонькую руку. — Я даже не скажу тебе, налаживай с ним отношения. И не благословлю твой брак. Нет. Я вижу, сегодня ты не готов брать на себя ответственность за жизни своих детей и жены. Ты не выдержишь груза, ведь семья — это не только радость, но и грусть. Ты сделаешь больно себе, но, поверь, куда как больнее ты сделаешь дорогим твоему сердцу людям.