Беззвучный режим

      Его идея была проста и вместо Чэньцана предусматривала Шаньдун, а вместо военачальника Цинь — сразу несколько личностей: клан Чжу, Ян Синми и Цветочный дворец — со стороны царства Людей и Линьгуан-цзюня с кланом Ша — со стороны царства Демонов.       Суть дела была в том, что вот уже три месяца в водах Шаньдуна свирепствовал Бездонный омут, который Шэнь Цзю удалось вернуть не без помощи Мобэя, в то время как нынешний генерал-губернатор Шаньдуна — молодой чинуша из клана Чжу, наконец отлипший от материнской юбки и прилипший к телесам наложниц, служанок и певичек, — вёл жизнь праздную и проблему с демонами оставил на откуп заклинателям, не слишком беспокоясь о фракции.       В результате помогали морякам и морским торговцам — большая часть которых происходила из близрасположенного Янчжоу — адепты Цинцзин, а чаще всего Хэ Син, сводя число жертв к минимуму и зарабатывая очки репутации. Сам Шэнь Цзю неоднократно присутствовал при битвах, наблюдая за их ходом, за результативностью тех или иных атак и способностями демона в принципе.       Благодаря всему этому в Шаньдуне всё сильнее нарастало недовольство, народ ратовал о возвращении прошлого генерал-губернатора Хэ на пост. Омут, чувствуя опасность, что шла для него со стороны Шаньдуна, переместился ближе к Янчжоу, терроризируя его побережье, — вот только адепты Цветочного дворца не могли оказать столь же достойное сопротивление, как адепты Цинцзин, что подорвало доверие местных к способности Цветочного дворца обеспечить надлежащий уровень их защиты.       Между тем Мобэй-тайцзы, надломив себе хребет по приказу Шэнь Цзю, делал вид, что по-прежнему предан своему дяде, Линьгуан-цзюню, «которого после данного урока лишь сильнее зауважал» и которому поклялся найти способ ослабить вражеский клан Ша, если любимый дядя поспособствует его возведению в цзюни.       «План Мобэя», поведанный им Линьгуан-цзюню, был по-демонически груб и беспринципен. Сам по себе Бездонный омут — вечно голодный демон, не имеющий ни разума, ни вкусовых пристрастий, был способен доставлять проблемы как людям, так и иным демонам. Омут был крайне нежеланным и проблемным гостем на территории царства Демонов, и его возвращение в воды Восточных островов, над которыми властвовал Чжуцзун-цзюнь, вызовет у его клана немало проблем.       Сегодня между Чжуцзун-цзюнем и Линьгуан-цзюнем было заключено крайне хлипкое перемирие, закопанное в достаточном количестве пороха демонических традиций, мировоззрения, старых обид и сегодняшних интересов. Оба демона жаждали захвата территорий, оставшихся после падения Тяньлан-цзюня, а ещё лучше — титул Владыки царства Демонов. Всего этого было достаточно, чтобы от брошенного факела громыхнул взрыв.       По донесению Мобэя, на которого Шэнь Цзю никак не мог нарадоваться, Цветочный дворец — по соглашению с которым оба цзюня продолжали разжигать пламя войны в царстве Людей — пообещал каждому из них поддержку в становлении единоличным Владыкой царства Демонов. Надломить у обоих цзюней веру в тройственный союз, и на выходе получится уничтожение стимула для демонов терроризировать Поднебесную.       Так Шэнь Цзю начнёт подводить текущую войну к завершению.       Однако вставал вопрос: кто в реальности реализует гениальную задумку Мобэя, который едва кровью не плевался, пока Шэнь Цзю объяснял её тонкости?       Ответ был прост: адепты школы Цанцюн во главе с Лю Цингэ загонят Омут в разлом миров, а решающий удар нанесёт Хэ Син, после чего кто-то — предполагалось, что это будет Ци Цинци, — запечатает сам разлом. Тем временем Мобэй обязан будет по приказу Шэнь Цзю мелькнуть в месте возвращения Бездонного омута. Демонёнку даже пальцем шевелить не придётся — достаточно факта его нахождения в нужном месте в нужное время перед глазами нужных демонов и его всем известная лояльность Линьгуан-цзюню и мутная история с Цветочным дворцом.       Внимание клана Ша на внутренние дела и проблемы с Омутом повлекут за собой перекос прежде равных сил и рывок вперёд Линьгуан-цзюня, который, почувствовав слабину соперника, обязательно совершит атаку, а всё это вкупе разрушит хлипкий мир в царстве Демонов, ослабит их давление на царство Людей, вызовет раскол между двумя крупнейшими демоническими фракциями и их уход из-под влияния Цветочного дворца.       Демонстративное участие во всей операции Мобэя-тайцзы даст тому уважение в рядах демонов и позволит либо приблизиться к титулу цзюня на несколько шагов, либо сразу получить его и тем самым приобрести возможность передавать Шэнь Цзю ещё больше шпионских донесений из вражеской цитадели.       В царстве Людей изгнание Бездонного омута и закрытие разлома миров приведёт к не меньшей цепочке событий: привлечёт необходимое внимание к наследнику клана Лю в Янчжоу и побьёт рекорд уважения к клану Хэ, послужив надёжным залогом будущего возвращения старшего брата Хэ Сина на должность генерал-губернатора Шаньдуна, а заодно катализатором падения авторитета клана Чжу и Цветочного дворца.       Их ослабление, а также тот факт, что Лю Цингэ помирился с отцом и вопрос наследства временно снят с повестки дня, внимание к наследнику клана Лю обязательно вызовет настороженность со стороны нынешнего генерал-губернатора Янчжоу — Ян Синми, — у которого были свои счёты с кланом Чжу и которого совершенно не устраивал протекторат Цветочного дворца.       В совокупности это позволит освободить Шаньдун от влияния клана Чжу, Янчжоу — от протектората Цветочного дворца, а царство Людей — от наплыва демонов, ослабит последних за счёт междоусобиц и обеспечит Шэнь Цзю ещё более секретной и важной информацией.       Пересказав всё это — за исключением наличия вмешательства Мобэя, о котором никому знать не следовало, — немало так ошалевшему Лю Цингэ, который слушал едва не с открытым ртом, сидящий боком к нему Шэнь Цзю в конце монолога взмахнул веером и не без самодовольства уточнил: — Что думаешь? «Вау».       Спасибо.       И ведь, что самое главное, сам он и пальцем не пошевелит. Только мозгами.       Молча, обалдело глядя то на изрисованную карту, то на обмахивающегося веером Шэнь Цзю, Лю Цингэ набрал воздух в лёгкие!.. И выдохнул. Ну-ну, спокойней. «Это ведь идея Ван Иляна».       Немало так оскорбившийся Шэнь Цзю поднялся с места! Навис над тем, кто своими словами свёл все его усилия на нет и отчеканил: — Это моя идея от первого и до последнего слова. Старейшина Ван её только одобрил.       В глазах Лю Цингэ погас последний огонёк надежды, сменившись чем-то иным — с трудом поддающимся интерпретации. Проведя рукой по волосам, он потёр затылок и, словно бы пристыженно взглянув на ждущего более развёрнутого ответа Шэнь Цзю, уточнил самое главное для себя: «Скажи сначала, что конкретно от меня требуется».       Чувствуя себя NPC-персонажем классической RPG-игры, Шэнь Цзю озвучил задание: — Составь тактику боя для того, чтобы загнать Бездонный омут в разлом миров, и реализуй её. Прояви себя у берегов Янчжоу, но близ Шаньдуна передай первенство Хэ Сину.       Прикусив язык прежде, чем с него сорвалось что-то вроде «Готовы ли вы принять задание?», Шэнь Цзю позволил себе лишь вопросительно изогнуть бровь, а услышавший, что непосредственно от него требуется, Лю Цингэ более уверено кивнул, соглашаясь на миссию, и уточнил: «Ты сказал, что вёл записи об Омуте. Могу я с ними ознакомиться».       Кивнувший демонолог полез в мешочек-цянькунь, что был привязан к расшитому поясу вместе с иной мелочёвкой, — он ещё гадал, спросит его старший адепт Байчжань о тех записях или рванёт, очертя голову, прямиком в бой?       Приняв рукописи и спешно пролистнув их, Лю Цингэ ненадолго всмотрелся в референтный рисунок, где было изображено щупальце Омута, после чего вновь поднял голову и перешёл к следующему моменту: «Уже известно, кто будет в команде».       Шэнь Цзю перечислил имена, на одном из которых Лю Цингэ качнул головой. «Пусть его исключат». — Он хороший боец. «Если это его единственное достоинство, я настаиваю на замене. Тому, кому я не доверяю в мирной жизни, я не позволю прикрывать свою спину в бою».       Вот как… Что ж, разумно. — Хорошо. Что в остальном? «Работать со всеми остальными я согласен. Побережье Янчжоу мне знакомо, побережье Шаньдуна я знаю, но хуже. Скажи, где именно располагается разлом миров, я завтра слетаю туда, чтобы понимать, в каких условиях потребуется действовать. Когда изучу твой труд, скажу, как можно построить тактику сражения».       Шэнь Цзю прикрыл глаза, пряча от собеседника свои помыслы. Такой подход к делу ему нравится.       Незаметно зевнув за веером, Шэнь Цзю взглянул за окно. Было уже настолько темно, что на стекле удавалось увидеть лишь их с Лю Цингэ отражения, угол кровати и книжного шкафа. Интересно, сколько они уже болтают? За окнами давно стемнело, часов в комнате нет ни водных, ни благовонных, а удары колокола, что отмеряет стражи, он не слышит…       Вновь тяжело вздохнув и обтерев ладони о штанины, погрузившийся в свои мысли Лю Цингэ внезапно со скорбным выражением лица признался: «Честно, я не понял половину из твоего первого рассказа».       Это не страшно. Шэнь Цзю не собирался мелочиться и осознавал, что, несмотря на кажущуюся сложность, на самом деле идея предельно проста и построена на наличии в обоих царствах давно назревших противоречий и психологии и фактора предательства бывшего соратника. — Повторить? «Вкратце, если не сложно. Обещаю позднее разобраться целиком».       Заводив сложенным веером по снятой с белёной стены карте, с трудом оторвавшийся от разглядывания собеседника Шэнь Цзю сжал информацию до сути: — Убираем Омут из нашего моря в царство Демонов, этим ослабляем восточных демонов и переключаем их внимание на свои внутренние проблемы, а внимание северных демонов — на ослабшего соперника. Итог — демоны заняты междоусобицами и перестают досаждать людям. Тем же мы отбиваем врага от Шаньдуна и частично от Янчжоу, сватаем тебя за деву Чжу…       Хлобысь по столу! Тушечница подскочила, стопка тетрадей поехала! «Да не хочу я жениться…»       И лицо, от завораживающих черт которого взгляд ни на миг отрывать не хотелось, аж перекосилось от возмущения!       Как можно было родиться таким красивым?..       Так, не о том разговор, давай, соберись! — Ты и не женись, — пояснил Шэнь Цзю до сих пор не понявшему Лю Цингэ всю фишку. — Посватайся и можешь приданное себе забрать, можешь мне отдать. Жена-то тебе зачем?       Небеса, если бы Шэнь Цзю имел слух, он бы наверняка услышал натужный скрип шестерёнок в мозге Лю Цингэ, который никак не мог понять, как так: посвататься, но не жениться. «А так можно». — Так нужно, — подтвердил Шэнь Цзю и опустился на место, откинувшись на деревянную лакированную спинку. — Нашёл проблему. Если семья невесты самовольно разорвёт брачный контракт, всё, что ждёт главу официально, — двадцать ударов батогами. Если семья жениха самовольно разорвёт брачный контракт, им вообще ничего не будет.       И, усмехнувшись, добавил: — Учи закон.       Даже не задумывающийся о том, что помолвку и правда можно будет разорвать, Лю Цингэ моргнул. Ещё раз моргнул. Шэнь Цзю неспешно обмахивался веером, исподволь наблюдая за трепыханиями длинных лаково-чёрных ресниц, подобных крыльям бабочки. Узорные тени красиво ложились на снежно-белые щёки…       Не залипать, не залипать!!! Вдох-выдох! «…е могу так поступить, это бесчестно по отношению к девушке».       Глядя на внезапно выдавшего эту конструкцию Лю Цингэ, Шэнь Цзю едва не выронил веер. Бесчестно? О какой чести может вообще идти речь?! — Тебе кто важней, ты или незнакомая девушка? — в шоке спросил он, надеясь вернуть поезд мозга наследника клана Лю на прежние рельсы, но состав безнадёжно сошёл с пути и грозил вот-вот свалиться в кювет.       Твёрдо глядя на него своими нереальными глазами, под взглядом которых хотелось согласиться на всё, включая продажу души, Лю Цингэ просто разбил его сердце словами: «Я не поставлю свои интересы превыше чужой судьбы».       И что вот с этим ему прикажете делать? — Почему?       Шэнь Цзю не понимал.       Он искренне не понимал, что может быть важнее личных интересов? Если сам о них не позаботишься, никто не позаботится — всем на всех плевать. «Для меня это наследство. Родные земли, почтение предков, статус и уважение, имущество, в конце концов, но у девушки после разрыва помолвки разрушится жизнь. Кто её после такого позора возьмёт замуж. Пойми, я не могу думать только о себе».       Тебе белое пальто нигде не жмёт?!       Не вынуждай этого Шэня чувствовать себя последней мразью, сидит весь такой красивый, о благородстве вещает да справедливости рассуждает! Конечно, ведь этот Шэнь здесь единственная бессовестная и безнравственная паскуда и сволочь!!!       Понятия не имея, как донести до Лю Цингэ нужную мысль, теряющий терпение и выдержку Шэнь Цзю начал: — Помолвка с девой Чжу избавит тебя от двух проблем: от требований отца и отстранения от рода. Если помолвишься, клан Чжу сам вернёт тебе наследство. Ни к чему усаживать в повозку волов и самим впрягаться в неё, если можно запрячь их и сесть на козлы, взяв в руки поводья. «Дева Чжу — это вол, по-твоему». — Клан Чжу — это вол. Ян Синми — это вол, — едва не тыча этому Светлому паладину в нос, пояснил Шэнь Цзю. — Первый вернёт тебе наследство, второй — Янчжоу. «Это обман».       О нет…       Не путай понятия. — «Хитрость» и «обман» не одно и то же. На войне не возбраняются хитрости, — поправил собеседника Шэнь Цзю словами из «Искусства войны» и, увидев, что его желают переубедить, нанёс удар в жизненно важную точку единственной фразой: — И я предпочитаю состязаться в хитроумии, но не состязаться в силе.       Лю Цингэ не нашёлся с ответом и лишь начал покрываться багрянцем злости и стыда. Что, не нравится, когда цитируют основателя твоего клана, Лю Бана?       В древнейших китайских сочинениях, которые относят к области философии, иероглифы «доу чжи» — которые Шэнь Цзю произнёс, говоря о хитроумии, — использовались в значении «обман, мошенничество», но Лю Бан в своих летописных речах, что запечатлены в «Книге истории» Сыма Цяня, впервые использовал то сочетание слов в значении «одолеть хитростью» и в сугубо положительном значении.       Правда, сколько тогда лет было Лю Бану, а сколько сейчас Лю Цингэ? Тридцать с лишним или уже даже под сорок и восемнадцать, да и времена не те. Жизненный опыт разнится, как минимум. Может прожив ещё лет восемнадцать, Лю Цингэ и поймёт, что не «обман» и «мошенничество», а «необычное» служит отличительной чертой стратагемы. Высшего проявления военной хитрости.       Стратегии и тактики, частью которых могли быть стратагемы, изначально их не предусматривали. Стратегия — это многовариантный план, охватывающий всестороннее ведение всей войны и постоянно меняющийся в зависимости от многочисленных факторов; тактика — это набор приемов для подготовки, ведения и выигрывания отдельной битвы, наступления и обороны, где точно известно, каким будет результат. И стратегия, и тактика могли быть чистыми и честными, но!..       Стратагема честности не предусматривала как таковой.       Война стратагем — игра разумов, где победу одержит самый изобретательный, самый находчивый, самый искусный, всесторонне знакомый не только с обстановкой и противником, но и с человеческой психологией. Тот, кто применяет стратагемы, — актёр. И если зритель-соперник ему не поверит, расплатой послужит смерть.       И Шэнь Цзю осознавал, почему явно уважающему конфуцианскую идеологию Лю Цингэ так не нравится его план.       Проблема соотношения стратагемности с моралью существовала со времён создания военных хитростей и уловок, но наибольшую критику получила в годы своего расцвета — эпоху Воюющих царств.       Конфуцианские учёные рьяно критиковали создателя первой централизованной китайской империи Цинь Ши-хуанди именно за то, что он «выслушивал планы своего главного советника, требующие применения достижений шести поколений, благодаря чему император, как шелковичный червь, за шесть лет пожрал шесть царств, уничтожил местных князей и овладел Поднебесной. Он полагался на низость хитроумных планов Ли Сы, что привело к исчезновению искренности и доверия. В его правлении не было ни нравственных наставлений, ни преобразующих начал гуманности и справедливости, которые помогли бы объединить сердца Поднебесной, и на её землях начался великий разброд, вызванный тем злом, которое таилось в неисчерпаемом коварстве и лжи Ли Сы».       Душещипательная история!       Ответ Ли Сы своим оппонентам оказался весьма ёмок: был издан приказ закопать живьём в землю несколько сот облаявших его и Сына Неба конфуцианцев, а их книги сжечь. Как говорится, без всякой стратагемности — раз так не нравится.       Хотите по-простому, будет по-простому.       У неудавшегося благодаря стараниям Ван Иляна «Сожжения книг и погребения книжников» было политико-идеологическое обоснование: не дело позволять публично хулить единоличную власть абсолютного монарха в едва созданном государстве — это прямой путь к восстаниям, уже гражданским войнам и новому кровопролитию. Особенно, если властная верхушка придерживается радикальных тоталитарных взглядов.       В конце концов, «Топ самых жестоких казней Китая» — где красовались поедание крысами, превращение в человека-палку и человека-свинью, проращивание сквозь тело бамбука и варка в кипящем масле, распиливание вдоль и поперёк, всё это живьём, разумеется, — состоял из типичных наказаний именно империи Цинь.       Весь этот — не побоится он этого слова — трэш резко оборвался после воцарения на престоле клана Лю. Тогда провели полномасштабную уголовную реформу, отменили членовредительские наказания, заменив их невинным избиением бамбуковыми палками, каторгой или ссылкой на границы для сопротивления кочевникам. Смертная казнь осуществлялась путём обезглавливания — быстро и почти безболезненно, что наверняка заставило народ того времени проникнуться обожанием к новой правящей династии.       Отрешённо рассуждая о делах тех дней, Шэнь Цзю осознавал: для той его части, что была воспитана на началах гуманизма ХХI века, происходящее при династии Цинь — дикость, но хотя бы с точки зрения военного искусства и политики Шэнь Цзю с действиями Ли Сы был согласен.       Лю Цингэ — целиком нет, и потому пришлось разъяснять: — Я предлагаю нам наблюдать за битвой двух тигров, сидя на холме, а потом забрать и их добычу, и их самих.       Так однажды Бянь Чжуанцзы увидел двух тигров, которые пожирали бычью тушу. Он уже вытащил из ножен свой меч и хотел напасть на тигров, но тут спутник схватил его за руку и сказал: «Эти два тигра ещё только начали есть. Погоди, пока алчность пробудится в них по-настоящему. Тогда они обязательно нападут друг на друга. Большой тигр, конечно, загрызет маленького, но и сам будет ранен в битве. Дождись этого момента, и ты сможешь без особого труда уложить двух тигров».       Бянь Чжуанцзы последовал совету, спрятался и стал наблюдать за тиграми. Через некоторое время они действительно подрались. Маленький тигр был убит, большой — ранен. Тогда Бянь Чжуанцзы выскочил, обнажил меч и прикончил раненого тигра. Так он без труда добыл двух тигров и бычью тушу.       Цветочный дворец и Ян Синми в Янчжоу, Линьгуан-цзюнь и Чжуцзун-цзюнь в царстве Демонов — те же тигры. Не столь важно, кто из них кого победит в своих междоусобицах, главное стравить их на делёжке добычи, заставить их алчность и жажду наживы возрасти, разрушить их союзы, добиться битвы и гибели одного — тогда второго можно будет без труда уничтожить, а заодно получить то, за что они начали бой. — Дева Чжу не беззащитный цветок, — напомнил Шэнь Цзю. — Она — одна из дочерей Чжу Вэня и в обиде не останется, особенно если вы с ней разойдётесь по-хорошему. Уверен, ей будет что предложить.       И, вспомнив про один немаловажный пункт, добавил: — Главное, не забудь, что ты и мне заплатить за работу должен будешь. «В смысле».       Без смысла.       Не зная, как ещё доступней донести до Лю Цингэ свой новый жизненный принцип, бывший раб погладил большой палец об указательный во всемирно известном жесте «Плати деньги».       Правильно понявший его посыл Лю Цингэ для верности уточнил: «Ты имеешь в виду… Ты про деньги» — Можно и натурой, — внёс дополнение Шэнь Цзю, у которого золота сейчас куры не клевали. Рухнув на своё место, Лю Цингэ возразил: «Ты издеваешься».       Глядя на богатенького сынка, который, несмотря на все проблемы в семье и мытарства, привык к тому, что кошель всегда полон, Шэнь Цзю спокойно парировал: — Нет. Бесплатно я не работаю. Ни-ког-да.       Единственный, кому он в последнее время сделал что-то за просто так, был старейшина Ци.       И то это скорее было оплатой долга.       Почти сразу, как оба тома «Шен Инь» были выпущены в продажу, Шэнь Цзю пришло письмо, которое, помимо ответа на благодарность за перевод с арабского, содержало довольно занятную историю и завуалированную просьбу:

«В столице книги молодого мастера Шэня уже увидели свет и были раскуплены ещё до полудня. Я пришёл за целый шичэнь до открытия Центральной книжной лавки Лояна, но оказалось, что очередь покупателей начала собираться ещё с полуночи. Кто-то пришёл с охраной, что весьма разумно, кто-то — с раскладными постелями. Только открылись двери, как началась сутолока словно при раздаче красных конвертов. Мне отдавили обе ноги! Что вы делаете с людьми, молодой мастер Шэнь?

За последний экземпляр организовали аукцион, книга ушла с молотка по цене поместья в центре столицы, уж не знаю, дошли ли те деньги до Цанцюн или осели в чужом кармане.

В итоге мне не досталось ничего, кроме отдавленных ног и ярких воспоминаний».

      Не зная, смеяться ему или плакать, Шэнь Цзю предпочёл в первую очередь проверить полученный гонорар и, осознав, что таки да, деньги до него не дошли, сообщил об этом на Цюндин, где занимались всей юридической и экономической стороной деятельности Цанцюншань, в том числе «авторскими правами».       После этого он с чистой совестью отправил старейшине Ци оба тома, за которые тот так пострадал, и перестал чувствовать себя в долгу.       Как-то незаметно после этого между ними завязалась нерегулярная и довольно скупая, но весьма занятная и полезная переписка. Ощущения от неё были смешанными.       Шэнь Цзю по чужой просьбе описывал своё горе-обучение, Ци Пань спойлерил, чего ещё можно ожидать от Ван Иляна, и порой это спасало оставшиеся нервные клетки; Шэнь Цзю пояснял некоторые моменты из своей книги, которые уже не стал записывать, и по мере написания пересылал рукописи о демонах Восточных островов, пока Ци Пань предлагал, чем их можно уничтожать; Шэнь Цзю вкратце описывал то, до чего сумел дойти в нынешней политической ситуации, а находящийся в Лояне старейшина Ци информировал его о происходящем в правящей верхушке и Цветочном дворце.       Единственным недостатком их увлекательной переписки была занятость старейшины Ци: он мог не отвечать неделями, потом неизменно извинялся, говорил, что исправится, но вскоре вновь пропадал с радаров и реагировал лишь на нечто срочное.       Приходилось выбирать, что ценнее: одно из самых увлекательных и лёгких общений в его скудной на беседы жизни или гордость.       Пока что безоговорочно лидировало первое.       «Виртуальное общение», как оказалось, было в новинку им обоим, хотя тому же Шэнь Цзю общаться письменно было в разы проще, чем устно. Ци Пань оказался лёгким человеком и увлекательным собеседником, который не слишком ценил паучье кружево пустословия и не лез в сферу личного, при этом же ничего не рассказывая и о себе.       Подумывая узнать у Лю Цингэ, что ему известно о старейшине Ци, он уже открыл было рот, но почувствовал, как пол слабо дрогнул: кто-то в коридоре хлопнул дверью. — Шишу Ци и твоя шиму вернулись от старейшины Вана? — уточнил он у удивлённо глянувшего на него Лю Цингэ. «Откуда знаешь». — Почувствовал, — и в ответ на не проходящее из взгляда удивление, пояснил: — Я хорошо чувствую вибрации. Пол дрогнул.       А он одной ногой босиком под столом. — Эй?..       Кивни хоть.       Никак на его прежние слова не отреагировавший Лю Цингэ заставил слегка занервничать и усомниться, понятно ли было, что он сказал, но вот чуть розоватые губы вновь приоткрылись: «Я понял. Скажи только, почему ты зовёшь Ван Иляна "старейшиной"».       Тьфу ты. Напугал. — А как должен? — уточнил Шэнь Цзю и предположил: — Шибо? Смешно. Шицзунь? Шифу? Лаоши?       Фыркнувший Лю Цингэ ответил: «Последний вариант Ван-шибо особенно оценил бы».       Не сдержавшись и скрыв лицо за веером, чтобы было не видно улыбку, Шэнь Цзю задумался. Все старшие адепты обращались к своим горным лордам по-разному:       Самое уважительное и классическое обращение использовали Юэ Цинъюань и Ци Цинци, которые звали Главу школы и княжну Саният «шицзунь» — «досточтимый наставник» и «почтенная наставница» соответственно. Принципиально по-другому Лю Цингэ обращался к лорду Байчжань, который, судя по всему, в его глазах был не просто учителем, но духовным отцом — «шифу». Му Цинфан, когда говорил о великом мастере Учэне, с теплом в глазах и мягкой благодарной улыбкой звал того на буддийский манер «отец-наставник».       Сам же Шэнь Цинцю не воспринимал Ван Иляна как некого сакрального мастера, что передаёт ему знания, и предпочитал звать его без излишних почестей «старейшиной Ваном».       Дождавшись, пока, по словам Лю Цингэ, взрослые лягут спать, они продолжили обсуждать ситуацию с разных сторон, в итоге остановившись на том, что со стратегической точки зрения и претворять весь план в жизнь, и отвоёвывать Янчжоу во многом придётся «хитроумием», но битвы будут, насколько возможно, тактически чисты и честны.       Пить хотелось чем дальше, тем сильнее — горло от долгого разговора пересохло.       Пытаясь перетерпеть это, в какой-то момент Шэнь Цзю начал закашливаться на каждом третьем слове, так что они решили на время прерваться.       Тихо проведя засидевшегося гостя по полутёмному коридору спального этажа, что был освещён лишь жёлтым светом, льющимся из провала лестницы, Лю Цингэ первым спустился по ступеням и свернул на кухню, заставляя Шэнь Цзю следовать за ним.       Взглянув на него, Лю Цингэ не то из вежливости, не то помня про наказ Госпожи-основательницы Сяньшу уточнил: «Сок сейчас налью. Ты в целом как, есть будешь».       Шэнь Цзю мотнул головой в знак отказа, после чего Лю Цингэ присел напротив холодильного шкафа, на стенках которого были высечены сигулы холода и, кажется, продолжил шевелить губами, после чего обернулся.       Вопросительно изогнул бровь.       На это Шэнь Цзю лишь обмахнулся веером и напомнил: — Если ты что-то у меня спрашивал, я не видел, — на что уже успевший привыкнуть к лёгкости беседы за столом глаза в глаза Лю Цингэ вновь замялся, но довольно быстро взял себя в руки: «Прости. Сок будешь из вишни, груши или яблока».       Шэнь Цзю молча показал три пальца.       Понятливо наполнив пиалу яблочным соком и внезапно выйдя в коридор, Лю Цингэ перегнулся через перила и взглянул в темноту наверх. Вернулся в кухню и аккуратно притворил дверь. — Что такое? — уточнил уже успевший опустошить пиалу Шэнь Цзю, болтая остатки по стенкам, на что получил малоинформативный ответ: «Тихо».       Да неужели?       Лю Цингэ, не обративший внимания на бессмысленность сказанного им глухому, вернулся. После чего, имитируя достоинство, выдвинулся к холодильному шкафу.       Уже около самой дверцы он обернулся и сообщил: «Ты ничего не видел».       Шэнь Цзю согласно поднял руки. Ладно-ладно, не видел, не слышал и ничего не знает.       Явно тихонько вытащивший из холодильного шкафа запечённое мясо Лю Цингэ ещё раз замер — прислушался? — и с чистой совестью начал накладывать то в тарелку, не забыв уточнить у допившего свой сок до дна Шэнь Цзю: «Точно есть не будешь».       Кивок.       Но у него уточнили ещё дотошней: «Уверен». — Да. Я уже дважды ответил, — добавил Шэнь Цзю для особо непонятливых, на что Лю Цингэ удивительно тактично ответил: «Неудобно будет, я ем, а ты мне в тарелку смотришь».       Неудобно ему… — Нальёшь ещё сок? — вместо этого произнёс Шэнь Цзю и передал пиалу.       Краем глаза он наблюдал за тем, как исполнивший его просьбу Лю Цингэ вытаскивает разогревшееся мясо из не успевшей остынуть глиняной печи, как спешно, но аккуратно ест и как ловко двигаются палочки в длинных аккуратных пальцах, без всяких узлов суставов, как те же пальцы мимолётно заправляют за ухо выбившуюся прядь и та своим иссиня-чёрным цветом оттеняет кожу. Бывают же такие люди — глаз отвести не можешь. Заправив собственную прядку за ухо, сонный и разомлевший около тёплой печки Шэнь Цзю невольно вспомнил каноническую песнь царства Ци: О, сколь ты славен в блеске красоты! Твои глаза прекрасные чисты, Высок и строен ты, а как мила Краса широкого и белого чела. Походка лёгкая достоинства была полна, Когда я на тебя тайком смотрел издалека.       Вот уж действительно, как про Лю Цингэ писали.       Кто бы мог подумать, что человек, на всю Поднебесную славный своими подвигами, своей отвагой и честью, окажется ещё и обладателем неотразимой внешности, способной затмить луну и посрамить цветы? Шэнь Цзю не привык верить чужим речам и особенно суждениям — вполне могло оказаться, что в реальности Лю Цингэ двуличен, равно как сам Шэнь Цзю, и являет собой золото и яшму снаружи, гнилые очёски внутри.       В конце концов, идеальных людей не бывает. «Ты что-то сказал».       Нервно моргнув и моментально скрывшись за веером, погрузившийся в свои мысли Шэнь Цзю отвёл взгляд и мотнул головой. Лицо припекало со стыда: неужели он опять мычал вслух?.. Или ещё что?       Дверь в кухню открылась. В проёме стоял заспанный Ци-шишу, который, сцедив зевок в кулак, отметил: «Кусоломничаете». — Обсуждаем изгнание Омута, — поправил его первым сориентировавшийся Шэнь Цзю и пафосно взмахнул веером. Отставить праздные размышления на ночь глядя.       Ци-шишу уважительно кивнул. «Молодцы, не осуждаю, мы тоже о нём беседовали и остальной ситуации, но уже настолько поздно, что скоро станет рано, а вы точно решили за все годы разом наговориться. Спать не хотите».       Настолько поздно… Похоже на «Ромео и Джульетту», стоп, в смысле рано?! Подскочив к окну, Шэнь Цзю шокировано увидел вдоль светлеющего горизонта полоску рассвета. Они сколько проболтали?       Поймав не меньше, чем у него, ошалевший взгляд Лю Цингэ, не заметивший, как за разговором пролетело время, Шэнь Цзю вернулся на место, никак не способный осознать, что беседа, которая, как он прежде считал, должна была стать верхом психологического дискомфорта, сумела настолько увлечь.       Только он собрался попрощаться, как зоркий глаз лорда Байчжань узрел компромат:       Мясо в тарелке Лю Цингэ.       Прятаться негде, бежать — бессмысленно, и пойманный на месте преступления чревоугодец был поставлен перед вопросами: «И что прикажешь мне завтра говорить по поводу мяса. Кто его съел».       Лю Цингэ взглянул на мясо. На масляные палочки в своих руках. На своего Учителя.       И предположил: «Вы».       Выражение смеси неловкости, стыда и надежды на его лице было непередаваемым. Лорд Байчжань манёвр оценил со словами: «Неплохой выход из окружения, но учти, если с мясом я тебя прикрою, с салатом отдувайся сам».       И ультимативно сунул под нос своему старшему адепту миску с морепродуктами, на что Лю Цингэ беззвучно застонал. Не желающий пропустить такое представление Шэнь Цзю маскировал улыбку за пиалой, буквально присосавшись к ней. Поставив салатную миску на середину стола, Ци-шишу пощадил своего старшего адепта и вынес вопрос на всеобщее обсуждение и голосование: «Что делать будем. Могу предложить только закопать на заднем дворе». — А где-то голодают дети, — вставил своё веское слово Шэнь Цзю.       Уже готовый метнуться за лопатой Лю Цингэ завис. Ци-шишу почесал затылок. «Верно говоришь».       Смутившиеся воины Байчжань мысленно отмели вариант с утилизацией продуктов в окружающую среду, но утро было всё ближе, равно как и «Небесная кара» за несъеденный салат. Пожалеть, что ли, их? — Давайте мне, — предложил Шэнь Цзю и тут же уточнил: — С собой заберу.       Не успел он договорить, как Ци-шишу впихнул ему в руки миску с салатом. «Бери. Ты спасёшь нас от несвоевременной гибели, а Лю Цингэ будет у тебя в долгу, проси с него, что хочешь».       И тут же отобрал салат обратно.       Шэнь Цзю, уже начавший размышлять, каким образом Лю Цингэ будет расплачиваться за назначенный ему долг, рефлекторно потянулся за миской, но спрятавший ту за спиной Ци-шишу пояснил свои действия: «Переложить надо во что-то, а то Чжили с утра миски не досчитается, ещё пущий шум поднимется».       Уши полыхали. Уже готовый на что угодно, лишь бы афера удалась, Лю Цингэ вышел из-за стола и уточнил: «Во что вы его переложить хотите».       На что Ци-шишу не без гордости поведал: «Помнишь, я на той неделе бортик у одной миски кокнул и твоя шиму сказала мне её выбросить. Ну так вот, я её не выбросил. И она теперь где-то лежит, осталось только вспомнить где».       Начались поиски «кокнутой» посудины. Стоящий на стрёме у двери Лю Цингэ то и дело оглядывался с укоряющими словами: «Учитель, не гремите, шиму проснётся».       Став ещё более сосредоточенным, Ци-шишу продолжил поиски, и вскоре Шэнь Цзю обнаружил себя гостеприимно вытуренным за порог дома Дикой сливы с разбитой по бортику миской салата из морепродуктов в руках. Ошалело моргая и воспринимая речь Лю Цингэ через слово, он идентифицировал лишь: «Говор… тра». — Поговорим завтра? — предположил он, но его поправили: «Договорим». — Завтра в конце стражи Дракона отправимся в Шаньдун, — предложил Шэнь Цзю идею получше. — Нужно оценить место битвы.       Вдвоём посмотреть, с чем придётся дело иметь, и обсудить, что можно сделать. Пусть даже Шэнь Цзю не будет участвовать в сражении, он собирался пояснить некоторые важные моменты. Одному же ему без возможности свободно летать на мече настолько дальнее путешествие было не под силу: требовался опытный водитель. Лю Цингэ, который и сам был не против схватить быка за рога, идею одобрил.       И вот, на розовеющем небе светили звёздочки, серебрился ниспадающий с горного пика водопад, а Шэнь Цзю впотьмах шёл по Радужному мосту в обнимку с миской контрабандного салата.       Убрав тот в холодильный шкаф на кухоньке поместья Акации, где, как и во всём доме, пахло пряными травами, а заодно оставив под дверью Му Цинфана записку разбудить его в середине стражи Дракона, чтобы было время собраться, Шэнь Цзю направился в свою комнату для медитации.       То ли из-за перенакопления усталости, то ли из-за эмоционального всплеска и ночной прогулки на свежем горном воздухе он умудрился уснуть.

***

      Гремели бронзовые доспехи. Держась за рукоять меча, он шёл по утрамбованной земле вражеского лагеря, где всюду были развешаны чёрные знамёна.       В мыслях промелькнуло: Циньская династия соотносилась со стихией воды — шуйдэ, — которой соответствовал чёрный цвет, поэтому церемониальная одежда и знамена циньцев были чёрными, а их символом являлся Белый змей.       К чему это? Что за странный сон?       Ноги сами привели его к роскошному шатру, с которым мог посоперничать княжеский и в пяти шагах от входа в который стояло двое охранников из числа элитных пехотинцев. Ещё десятка два расположились вокруг. В правой руке каждый держал меч, в левой — копье, будучи готовым нанести удар на большом расстоянии. Пластины из толстой клееной кожи соединялись на их кирасах заклёпками. Да такие доспехи уже тысячу лет не носят!       Замерев перед выразившей ему уважение в военном приветствии охраной и нахмурившись, он приказал не своим жёстким голосом: — Доложить главному советнику Цинь, что генерал Лю явился для личной беседы.       Нужно узнать, зачем он затеял заключение этого ложного перемирия. Бездействие может обернуться смертью.       Что происходит?..       Отойдя к полотнищам, что занавешивали вход в шатёр, охранник припал на одно колено и, не смея своим присутствием побеспокоить второе лицо княжества, обратился, не входя внутрь, чтобы, вернувшись к гостю, доложить: — Главный советник распорядился передать, что он будет готов принять вас через полпалочки горения благовоний. Ждите.       Чтоб южные колдуны по его костям ворожили!       Повернувшись к охране так, чтобы суметь заметить и предотвратить удар со спины, Лю Бан всмотрелся в раскинувшийся на равнине лагерь. После княжеской охоты повсюду разделывали туши дичи и на округу стоял смрад пущенной крови и начинающего быстро тухнуть на жаре сырого мяса. Около костров, где на вертелах целиком жарили освежёванных оленей и косуль, творилось столпотворение, грохотал хохот охотников и звенел смех обозных девок, ржали рассёдланные кони, которых чистили слуги. Вино текло рекой. Вокруг двух княжеских шатров вовсе было бы не протолкнуться, но людей никто не отгонял.       Безумство. У циньского князя охраны меньше, чем у обвившего его трон Змея.       Прошло отведённое время, и вот со стороны раздалось почтительное: — Господин советник освободился и готов принять вас лично, генерал. Вы можете проходить, если сдадите оружие.       Что ж, доверие за доверие. Нехотя отдав свой меч, Лю Бан в наступающей хищником сумеречной тьме подошёл ко входу в шатёр.       Рука потянулась вперёд. Замерла. И уверенно отвела в сторону грубую палаточную ткань.       Внутри запекло, в сократившемся горле почудился вкус крови.       Шаг в полумрак, убойный дух благовоний ударил в нос похлеще смрада крови, так что захотелось немедля выйти, когда раздался резкий приказ: — Решай быстрее, сюда иди или убирайся, откуда пришёл.       Уверенно войдя внутрь шатра, в котором от плотной завесы клубящегося благовонного дыма всё плыло, словно в тумане, он оглянулся по сторонам. Его окружала пустота.       Что з-за… странный сон?       В груди пекло всё сильнее, дышать становилось тяжело.       Вслепую сделав шаг вперёд, Лю Бан наткнулся на второй слой палатки.       Окинув взглядом задымлённое и пустое пространство перехода, он ступил за грань. Из уголка рта побежала кровь, она же затекала обратно в горло. Дышать… Нечем.       Удушающего благовонного дыма вокруг было по-прежнему много, но он стелился по укрытой бамбуковыми циновками земле, пока потустороннюю тьму разгоняли подвешенные к балкам на цепях медные котлы, внутри которых горело масло. Оно чадило чёрным дымом.       Грудь горела. Вздохнуть… Сердце колотилось в лихорадке, хоть один вздох… От медного вкуса крови во рту нутро скручивало судорогой.       Хлёсткой оплеухой прозвучал вопрос: — Зачем явился? Жизнь наскучила?       Посмотрев на расположенную напротив шёлковую карту воюющих царств, что была растянута на бамбуковой раме, Лю Бан со спокойным достоинством дал ответ: — Я тебя ещё переживу, — и перевёл взгляд.       Холодно рассмеявшийся незнакомец возлежал на тигриной шкуре в одном шэньи на худое нагое тело в окружении бессчётных бамбуковых дощечек и, играясь, крутил полосатый хвост. Распущенные мокрые пряди раскинулись вокруг кублом аспидов. В дыму и полумраке черт лица было не разглядеть.       Сколько лет главному советнику Цинь?       На княжеской охоте его волосы были убраны шпилькой, а значит, уже не юнец, но понять по внешности, сколько вёсен он прожил под Небесами, было сложно. Гадания на панцирях черепах и тысячелистнике Лю Бан не признавал, а доподлинно девиза правления, при коем родился на днях назначенный главный советник, никто не знал.       Ли Сы пришёл из ниоткуда.       Просто появился однажды — никому не известный странник, — а через седмицу казалось, словно он всегда на своём месте был. Занял ничем не примечательный пост при дворе, но сумел привлечь внимание второго лица в княжестве Цинь, которое высоко оценило чужие дарования. Минуло несколько осеней, и стремительно получающий повышение за повышением Ли Сы выступил с блистательным докладом пред ликом князя и высокими сановниками, после чего змеёй скользнул на место того, кто прежде представил его — никому не известного — правителю.       Однако то, как жил главный советник в прошлом и какую жизнь ведёт за закрытыми дверьми личных покоев, оставалось тайной.       Молва шептала, что родом он из царства Чу и в отрочестве служил дровосеком. Худые, но жилистые, словно сыромятные ремни, руки, которые сейчас были видны до самых плеч, говорили в пользу этой версии. Однако иные твердили, что Ли Сы получал наставления у учителя Сюнь-цзы вместе с княжичем Хань Фэем, — изящные длиннопалые кисти с застарелыми мозолями от струн циня и писчего резца то подтверждали.       Виданное ли дело — княжич и дровосек постигают науки вместе?!       Чему верить, было не ясно. Сам Ли Сы говорил, что обе версии верны, но как такое возможно?       Улёгшись со спины на бок, главный советник положил подбородок на руки и сощурился, словно разомлевшая на нагретом камне змея. — Зачем спас меня? — Разве я спас тебя? — парировал Лю Бан, который лишь предпочёл не наблюдать со стороны за бесславной гибелью того, кому с большим удовольствием выказать бы своё уважение. — Я лишь отдал лучшую добычу на княжьей охоте… как знак перемирия между царствами.       Причём тут добыча? — …Хотя всем известно, что царство Цинь недоговороспособно, — не удержался он от хмурого комментария.       Ли Сы холодно растянул губы в улыбке. — Это не помешало вашему царству самому просить о перемирии на наших условиях.       Унизительная правда.       Тело отяжелело. От полыхающего в котлах масла было дурно и душно, курения затуманивали разум. В горле клокотала раскалённая рдяная кровь. — Садись, легче станет, — предложил Ли Сы и указал на яркое пятно тигриной шкуры, даже гостеприимно сдвинув дощечки и шёлковые свитки.       Раны, полученные на охоте, и правда саднили, тянули и ныли. Доспехи на нём не были боевыми, и Лю Бан опустился рядом со вражеским главным советником. — Маньский варвар, — не заставил себя долго ждать ленивый, но полный яда комментарий. — С грязными сапогами на только вычищенную шкуру. Снял бы хоть. — Ты ведь из Чу, — не обращая внимания на чужую подначку, отрубил генерал, не позволяя увести беседу в сторону. — Да, — как ни в чём не бывало раздался ответ. — А служишь Цинь. — Благородный генерал жаждет пробудить чувство патриотизма в этом жалком перебежчике? — насмехался над ним змей в людском обличье.       Оборотень как есть.       Может, он вовсе с юга пришёл, где колдуны в горных ущельях ворожат?       Бают, что рты и языки у них полны ядовитой слюной. Когда колдуны беседуют с другими людьми, на тех летят капли слюны, жилы у несчастных начинают вздуваться и болеть, когда колдуны проклинают дерево, оно увядает, а когда они плюют на птицу, она падает замертво.       Внимательно выслушавший его слова главный советник мягко и ласково улыбнулся, словно не врагу и не временному союзнику, а другу сердечному, и одним махом игриво перекинул через шею не ожидавшего Лю Бана тигриный хвост.       Мех щекотал голую кожу, жилистая рука с ощутимой силой потянула вниз, заставляя упереть ладонь прямо возле чужой головы. Сняв с его головы генеральский шлем, вражеский главный советник облизнул бесцветные губы и задумчиво изрёк: — Ядовитая слюна, говоришь. Мои уши слышали иное: якобы раскаленный безжалостным солнцем воздух царства Чу делает ваш народ буйным и страстным.       Притянув Лю Бана к своей груди, лицом к лицу, он жарко прошептал: — Проверим, кто из нас прав?       И, словно тетиву, отпустил тигриный хвост, позволяя отшатнувшемуся Лю Бану пущенной стрелой вскочить на ноги и отступить на бамбуковые циновки вокруг, что устилали утрамбованную землю.       Тело мелко заколотило, жарко… Кровь раскалялась, и в его венах потёк расплавленный металл. Крик боли застрял в горле, так и не достигнув губ, на которых запузырилась кровавая пена!..       Ли Сы смеялся. Смех у него был едкий, словно щёлок. — Бежишь? Не от меня бежать надо, а от своего командования, ведь из-за него царство Чу на грани гибели, — со внезапным холодом отчеканил он. — Ваши запасы оскудели. На пастбищах не осталось лошадей для армии, численность населения, годного для ополчения, сократилась, раненым не хватает медикаментов, ваши солдаты месяц не видели мяса. Если вы проиграете хоть одно сражение, вы более не сможете защищать свою страну. — Да что ты знаешь?!       Плавно сев, главный советник Цинь, словно был на последнем тайном собрании генералов Чу и военачальника, с полной яда улыбкой поведал: — Достаточно многое. После сражения с царством Ци на каждого солдата у вас осталось не более шести стрел, сорок тысяч ваших мечей и тридцать тысяч копий сломаны, их нечем заменить, половина лошадей нуждается в перековке, а вашим оружейникам не хватает меди и бронзы.       И, текуче поднявшись на ноги, встал вровень с генералом, который ответил: — Если тебе известно это, ты должен осознавать, что отступление даже на шаг сломит дух нашего войска. — Но вы не можете и оставаться на месте, — выразительно взглянул Ли Сы на шёлковую карту. — Нынешние границы Чу — открытая местность. Вам нужно прорваться вперёд, ведь только за счёт естественных природных препятствий вы сможете обеспечить защиту своему царству. Вы положились на то, что быстрые и решительные действия спасут армию, но добились лишь череды поражений. И если сегодня на вас организуют наступление, ваше царство окажется на грани гибели, поэтому ваш князь заключил мир с нашим. Скажи, в чём этот советник не прав, генерал Лю?       Во всём прав — и оттого лишь паршивей. Не желая изрекать ни единого лишнего слова, ни подтверждать, ни опровергать чужие речи, чтобы не позволить узнать лишнего, удостоверившийся в осведомлённости врага Лю Бан выдавил из себя военно-нейтральное: — Отважные люди не боятся смерти.       И снова этот смех.       Презрение в глазах напротив, гадливость в голосе на грани ненависти: — «Отважные люди»? Люди — мрази, если вы не знали, почтенный генерал. Слабые и трусливые животные, себялюбивые твари, хотя, признаюсь, сегодняшние ваши действия пошатнули мою уверенность в этом, однако лишь по отношению к вам. На иных это не распространяется, и едва ли вам долго удастся своей «честью и честностью» обманывать меня, — проведя длинным и остро заточенным для игры на гуцине ногтем вдоль его бронзовых доспехов и извлекая скрежет, он процедил: — Все вы — золото и яшма снаружи, так и подмывает вспороть брюхо и вывалить в грязь гнилые очёски!       В глазах от ярости аж покраснело, он сделал несколько шагов назад! Тени качнулись…       Шатало и вело, кровь в венах вскипела, подкатила к горлу — вот-вот он захлебнётся!!! Рука вцепилась в шею, вгрызлась, оставляя под ногтями плоть, по груди потёк расплавленный металл, запузырились ожоги, за руки схватили, заломили — так знакомо! Нет! Рану перекрыли, кровь вырывалась толчками из-под чужих пальцев, его удерживали за горло — его душили!!! Он метнулся — к врагу или от него?! Он ударил! Сам себя?.. Или ударили его? Шум в ушах и чей-то переполошённый крик!!!       Не желая более слушать ни единого разъедающего душу, словно ржа, слова, направившийся прочь Лю Бан отвёл в сторону полог палатки, когда услышал брошенное в спину: — Жизнь за жизнь.       Молчи.       Себя побереги!       Тело колотило, в немом горле клокотала жидкая бронза, стекала по спёкшимся губам! Катилась из ослепших глаз, из носа и из оглохших ушей, чтобы остыть и обратиться погребальной маской!!!       Приоткрыв полог в никуда, Лю Бан без капли заинтересованности задержался, чтобы услышать до конца чужую мрачную клятву: — Не важно, почему ты мне помог. Я не забуду свой долг. Как бы ни повернулся ход войны, что бы ни последовало после неё, ты не умрёшь по моей вине. Я не позволю.       Лучше бы сам убил!!!       Лучше бы предал, обманул, подставил! С собой забрал!       Пожар в груди! Ноги не держали, всё полыхало изнутри, и руки раздирали плоть, с хрустом ломали доменную печь рёбер, жёсткий захват, нет! Пожалуйста!.. Он вырывался, сам выкручивал себе суставы до пронзительной и острой боли! До вопля и рыданий! Ему больше не позволяли даже шевельнуться, прекратите! Помогите!.. Снимите с него кожу, вскройте вены, пустите рдеющую кровь — она сжигает сердце!!!       Так невыносимо жить без сердца… Он не хочет так жить вновь: с зияющей дырой в груди, с незаживающим и изводящим ночами напролёт ожогом!!!       Из-за приоткрытого полога пространства перехода в палатку проникали клубы дыма, что заволакивали всё вокруг. Стоя босыми ногами на тигриной шкуре и неотрывно глядя ему в глаза, тающий в мареве тумана главный советник Цинь изломил губы в презрительной улыбке и повторил прежние слова, словно ударил по лицу наотмашь: — Что мечешься? Или оставайся здесь, или уходи откуда явился. Третьего не дано — на грани долго не удержишься. Выбирай.       Не думая ни мгновения, он покинул шатёр и полной грудью вдохнул благословенный чистый воздух под небесами!       Может, слюна у Ли Сы и не ядовитая, но вот язык — вполне.