Беззвучный режим

      После того, как разомлевший Лю Цингэ был спасён от несвоевременной кончины, а сам Шэнь Цзю, едва не заснувший у него на груди, с трудом доволок ставшую эфемерно-лёгкой тушку до постели и беспробудно уснул, он проснулся в чудесном состоянии.       Не болело ни-че-го.       Ему просто было хо-ро-шо… Как же ему было хорошо! Он уже забыл, что так бывает.       Не открывая ставни, чтобы не мешать чужому покою, Шэнь Цзю задумчиво достал из мешочка-цянькунь саше, что так ярко пахло корицей и перебивало резкий запах хранящихся внутри гранул. Выбросить бы их все до единой. Выбросить и забыть, как не было.       Покатав гранулы стимулятора ци пальцами сквозь конопляную ткань, Шэнь Цзю поджал губы и просто убрал поддельное саше обратно, после чего с лёгкой опаской погрузился в непродолжительную медитацию, что восполнила ушедшую вовне энергию. Узнай кто, и остаться ему с запечатанным золотым ядром, но в качестве своего оправдания Шэнь Цзю использовал наличие в меридианах свободно текущей энергии ян и потому с чистой совестью нарушил запрет.       Уже за полдень в благодушном настроении, приведя себя в надлежащий вид, он взглянул на разморенного Лю Цингэ, который смотрел сладкий сон и явно не собирался просыпаться, а потому Шэнь Цзю в одиночку покинул номер.       Уже сидя в заполненном обеденном зале за тщательно выскобленным столиком, за который «друга пятого молодого господина» почтительно проводили сразу, как только он спустился, Шэнь Цзю наблюдал за тем, как посетивший таверну бродячий заклинатель пытается исцелить покрытую нарывами от кисти до локтя руку понурого посетителя, возле которого сидела, вся зарёванная, жена с малолетней крутящейся дочкой на коленях.       Удачно подняв голову, бродячий заклинатель ненадолго прервал очищение нарывов, чтобы перебинтовать уже вскрытые, и обратился к угрюмому пациенту: «Что же вы к адептам Цяньцао не пошли, есть ведь в городе их шатёр».       Однако прежде, чем угрюмый мужчина ответил рот, за него ответила жена: «Да мы боялись, думали, нам сам Бянь Цюэ не поможет, да и где его искать…»       На что добродушно улыбнувшийся заклинатель огладил ухоженную бороду и, прежде чем вернуться к прерванному занятию, произнёс: «Поможет-поможет, вы просто не искали. Да и где ж ещё Бянь Цюэ обитать, как не на Цяньцао».       Шэнь Цзю взглянул на бродячего заклинателя с толикой уважения: не каждый из подобных ему укажет, что лучше было обратиться к иным людям, пусть даже знания целителей с пика Цяньцао признавались самыми глубокими во всём мире. Напоминать об этом являлось невыгодным, и причина была проста.       Бродячие заклинатели — эдакие ИП на рынке труда культиваторов.       Этот путь не всем подходил, поскольку не обеспечивал ни малейшей надёжности в будущем. Во-первых, земли Поднебесной были разделены на подконтрольные каждой школе или клану сектора, на которых бесплатно — то есть за налоговые выплаты — работали их адепты, а, во-вторых, если у адепта заклинательской школы не было миссий, то деньги он всё равно получал из бюджета школы. Если же бродячий заклинатель не мог найти прибыльного, да хоть какого задания — то сидеть ему с пустым желудком, питаться ветром да спать на росе.       В целом же к деятельности местных «ИП» применялись те же законы, что регулировали деятельность всех остальных «юрлиц» — заклинательских школ, поэтому особых проблем они не доставляли.       Кто-то уходил в бродячие заклинатели от нежелания работать на других и стремления к самостоятельности и неподотчётности, кто-то — от недостатка таланта, кто-то, наоборот, от его излишка, поскольку к известным бессмертным мастерам шли, даже если те уже покинули родную школу, уйдя на вольные хлеба.       Сегодня из-за массовой гибели заклинателей, уничтожения и расформирования заклинательских школ — прежде относящихся к малому и среднему предпринимательству — многие их бывшие адепты, кто не присоединился к оставшимся на плаву школам-«монополистам», искали подённую работу, бродя по городам и весям.       Самому Шэнь Цзю было видно, что, несмотря на низкий — по сравнению с адептами Цветочного дворца, под чьим протекторатом пока был Янчжоу, и целителями Цяньцао — статус, дело своё бродячий заклинатель знал и, аккуратно вскрывая нарывы, смазывал их знакомой горчично-жёлтой мазью из яиц ногокрылой рукоглазки на расстеленной на столе шёлковой ткани. Действовал он верно. По крайней мере, в своей книге Шэнь Цзю описывал именно этот метод, не раз доказавший на практике свою эффективность.       Словно в насмешку, бродячий заклинатель взглянул на женщину, которая только-только ухватила за руку так и норовящую убежать дочку, и посоветовал: «Я ж тоже не сам это придумал, как да что делать. Встретились бы вы с молодым мастером Шэнем, он бы вашего мужа быстро на ноги поставил. Пускай он и учёный, а до простых людей тоже снисходит».       Молодой мастер Шэнь, до которого даже ходить далеко не надо было, притворился ветошью и исподволь продолжил наблюдать за чужой беседой, которая, как и любой разговор о его персоне, дала знать о себе много больше, нежели сам Шэнь Цзю мог рассказать. Так, внезапно выяснилось: «Да разве ж с ним встретишься. Известно, молодой мастер Шэнь — дух луны, изгнанный за провинность в мир смертных. Является он глухими ночами в места, где много горя, сражает демонов мечом Сюя, чьё сияние подобно речному жемчугу в отблеске ночных светил, и исчезает, лишь забрезжит рассвет, — как не было. Где ж нам, черноголовым, повстречаться с ним».       Шэнь Цзю, который перестал следить за слухами о себе со времён разразившегося вокруг него в конце зимы скандала, связанного с переводом в другую школу, только глаза закрыл и Сюю поплотнее за складками бамбукового чиновничьего дасюшэна скрыл, чтоб не признали по ней. Заклинатели, особенно прославленные, почитались простыми смертными как полубоги, были предметами бесчисленных обсуждений и героями легенд порой настолько фантастических, что оставалось лишь диву даваться.       Так и жизнеописание меча Сюя до прихода в Цанцюншань обрастало новыми подробностями, а сравнение с поэтом-гением Ли Бо — что родился под звездой Тай Бай и считался олицетворением духа звезды, небожителем, низверженным с Небес — набирало популярность. Его появление из ниоткуда в сезон осеннего равноденствия лишь подстегнуло досужие домыслы, благо в народе не знали, что он родился в праздник Любования луной, когда ночное светило было самым ярким и прекрасным в году. Иначе он так бы и видел начало своей летописной истории:       Однажды на луне родился необычный малыш…       Мысли, которые охотно подбрасывала память, о ином воине в матроске, что нёс возмездие во имя Луны, он и вовсе гнал прочь.       Вставшая напротив и загородившая семью и бродячего заклинателя подавальщица вынудила поднять на неё взгляд и понаблюдать за торопливым перечислением блюд традиционной кухни Янчжоу: «У нас есть тушеные тефтели, фаршированные крабовым мясом; дикая утка и голубь, приготовленные вместе; свиные ножки в рассоле; тушёный карась, фаршированный мелко рубленной бараниной; утиная печень; рыба-белка в кисло-сладком соусе; жареный угорь с хрустящей корочкой…»       Не терпящий ни сложносочинённых блюд, ни ярких вкусов, ни определённых продуктов Шэнь Цзю выбрал: — Карась. Только не фаршируйте его бараниной.       Сбившаяся с перечисления девчонка — то ли дочка хозяев, то ли взятая с улицы сирота — бойко и бестолково закивала, на что Шэнь Цзю дотошно повторил: — Без баранины. «Я поняла-поняла. Ещё что-то».       Чай он здесь однозначно пить не будет, ходить им долго, вчера он умудрился не позавтракать, не пообедать и не поужинать, круглые сутки пробыв с пустым желудком, так что… — Рисовую кашу. Без лука и без имбиря. Если можно, без соли.       Кажется, вовсе его не слушающая девчонка перешла к последнему дежурному вопросу: «А запивать». — Есть морс из чернослива? — уточнил Шэнь Цзю и, увидев кивок, дополнил: — Его.       Даже если здесь в него не добавляют боярышник, корень лакрицы и османтус, это явно будет лучше вина.       Отпустив подавальщицу и настроившись на то, что ему принесут от силы половину того, что заказывал, он привлёк внимание вышедшей из кухни в зал хозяйки постоялого двора и спросил у неё: — Госпожа, уделите этому ничтожному своё драгоценное время, — и, дождавшись, пока худосочная женщина нехотя сядет напротив, спросил, пользуясь отсутствием Лю Цингэ: — Отчего ваш муж вчера вызвался помочь молодому господину Лю? Этот полагал, клан Лю ныне не имеет большой власти в городе.       Хозяйка всплеснула руками, едва не расхохоталась! «Да как же не имеет, молодой господин-чиновник, о чём вы. Половина лавок и земель им принадлежат, половина торговых судов, что по Великому каналу, Хуанхэ и Янцзы ходят. Да и без того, с тех пор как род Лю княжеского титула и Янчжоу лишился, не так ведь много лет прошло. Всего сто сорок три года. Ещё дед пятого молодого господина ту позорную казнь будучи ребёнком видел, его после этого заклинательские науки постигать отправили, а он бессмертным мастером стал. Век он ратовал за то, чтобы клану Лю дозволили в Янчжоу вернуться, где он сам родился, а как радовался, что пятый молодой господин уже здесь на свет появился. С тех пор как сгинул на ночной охоте, около десять лет прошло, вот и живо всё». — Чем же вас клан Ян не устраивает? — словно не зная, спросил Шэнь Цзю и припомнил: — Ян Синми о сельском хозяйстве печётся, налоговое бремя уменьшил.       Своевременно умолкнув при виде помрачневшего лица хозяйки двора, он добился, чего желал: «Только потому и терпят его. Может, всё это и правда, может, нами сейчас и правит этот пришлый Ян из Цзиньляни, но ведь ничего хорошего в том нет. Ян Синми со своим названным братцем как обманом завладели Янчжоу, так провинция в войнах и погрязла. В Янчжоу он ничем, кроме титула генерал-губернатора, не владеет, ни клочка земли, ни лавки, а всё жаждет больше власти. Мало ему земель подконтрольных, всё больше соседних уездов под себя подминает, а император… Император и тявкнуть боится. Вот и живём. Мало этой беды с демонами, мало псов Чжу, мало было этой су… госпожи Чжу, что столько лет в браке с этим Яном лаялась, так безусых юнцов в местную армию забирают для войн с соседними провинциями — где ж это видано. Всем, знамо, ведомо, что минует пара лет и на месте имперских провинций княжества воздвигнутся со своими правителями, вот только из Янчжоу уже тридцать лет как соки внутренняя война пьёт, обескровили народ, сам Ян Синми уж болен тяжко, брат его пропал без вести, а первый молодой господин Ян — пьяница и кутёжник…» — А клан Лю? «А что клан Лю… Бессмертный господин Лю погиб, нынешний глава клана к заклинательству не предрасположен. Стар он, немощен и по уши в дворцовых дрязгах, всем угодить стремится, хотя сам одной ногой в могиле, а у пятого молодого господина нрав драконий. Он и сам беспорядки чинить любит, хотя сейчас поговаривают, что подутих, пока науки заклинательские постигал, да кто ж знает. Школа Байчжань… знамо, воины её благородны, да всё равно это вам не учёные Цинцзин».       Логично. Что касалось сомнений по поводу Байчжань, Шэнь Цзю не услышал ничего нового. Пик Ста Битв, он же «обезьяний» пик, он же пик «туда-лбом-напролом-обратно-вперёд-ногами» был мечтой жадных до романтики битв юнцов и страшным сном их родителей. Тонкости его конфуцианской — в лучшем смысле этого слова — философии разделяли лишь немногочисленные адепты, но сегодня большая их часть лежала в земле. Война не пощадила тех, кто ежедневно сражался на передовой.       Не сразу, но он вспомнил вчерашние откровения о том, как Лю Цингэ ломал руки и кастрировал особо страждущих, и о том, что прежде рассказывали о Лю Цингэ, чьё отрочество сплошь состояло из эпизодов погромов и драк, поскольку энергия в заклинателе бурлила и переливалась через край, самоконтроля не было почти никакого, меч подливал масла в огонь, а влияние оказать мог лишь один человек.       Да, во все годы у Лю Цингэ был тормоз.       Единственный тормоз в этом мире — лорд Ци, который был способен утихомирить чужой бешеный темперамент.       Регулярные разборки, которые по юности и дурости устраивал Лю Цингэ, служили неисчерпаемым источником причин для спуска с горы лорда Байчжань и принесения бесчисленных извинений. Будь мастером Лю Цингэ любой другой горный лорд, ходить ему битым, но миролюбие и самообладание вкупе с долготерпением, достойным Великих героев прошлого, были известными качествами лорда Ци. Ведомый конфуцианской моралью и пониманием дикого и дерзкого, но чистого нрава своего ученика, он считал, что запретами ничего исправить нельзя, что физические наказания не окажут на Лю Цингэ ни малейшего влияния, — исправиться ему позволят собственные моральные качества.       И это работало.       В случае с Лю Цингэ работало.       Ежедневные драки, в которые встревал Лю Цингэ по малолетству, в отрочестве сменились еженедельными, а в юности — парой крупных разборок в месяц.       По словам Му Цинфана, сам Лю Цингэ объяснял это тем, что ему не столько за себя стыдно, сколько невыносимо смотреть, как Учитель приносит за него извинения и гнёт спину перед теми, кто даже видеть его недостоин. Лорд Ци же был уверен, что юношеская горячность его ученика с годами утихомирится и Лю Цингэ сумеет повернуть свою неуёмную жажду деятельности в благое и созидательное русло.       Насколько он был прав, могло показать только время: смерть в молодости Лю Цингэ не грозила.       Глядя в окно, из которого был виден древний сад с деревьями, что могли быть высажены ещё при самом Лю Бане, Шэнь Цзю осознал, почему народ Янчжоу не был расположен к воинственному, но жестокому и устраивающему кровопролитие Ян Синми.       Когда та же империя Цинь начала рушиться, великому Мэн-цзы задали вопрос: «Кто сможет объединить Поднебесную?», философ ответил: «Объединить её сможет тот, кто не падок к умерщвлению людей… Ныне же в Поднебесной у власти нет таких, но ежели найдётся такой, тогда народы Поднебесной пойдут за ним и будут уповать на него. Если бы взаправду так произошло, народы покорились бы ему с такой же готовностью, с какой вода стекает вниз. И, если вода сразу обильно низвергнётся, кто тогда сможет воспротивиться ей?»       Мэн-цзы отвергал жестокое правление, основываясь не на нравственном посыле, а исходя из чистого расчёта, что отказавшийся от убийства людей правитель в борьбе за объединение страны способен обставить своих соперников.       Именно поэтому в свои зрелые годы Лю Бан — отвергающий бессмысленную жестокость и кровопролитие — был единогласно принят народом Поднебесной как муж, коему суждено взойти на трон Дракона.       Замявшаяся хозяйка двора, увидев возникший на столе мешочек, верно осознала, что вопросов к ней будет много, и призналась, словно в грехе: «Я ж пятого молодого господина сначала не узнала, долго уж нас своим вниманием не одаривал — в поместье Лю прилетит, день-два побудет и умчится пущенной стрелой. Поговаривали, что видели его вчера в сени садов вместе с юношей милым, да я и не поверила. Потом подумала, неужели с молодым господином Хэ прибыл…»       А при чём здесь Хэ Син? Они разве с Лю Цингэ близко знакомы? «…Мужу вечером уже говорю — отдала вам последнюю комнату, а он как заорёт на меня: «Дура!» — сказал к вам бежать, просить в наших хозяйских покоях почивать, да у вас дверь заперта оказалась. Я постучала, не открыл никто, с тем и вернулась к мужу».       Понятия не имевший, что к ним стучались, и просто обрадованный, что догадался запереться: иначе возникла бы неловкая ситуация, — Шэнь Цзю предпочёл привычно проигнорировать сей факт и решил воспользоваться случаем. Помня, насколько благосклонно к Лю Цингэ вчера относился местный народ и видя отношение к нему, спросил: — Отчего… пятого молодого господина так привечают?       Любящая почесать языком и довольная тем, что нашла благодарного «слушателя», хозяйка двора быстренько пооборачивалась, убедилась, что иные посетители спокойно едят и пьют, а бродячий заклинатель как раз закончил лечить угрюмого мужчину, чьё лицо чуть посветлело и чья жена едва не поклоны земные била, после чего вновь глянула на Шэнь Цзю и на радостях начала: «Дело это вот как началось. Пришёл однажды с визитом к нынешнему главе Лю прорицатель, поведал, что потомков у него народится много, да никому из них не повезёт в жизни — смерть постигнет их в раннем возрасте. Лишь один младший сын будет отличаться от всех. Предначертано ему великое будущее. Так и случилось».       И, устроившись на стуле поудобней, бурно жестикулируя искусанными мошкарой руками и многозначительно поигрывая выщипанными по провинциальной моде бровями, почти в религиозной экзальтации поведала: «Девятнадцать лет назад в День осеннего равноденствия ныне почившая госпожа Лю отдыхала на склоне у озера и увидела во сне, что повстречалась с духом. В это время загремел гром, засверкала молния и вдруг стемнело. Когда господин Лю вышел взглянуть, где жена, то увидел над ней грозного чешуйчатого дракона. Крикнул он, чтоб жена немедля домой возвращалась, та пробудилась, побежала, да тут пролили Небеса оплодотворяющий дождь — вымокла она до нитки, обернулась, а дракон уж исчез. Через некоторое время оказалось, что госпожа Лю носит под сердцем новую жизнь, а на праздник Драконьих лодок, в день летнего солнцестояния, когда энергия ян самая сильная в году, она родила сына».       Вау.       Размах предыстории Лю Цингэ оказался ещё фантастичней, чем у Шэнь Цзю: а он-то, наивный, думал, это его сплетни в богиню луны превратили! Что дальше? Обнаружится, что Лю Цингэ родился с семьюдесятью двумя родимыми пятнами на бедре, как Лю Бан? Разве что здесь не угадали бы: расположение родимых пятен на бедре предвещало большие свершения, а на лице, как у Лю Цингэ, — было предвестником несчастья.       Ещё занятней оказалось то, что в полнолуние, когда к супругам Лю снизошёл Дракон, родился сам Шэнь Цзю. Прямо как ждали его.       Едва сдержавшись, чтобы не подпереть щёку, Шэнь Цзю продолжил наблюдать за местными преданиями о последствиях непорочного зачатия: «Четверо старших сыновей главы Лю, как и предначертано было, в колыбели умерли, а пятому молодому господину в день рождения приглашённые предсказатели предрекли, что он, рождённый пятого числа пятого лунного месяца, будет осенён пятёркой. Щедро одарён он пятью благословениями: здоровьем, удачей, богатством, успехом в делах и любовью к добродетельной жизни. Наделён он пятью качествами благородного мужа: стойкостью к невзгодам, выдержкой в трудные времена, трудолюбием, силой воли и независимостью от внешних условий…»       Предположение о сакральности нумерологии в чужой жизни всё же оказалось верным. «…ещё в детские годы, когда он на горе Тайшань на птенцов с детским луком охотился да змей ловко ловил, предвосхищали, мол, придёт день и Боги спустятся с Девятых небес, чтобы признать его силу».       Шэнь Цзю закатил глаза, не желая знать, чем ещё справедливые Небеса одарили Лю Цингэ за благие деяния в прошлой жизни, — ведь самому ему достались глухота, нищета и рабство.       Спасибо. Хотелось бы знать, за что так щедро?       И почему Лю Цингэ охотился за птенцами на Тайшань, где школа Байчжань стояла? — Вы ведь сказали, он в Янчжоу родился? — уточнил Шэнь Цзю, увидев в ответ поспешное: «Родиться-то родился, да ведь наследство-то какое у него. Баснословные деньги, бескрайние земли, поместья пышные да лавки с товарами чужеземными. Ещё в малолетстве его убить пытались. Как кормилица перестала быть надобна, так дед и увёз его в соседний Шаньдун, где сам прежде жил. Никого не спросил. Там пятый молодой господин и вырос, с молодым господином Хэ в бамбуковые лошадки играл. Всё, говорят, к укреплениям Байчжань бегал. Тянул за собой молодого господина Хэ, да тот уколет палец об орешник — и в слезах домой к старшему брату бежит».       Вспомнив Хэ Сина, который сегодня пик Байчжань стороной облетал, Шэнь Цзю предположил, что всё так и было. «…Дед его с собой на ночные охоты брал, в Шаньдуне грамотой да счётом с ним занимался, учил фехтовать, из детского лука охотиться, лошадью править да набивной мяч пинать, как пехотинцев в имперских войсках тренируют, но в Янчжоу только по большим праздникам привозил. Пусть и сам городом грезил, да жизнь внука дороже оказалась. Хотел дождаться, пока пятый молодой господин подрастёт и в силу войдёт, чтобы за него не бояться, а пока оставил сына здесь с женой да наложницами — было тому уже за шестьдесят, место чиновничье ему здесь сладили, всё имущество на него переписали, вот и остался он доживать свой смертный век. Недолго только те годы длились».       Через некоторое время опустив взгляд вновь на женские губы, он увидел, что тема уже сменилась: «До последних дней своих бессмертный господин Лю молод лицом и телом был, словно только вчера шпильку в пучок вколол, да сгинул на ночной охоте, тело уж растерзанным нашли. Так и вернулся пятый молодой господин в Янчжоу к семье, а было ему девять лет. Глава Лю тогда уже одряхлел, волосы его инеем седины покрыло, верхние и нижние зубы начали выпадать, а лицо сморщилось и стало похоже на мордочку обезьяны. Сын же его младший, такой долгожданный, но словно чужой, с каждым годом всё пригожей становился. Статный, величавый, с ликом прекрасным рос, каких свет не видел. Ещё тогда глава Лю к нему охладел, а как прознал о том, что выдающимся бессмертным мастером сын стать может, так и в родном доме возвратившемуся пятому молодому господину житья не стало».       И, тяжко-тяжко вздохнув, огляделась вокруг, локти на стол поставила и, приблизившись к Шэнь Цзю, видимо, заговорила многозначительным шёпотом, чтобы лишние уши не услышали: «Днём и ночью старик сетует, что Небеса не ниспосылают ему ещё одного сына, не понимая, что стебель его увял и семя неспособно дать всходов. Как он только ни старается: всегда носит с собой вырезанное из камня божество в виде копья Ян, к колдовкам ходит, что танцуют, выбивая раковины «морское ушко» в форме женских половых органов, со знахарками знается, что сведущи в любовных снадобьях, и развлекается, перебирая кусочки сушёной рыбы пеламиды в форме грудей. Божеству-предку подносит дары на рисовом тесте в виде тысячи блюд и жертвует Богине плодородия по сто корзин с угощениями из риса, да не отзываются ни предки, ни боги на его мольбы. Всё Чжоу-синем стать хочет, пьёт оплешивевший курицу порошок».       При одном только упоминании о последнем сяо Цзю передёрнуло. Появилось иррациональное желание свести ноги, а ещё лучше их скрестить.       Порошок этот был известным средством. Прославился он после того, как князь Чэнь Цзинда в свои семьдесят лет, принимая сие чудотворное средство, стал отцом трёх сыновей, а у его жены от слишком частого соития даже появились язвы во влагалище. Несчастная выбросила порошок во двор, где его съел петух, после чего сразу вскочил на курицу. Несколько дней он не слезал с неё и всё это время клевал в макушку, пока курица не оплешивела. Состав порошка был известен и, в отличие от любовных зелий, продавался свободно.       Сестрицы-охранницы с Сяньшу, что похищение пережили и спасены были, упоминали: некоторые охотники за яшмой и нежным ароматом неспособны по девять раз за день в течение трёх недель последний предел покорять, поэтому сами пьют тот порошок. Ивовые беседки, где обитали цветочные юноши, вовсе закупались сильнейшим мужским афродизиаком в производственных масштабах: клиентов после этого ублажали ночи напролёт, молили с ними ещё остаться, жаждая умереть между чужих бёдер.       Однажды своим упрямством и холодностью в постели Шэнь Цзю довёл Цю Цзяньло до того, чтобы тот один единственный раз подмешал ему оплешивевший курицу порошок в начинку любимых тогда фруктовых баоцзы. Фруктовые баоцзы он после этого в горло пропихнуть не мог, с постели был не в состоянии подняться трое суток, а обрывистые и неизгладимые воспоминания о собственном состоянии в ту кошмарную ночь, что перетекла в день и вечер, были живы в памяти по сей день и вызывали в груди панику, отчаяние и стыд.       С тех пор достаточно было упоминания о порошке и угрозы применения, чтобы сяо Цзю послушно разводил ноги.       Между тем, прекрасно осознавая, какие чувства двигали стремительно съезжающим с катушек стариком-отцом по отношению к красавцу-сыну, который словно бы и не от него зачат был, Шэнь Цзю, опасаясь, что скоро к ним спустится сам герой легенд, взглянул на лестницу, по которой поднимались посетители. Вспомнив сравнение с Чжоу-синем, он не удержался и усмехнулся.       Чжоу-синь — последний правитель династии Инь-Шан, что существовала две тысячи лет назад, — по преданиям был человеком бычьего сложения и тигриной силы. Он прославился единоборствами с дикими животными на специально построенной арене, а также фехтованием с пятью или шестью воинами одновременно. Он также усовершенствовал некоторые приемы техники рукопашного боя, мог разбивать кулаками валуны и ломать вековые деревья. Однако его проявления мужественности не сводились к физическим упражнениям.       Правитель древности собирал двор для показа своих сексуальных подвигов на той же арене, где сражался со зверями, и одним из его достижений было обойти вокруг арены с обнажённой женщиной, поддерживаемой лишь его возбуждённым членом. В одной руке Чжоу-синь держал при этом жареную ногу оленя, в другой — двухлитровую бронзовую чарку с вином. В то время как он ел и пил, наложница по его требованию, обвив ногами талию, приподнималась и опускалась, делая удовлетворение воителя полным.       Впрочем, потомки сумели Чжоу-синя превзойти.       Так, наивысшим воплощением сексуальных фантазий Ян-ди — последнего императора династии Суй, что правила до Тан, — был дворец Лабиринт. Дворец состоял из лабиринта коридоров и переходов со стенами, покрытыми зеркалами из полированной бронзы. Окон не было, а потайные фонари испускали ровный приглушённый цвет. Там на кушетках возлежали обнажённые наложницы и стояли фонтаны с вином.       Когда император появлялся во дворце, евнухи освобождали его от одежды и надевали на него шкуру леопарда. Император под аккомпанемент гонгов, колоколов, барабанов и пение обнажённых дворцовых девушек начинал обход коридоров и залов. Испив вина из четырёхлитровой золотой чарки и возбудив в себе драконов дух, он проводил во дворце по десять дней, одолевал несметное количество последних пределов и ненадолго покидал дворец для свершения других, куда как менее важных государственных дел.       Помимо дворца Лабиринта император мог потешить себя и более простыми удовольствиями. Так, путешествия по воде позволили Ян-ди оценить достоинства соития на качающейся ладье. Он решил сотворить подобное на суше и приказал построить дорогу длиной в бесконечные три ли вокруг одного из дворцов. Вся поверхность дороги состояла из бугров, и когда по ней катился один из особых экипажей, то, благодаря тряске, любовники могли совокупляться не двигаясь.       Экипажи эти звались семь "славных колесниц" — телеги в форме гробов, в каждой лежало по наложнице, готовой к приёму императора. Ян-ди начинал прогулку рано утром и после завтрака перебирался в первую из "славных колесниц". За день он посещал все колесницы и, по преданиям, "возвращался во дворец уже затемно".       Впрочем, последнее удовольствие что на суше, что на воде было доступно и простым смертным. Высокопоставленный чиновник вполне мог вместе с наложницами плавать в челне на пруду, пока слуги на берегу гнали волну, раскачивая челн, чтобы доставить хозяину дополнительные ощущения.       Не обошёл своим вниманием сии изобретения и Цю Цзяньло.       Если тряска в повозке на кочках, ямах и рытвинах дорог быстро приносила рабу острую боль, так что он начинал напрягать горло и хозяин гнал его прочь на недержащих ногах, то прогулки на реках были терпимы. К ним сяо Цзю относился спокойно хотя бы потому, что ему самому не надо было шевелиться, а убаюкивающая качка на речных волнах делала движения плавными и неторопливыми. Порой даже удавалось расслабиться. Если Цю Цзяньло что-то ударяло в голову и он хотел нежно, при этом будучи избавленным от испепеляющих, полных отвращения взглядов любимого постельного раба, он тащил сяо Цзю на «водную прогулку».       Поморщившись от воспоминаний и желая вернуться к тому, с чего всё началось, Шэнь Цзю вновь перевёл взгляд на разрумянившуюся хозяйку постоялого двора, что во вкус вошла, и спросил: — Как Лю Цингэ тогда на Цанцюн поступил? «Сбежал, знамо дело. Норов у него с детства буйный был, всё пятый молодой господин по Янчжоу и окрестностям бегал, в салки со смертью играл — никаких убийц подсылать не надо было. То чуть под колёса не попадёт, то в горы убежит и с уступа сорвётся, в поместье с переломом вернётся, то купаться направится и веслом по макушке получит, а то в драку на улице ввяжется. Однажды играл в ножички с сыном чиновника… не важно, с ровесником в общем. Повздорили они, один другому ножичек в руку со злости кинул, а второй в отместку бросил тот в живот. Так и жили. Управы на него никакой не было».       Короче, рос как сорняк в поле, понял Шэнь Цзю. Чудом сам не убился и других не убил. «Отец его терпел-терпел, бил-колотил, да и запер однажды в поместье. Полгода пятого молодого господина из внутреннего двора не выпускали, за стену выглядывать не разрешали. На день смерти деда только дозволили на моленье в храм отправиться, а, когда повозка над оврагом проезжала, пятый молодой господин дверь вышиб и зайцем в тот овраг сиганул — только его и видели. Как шею не свернул, ноги-руки не переломал, пока вниз катился, — неизвестно, и правда хранят его боги. Искали его с собаками, а он, видно, без передышки лесами да болотами бежал, до порта в Гусу домчался, на торговой джонке, говорят, схоронился, что вверх по Янцзы шла, через три дня и три ночи до пиков Тяньгун добрался. С тех пор каждый раз, когда дом родной навещает, ничего кроме батога не видит, а всё равно почтение сыновнее оказывает. Отец всё стремится с праведного пути его сбить, разжечь в нём интерес к праздности, вину и женщинам, да не любит пятый молодой господин кутежи, а женщины ему неинтересны».       И нет чтобы Шэнь Цзю зацепиться за последнюю фразу, так он заслушался: «…Заикнулась было его младшая сестра, что тоже на стезю самосовершенствования ступить хочет, так её прутняком по пяткам отстегали, что кожа сошла, и в женских покоях закрыли, чтоб ткать да вышивать училась».       Вспомнив о Лю Минъянь, слышавший что-то о её удивительной для девочки красоте Шэнь Цзю уточнил: — Правда ли, что ликом она не хуже брата? «Ничуть. Видеть лик её совершенный никому не дозволяют, ведь ошеломляет маленькая госпожа Лю и высоких божеств, и безмолвных призраков, заставляет их ронять слёзы. Двор ей внутренний покидать разрешают лишь в закрытом паланкине али повозке, да и в поместье ей выходить за пределы женских покоев не дозволяют, дабы не узрел никто её, кроме нескольких служанок да рабынь доверенных, а коли вышла, так слугам взор на неё поднять не позволяют».       Шэнь Цзю даже не знал, что и сказать на подобное. Ещё недолго пораспрашивав, он отпустил хозяйку, позволив ей забрать небольшой, но увесистый мешочек, когда на лестнице показались белоснежные одежды.       Кивком поприветствовав как раз севшего напротив Лю Цингэ, чей осоловелый взгляд говорил сам за себя, Шэнь Цзю оказался прав в своих прежних предположениях: — Молодая госпожа, — начал он насколько возможно мягко, глядя в глаза трясущей губами девчонке-подавальщице, что принесла долгожданный заказ. — Что это? «Повар отказ… фар…ать кара…я чем… другим, …зал…»       Шэнь Цзю, едва подавляя тошноту от запаха жареной баранины, что била в нос, дышал ртом и, в какой-то момент отмахнувшись, просто распорядился: — Унеси. «Мож…т, вы хоть попроб…ете, это вкус… пр…да…» — У-не-си.       Наелся он баранины.       Когда голодовку в четырнадцать лет объявил и Цю Цзяньло в него собственноручно ежедневно сочащееся курдючным жиром мясо такими кусками проталкивал, что то застревало в пищеводе вплоть до удушья. И плевать Цю Цзяньло хотел, что раба тем мясом почти сразу рвало. Шматы просто поднимали с земли и толкали обратно, а затем, разжимая зубы, поили ледяной водой, так что от застывающего в желудке жира такая резь начиналась — встать было невозможно, и сворачивающийся в комочек сяо Цзю взахлёб ревел на земляном полу гнилого сарая, где его в ту позднюю осень запирали.       К горлу в рвотном позыве подкатила горько-острая желчь.       Сглотнув, Шэнь Цзю под неодобрительным взором Лю Цингэ отодвинул все тарелки к едва не плачущей подавальщице, рядом положил оплату за весь заказ и пояснил: — Кашу тоже унеси. Я требовал без имбиря. В том числе сладкого.       Когда девчонка ушла, чуть живая под мрачным взглядом хозяина постоялого двора, молча слушавший это до сего момента Лю Цингэ глянул ей вслед и обернулся к цедящему черносливовый морс Шэнь Цзю, которого ожидал второй день профилактического голодания. «Ты слишком придирчив». — Я не придирчив, — парировал Шэнь Цзю, оглядывая в целом неплохо выглядящего соседа. — Я заказал одно, мне принесли другое. Моё право отказаться. Заказ я оплатил полностью. «Там даже имбирь не острый, а сладкий был…» — Я не люблю сладкое, — ясно ответил Шэнь Цзю, которого всегда подташнивало от приторного вкуса большинства сластей, особенно дешёвых уличных. Лю Цингэ, что явно отдавал предпочтение пряному, за какой-то надобностью спросил: «А что ты любишь». — Из еды? — уточнил Шэнь Цзю и в ответ на кивок произнёс: — Ничего. Я не люблю еду в принципе, а из вкусов предпочитаю пресное.       Оно самое безопасное: большинство ядов и им подобных веществ обладали ярко-выраженным вкусом, который зачастую скрывали за специями.       В своё время, когда он ворочал нос от каких-то тарелок в поместье Акации, Му Цинфан спрашивал, почему так. Ответа он не добивался практически никогда, потому что Шэнь Цзю молчал как рыба и только ковырялся палочками в тарелке или отшучивался, мол, чувство голода у него атрофировалось за ненадобностью, ведь большую часть жизни удовлетворить то было нечем.       Му Цинфан говорил, что у него расстройство пищевого поведения, но Шэнь Цзю-то знал, что всё с ним в порядке!       Он не страдал от недовольства своим весом, наоборот, сам был бы не против поправиться, не был анорексиком, или как там это называлось, не бежал совать себе два пальца в рот сразу, как только съедал лишний кусок.       Он просто не мог нормально есть.       Он просто не испытывал чувства голода. Не знал, что это такое, и мог сутками не есть, как вчера, периодически по нескольку дней подряд питался одним чаем, пускай даже платил за это усугубляющимися проблемами со здоровьем и кратковременными усталыми обмороками.       Он мог заставить себя принимать пищу и даже по два-три раза в день, потому что так надо, но его начинало знобить и тошнить, когда на столе оказывались блюда, которыми его насильно пичкали в рабстве, чтобы не сдох с голодухи, которыми он в своё время многократно травился или в которые ему подсыпали всякую дрянь вроде снотворных и афродизиаков. Так было всегда.       Поэтому Шэнь Цзю ел только то, что входило в составленный им мысленно ограниченный список «безопасной еды» и при этом подходило для диеты заклинателя-инь. Да, там было всего два десятка позиций, но эту еду он хотя бы мог заставить себя без труда проглотить.       О насыщении речи не шло.       В своё время выслушав этот перечень, Ван Илян задал риторический вопрос: «И как на этом можно не только жить, но и сражаться».       Бывший раб тогда по привычке собирал с тарелки крошки и буркнул: — Можно, — на что ударивший его по руке Ван Илян бросил: «Не можно. Этим наесться может только ребёнок. Взрослому едва хватит, чтобы ноги не протянуть. И лучше бы ты перестал зеленеть от запаха баранины с кардамоном, а не крошки со стола собирал».       Шэнь Цзю лишь продолжил гипнотизировать мрачным взглядом несчастные хлебные крошки: их он почему-то привык доедать.       Он знал — бывшими рабы не бывают. Даже если ты сбежал — рабство навсегда останется с тобой в искалеченном теле и разуме, в привычках и мировоззрении. Ведь от себя самого не сбежишь.       Наблюдающий за ним Ван Илян недобро предположил: «Тебя что, насильно кормить прикажешь». — Нет, — тут же ответил передёрнувшийся Шэнь Цзю и через паузу добавил: — Это бесполезно. «Почему».       Бывший раб пожал плечами и буркнул: — Вырвет.       Это был уже рефлекс, сформировавшийся и закрепившийся за три бесконечно долгих года.       Ван Илян лишь покачал головой и, потерев переносицу, резюмировал: «Ладно. Работаем с тем, что есть. Спрошу завтра у Му Цинфана, чем он тебя потчевал. Мне иногда кажется, что он сотворил чудо».       Шэнь Цзю признавал, что отчасти так и было: за время жизни в поместье Акации как-то незаметно то, от чего он напрочь отказывался, пропало со стола, зато появились новые блюда, с которыми не были связаны никакие ассоциации, — и впервые в жизни получивший возможность питаться по-человечески Шэнь Цзю с чистой совестью набрал вес, выйдя хотя бы на нижнюю границу нормы соотношения массы и роста и перестав видеть каждое своё ребро.       Сейчас он снова сбросил, так что под широкими рукавами ханьфу и дасюшэна были видны худые запястья, но даже так он, по собственным меркам, ещё не отощал.       Всё это время сверлящий его взглядом Лю Цингэ был предельно серьёзен, собран и твёрд. Только когда Шэнь Цзю задумчиво опустил шёлковые рукава до локтей, чтобы взглянуть на руки, как-то странно моментально отвёл взгляд, огляделся по сторонам и, ненадолго втянув губы, стрельнул в него глазами, чтобы начать издалека: «Тебя ночью ничего не беспокоило».       Опомнившись, перестав разглядывать свои бледные руки и рывком одёрнув рукава, Шэнь Цзю чуть мотнул головой. — Я спал спокойно.       Снова обернувшийся Лю Цингэ положил правую руку на стол, словно ограждая их от иных посетителей, постучал пальцами, вновь бросил какой-то смущённо-напряжённый взгляд на всех вокруг, мельком на Шэнь Цзю и тут же — раз! В сторону! И тут же посмотрел исподволь, но, заметив, что его спалили, молниеносно отвёл шальные глаза.       Снова на Шэнь Цзю, на его руки, на лицо, и опять — в сторону!       Мозолистые пальцы забарабанили по столешнице.       Это уже начинало напрягать. «Точно ничего не беспокоило. Мало ли». — Этот Шэнь чувствует себя не очень хорошо, — решил соскочить с любой возможности обвинений Шэнь Цзю, осознавая, что Лю Цингэ что-то заподозрил. — Вчера утомился на прогулке, и потому сон был глубок и долог.       Вспомнивший о его «отравлении» Лю Цингэ едва не хлопнул себя по лбу со словами: «Точно, ты же… Тогда да, тебя бы не побеспокоили». — Шиди Лю, — «утоли любопытство» хотел было сказать Шэнь Цзю, но сформулировал мысль иначе, насколько возможно, избегая резких формулировок, словно при беседе с буйнопомешанным: — Этот шисюн тревожится. Что стряслось?       Выдохнув, словно перед прыжком, Лю Цингэ насупился и, даже не предупредив Шэнь Цзю, чтобы тот перестал пить только-только поднесённый к губам морс, выдал: «Ночью к нам залетела демоница-соблазнительница».       Поперхнувшийся Шэнь Цзю зажмурился, закашлялся! Вот тебе и получено новое достижение! Он с утра плохо глаза промыл или что?..       И вообще, что за лютая безграмотность: демоницы-соблазнительницы вызывают эротические сны и выпивают душевные силы, а после искажения ци, что на самом деле имело место быть, пусть его своевременно и удалось купировать, заклинатели никогда не помнят своих видений! Все помнят, что видели нечто, но в памяти оно никогда не сохраняется.       Не став пенять шиди на недостаток знаний по демонологии, Шэнь Цзю покачал головой и, сделав серьёзное лицо, уточнил: — Ужасно. Что именно она сотворила?       Как-то смущённо взглянув на него, запунцовевший Лю Цингэ провёл рукой по волосам и потёр затылок — Шэнь Цзю уже заметил, что он так делает, когда нервничает, — после чего пересел поудобней и с каменным выражением лица убил его словами: «Видимо, она хотела выпить мою жизненную силу. Бесстыдно оседлала, обнажила, дерзко приняла твой облик и коварно проникла во сны».       Весьма… Интригующе.       Иных цензурных слов на ум не приходило.       Особенно «демонице-соблазнительнице» пришлись по духу эпитеты: «бесстыдно, дерзко, коварно» — прям ух! Ух, стоило Шэнь Цзю позаламывать себе руки, а не искать позу удобную — глядишь, не узнал бы столько всего интересного. Причём пункт с оседланием и раздеванием он помнит за собой, пусть никогда в нём и не признается, но вот последнее заявление настораживает.       И рубаха, как так-то?! Он забыл её застегнуть?       Взяв всю волю в кулак, мечущийся между желанием расхохотаться, выругаться, прикончить кое-кого на месте и убежать от него прочь Шэнь Цзю через силу изобразил на своём лице лёгкое беспокойство и заботливо уточнил: — Что именно тебе приснилось, шиди Лю?       Шиди Лю замялся. Ковырнул палочкой для еды по столешнице. Взглянул в окно. Снова уставился в столешницу и снова её многозначительно ковырнул со словами: «Да так. Всякое».       Всякое бесстыдное, дерзкое и коварное — он понял, нет, ну так не пойдёт!       Шэнь Цзю уже настроился на занимательную порно-историю с самим собой в главной роли, он всё ещё достаточно спокоен и раскрепощён, чтобы не устроить столкновение чужого головного мозга, не защищённого черепом, со стеной, поэтому: — Шиди, — начал Шэнь Цзю самозабвенно и упоённо нести отсебятину и лютый бред на правах авторитетного демонолога: — Демоницы-соблазнительницы могут повредить внутренние органы. Да-да. По тому, что именно снилось, каким ласкам предавала тебя демоница, можно понять, какой орган травмирован.       Дай хоть намёк, он же иначе рядом спокойно находиться не сможет!       Лю Цингэ погрузился в раздумья. Положил руку на живот. И дал ответ: «У меня многочисленные повреждения внутренних органов».       Убейте его кто-нибудь.       Нет, не Шэнь Цзю, а придурка перед ним! Вроде же не адепт Ваньцзянь, целибат нести не обязан, так какого гуя?! Нет, он этого не знает, нет, никаких попыток в совместное совершенствование больше — всё, завязали! Хотя нет.       Стоит уточнить один момент. — Шиди Лю, я не сомневаюсь в том, что и эта демоница не навредила тебе всерьёз и улетала прочь в страхе, — иначе Шэнь Цзю с ним больше в одном номере на ночь не останется: — Но ответь, почему она приняла именно мой облик?       Не задумывающийся об этом до сего момента Лю Цингэ так и замер.       Делая круговые движения руками от себя, Бог Войны явно пытался таким образом вытянуть из себя ответ, словно волшебного карпа, но тот никак не шёл. Шэнь Цзю ласково-ласково улыбался, Лю Цингэ отчаянно пытался найти внутри себя то, что можно выдать за логичное обоснование, пока наконец его лицо не просветлело.       С умным видом постучав указательным пальцем по виску, Лю Цингэ произнёс: «Я всё понял».       Что ты понял? «Она не знала, чей облик принять, и близко был только ты. Главное, знай. Столь недостойные мысли — не более чем происки коварной демоницы».       Не было. Никакой. Демоницы.       И главное, глаза честные-честные! Ну как таким не поверить?       Не удивительно, что одной из великих загадок хребта Цанцюн было: «Импотент ли молодой мастер Лю?»       Может, и не импотент, просто вкусы своеобразные и интересы далеки от общепринятых. Шэнь Цзю даже не удивится, если окажется, что Лю Цингэ, вся жизнь которого протекала в боях, сам не понял этого.       Обрезание рукава, чтобы не потревожить сон возлюбленного, не было ни чем-то греховным, ни позорным, ни даже удивительным среди заклинателей, равно как и среди благородного сословия.       Летописцы всегда отмечали, что аристократы и чиновники отдают дань потокам южного ветра. Причина зачастую крылась в том, что любовник — это не только красивое лицо и тело, но и друг, и образованный собеседник, и советчик, в отличие от женщины, чья добродетель — уже в отсутствии талантов. В последние три века ситуация изменилась, но всё же тех, кто предпочитал юношей, оставалось более чем достаточно.       Именно поэтому подростково-профессиональный гомосексуализм почитался своеобразным элитарным и дорогостоящим удовольствием.       Порой родители-бедняки продавали своих малолетних сыновей многочисленным «коммивояжёрам» публичных домов, а нередко мальчиков просто крали. Иных смазливых сирот подбирали на улицах. Затем через одного или нескольких посредников мальчики попадали в свои специализированные публичные дома, где всё детство подобающе воспитывались и обучались, а в отрочестве и юности работали.       Век цветочных юношей был ещё более кратким, чем их сестриц: они часто погибали от яда тополя и сливы, что особенно легко передавался при прогулках в заднем саду. Кроме того, девушки в отдельных случаях вплоть до тридцати лет могли работать — как Нефритовая Луна, которой было аж двадцать семь, — а вот юноши выходили из цены сразу, как только у них заканчивался пубертат, то есть годам к восемнадцати. Поэтому в цветочных кварталах их недокармливали: так молодой организм развивался медленней, рост оставался невысоким, телосложение — субтильным, появлялась утончённая болезненность, хрупкость и чувственность.       Видящий себя в зеркале каждый день Шэнь Цзю осознавал: не вступи он на стезю самосовершенствования, мог бы работать «по второй специальности» — первой было профессиональное попрошайничество — лет до двадцати пяти.       Сейчас же стало ясно, что из цены он не выйдет никогда.       И цена на него — заоблачная.       Самого сяо Цзю начали безуспешно учить ублажать мужчин ещё работорговцы, периодически пытающиеся сбагрить его сутенёрам, но тех смущала душевная болезнь и припадки пускай даже миловидного мальца. Целенаправленно его образованием занялся Цю Цзяньло.       Благо, своим дружкам он позволял давать только в рот, а сам ничем не болел — какое счастье! В постели с ним сяо Цзю за три года не подхватил ничего, кроме фобии.       Поэтому влечение к мужчинам не считалось чем-то противоестественным — это рассматривалось исключительно как дело вкуса.       С заклинателями всё оказывалось несколько сложнее.       Это была закрытая каста, женщин в ней — единицы, а юноши, дни напролёт находящиеся рядом друг с другом, были полны бурлящей энергии и любовных томлений. Нередко их чувства направлялись на своих же шисюнов и шиди. Даосские каноны не то чтобы не одобряли однополые связи — они считали, что самосовершенствование и здоровье человека должны находиться вне сексуальных утех вообще.       Не важно, с кем происходит соитие. Совместное совершенствование — это вообще про другое. Его цель — обмен инь-ян для энергетического баланса путём достижения плотского удовольствия, а не получение оного удовольствия для потехи.       После сегодняшней показательной ночи и утра Шэнь Цзю прекрасно осознавал, что в его случае, если старейшина Ван не придумает что-нибудь, совместное совершенствование станет не вопросом выбора, а жизненной необходимостью, что нужно искать партнёра, вот только Шэнь Цзю ни с кем не хотел коннектиться никоим образом!       У него не было ни малейшего желания, чтобы в его «разъём» вставляли чей-то «штекер». Особенно если в процессе окажется, что тот другого расширения: остаться с раздолбанным «гнездом» — такая себе перспектива.       Вон, ночью они с Лю Цингэ — ладно, он с Лю Цингэ — прекрасно обменялись энергией беспроводным путём. Передача энергии через средний даньтянь и вполовину не столь результативна, как через нижний, но ведь ему много и не надо, а значит, кабельное соединение, пусть даже с переходником-лубрикантом, необязательно! Wi-Fi никто не отменял, в конце концов, в каком веке они живут?!       Споткнувшись на этой мысли и вспомнив, какой на дворе век, Шэнь Цзю тоскливо вздохнул.       Вновь взглянув на Лю Цингэ, который после своего последнего заявления, так и оставшегося без ответа, нервозно и ловко крутил палочку для еды между пальцами, Шэнь Цзю горестно выдохнул и, поймав взгляд серых глаз, сначала растянул губы, словно для улыбки, а следом сложил их бантиком, произнося: — Шиди Лю, — тот показал, что внимательно слушает. — У твоего шисюна нет сомнений в твоей честности и благородстве. Демоницы-соблазнительницы и правда полны коварства, я рад, что ты сумел оказать достойное сопротивление. Уверен, твоё само-со-вер… золотое ядро уже исцелило тебя.       Прислушавшийся к своим ощущениям Лю Цингэ неуверенно кивнул — да что тебе снилось, раз ты в своей регенерации не уверен?! — и позвал подавальщицу, которая как раз принесла переделанную кашу.       Ну, хоть что-то.       Выслушав уже знакомый Шэнь Цзю перечень и перекривившись при одном упоминании морепродуктов, Лю Цингэ попросил: «Мне свиные ножки…»       Как тут не удержавшийся Шэнь Цзю, которому рис в горло не лез, в последний миг «опомнился», отложил палочки и из чистой вредности заботливо спросил у своего пострадавшего от происков коварной демоницы шиди: — Постой. Она случайно не касалась твоей груди?       Тут же напрягшийся Лю Цингэ подтвердил: «Касалась». — Значит, тебе нельзя мяса, — скорбно поведал опытный демонолог-диетолог.       Ещё не догадываясь о масштабах отмщения, Лю Цингэ простосердечно и доверчиво спросил у едва не улыбающегося от тихого злорадства Шэнь Цзю: «А что тогда можно». — Морепродукты.