Беззвучный режим

      Ночь прошла без сна.       Лёжа в постели, Шэнь Цинцю завистливо глядел на мирно дрыхнущего Хэ Сина и вспоминал бессонные будни на миссии в Фуцзяни. Он не мог сомкнуть глаз ночью, ибо практически везде им приходилось делить одну комнату с Лю Цингэ, пускай тот как ложился в кровать в позе солдатика, так в ней же и просыпался, даже не ворочаясь. Не мог он подремать и днём из-за преследующих его в каждом городе воспоминаний, призраков прошлого, обращающихся им, сяо Цзю, стоящим то тут, то там на коленях с битой плошкой рядом и со слезами вымаливающим милостыню. Шэнь Цинцю отворачивался, а то и залезал в повозку, отбрыкиваясь от любых попыток сокомандников его разговорить, реагируя откровенно неадекватно, но будучи не в силах держать себя в руках.       Как назло, именно ему в половине случаев приходилось выступать переводчиком: фуцзянский диалект был для него практически родным, именно на нём сяо Цзю учили говорить, хотя это не понял даже Ван Илян из-за отсутствия в речи тонов и неправильного произношения половины звуков. Хотя сейчас Шэнь Цинцю догадывался, что часть его «неправильных» звуков были диалектными, но кому он в этом признается?       Благодаря соседству Янчжоу и Фуцзяни Лю Цингэ мог общаться с мирянами на родном диалекте, но вот Ци Цинци распознавала одно слово из пяти, о значении каждого третьего догадывалась, но вступить в беседу не могла, образно ограничиваясь типичным для заклинателей: «Кто вас обижать» и «Где жить то, что мы должны убивать» — получая в ответ аналогичное: «Зверь большой воровать детей» и «Оно жить в горы и проходить ночь», если диалог состоялся в деревне, и получая письменный ответ в городе. К счастью, иероглифика во всей Поднебесной была едина.       Прежде в Фуцзяни находилось две своих заклинательских школы, но одну уничтожили в ходе войны, а вторая не справлялась с нагрузкой, собственно, из-за чего и просила Цанцюншань оказать поддержку. Почему жребий ехать сюда пал именно Шэнь Цзю, оставалось для того мрачной загадкой судьбы.       На пути обратно, мимо лежащего в руинах уезда, где прежде жило семейство Цю, он проехал с закрытыми глазами и глубоко дыша. На каждой остановке чудилось, что его узнали редкие путники и потребовали прервать путь, за каждым поворотом казалось, что вот сейчас! Вот-вот сейчас! Сейчас его, беглого, взашей вытолкают из повозки, вытряхнут из заклинательских одежд, на глазах у ошеломлённых попутчиков накинут на шею верёвку и поволокут в магистрат. За побег от хозяев, за поджог архива, за убийство чиновника!.. За обман.       Тошнило, мутило, признаки больного воображения не давали дышать, отчего Шэнь Цзю едва не упал в обморок, забившись в самый тёмный угол повозки. Первым это заметивший Хэ Син изрядно заволновался и отдал свою порцию лекарств от отравления: пришлось сказать, что укусила змея на последнем привале, а он отвык обращать на них внимание, за что и поплатился. Кажется, после этого разговор переключился на сугубую важность иммунитета к ядам. Последним Шэнь Цзю мог гордиться: спасибо раннему детству в болотном краю, кишащем змеями.       Потом все заговорили, кто чем болел в детстве: Шэнь Цзю мог рассказать многое, не зря в личном деле больше половины занимала медкарта, но в итоге нехотя вспомнил, как едва не подох от малярии. Хэ Син оказался тем самым дитём, что начинал сопливить от сквозняка, Ци Цинци тоже заставила родителей побегать на Цяньцао, но абсолютным лидером был признан Лю Цингэ, который пускай и не болел, но всё детство проходил в перевязках, с фингалами под обоими глазами и разбитыми губами — по крайней мере Хэ Син пламенно уверял, что так всё и было, а Лю Цингэ не слишком отпирался, буркнув что-то ещё про трижды сломанный нос. Рассказ о том, как он сиганул с тарзанки в бурлящую Янцзы и приземлился боком чётко на торчащую в воде железяку, тут же получив веслом проплывающей мимо джонки по голове, особенно запомнился.       Говорят, мужчина — это случайно выживший мальчик. Вот эта фраза точно была придумана о Лю Цингэ.       Ци Цинци к случаю вспомнила, как вообразила себя поварихой и, набодяжив мамины духи с отварами и снадобьями, преподнесла получившийся прохладительный напиток окончившим тренировкам адептам и ученикам Байчжань. Сильнейшее воинское подразделение Цанцюн было выведено из строя моментально, окупировав пик Цаньцао, точно взятую измором крепость, а тот ещё неделю слал запросы о помощи на Цзуйсянь. Вернувшемуся на обезлюдевший пик отцу «повариха» храбро заявила, что победила всех учеников и адептов и готова сразиться с лордом Байчжань за его титул. Вскоре она лежала в одной палате с болезными, а рядом баюкал сотрясение мозга сам лорд Байчжань, додумавшийся пусть не на полном серьёзе, но драться с тогда шестилетней дочерью и поделом получивший в котелок от своей жены.       Лёжа теперь в общежитии и вспоминая чужие откровения, Шэнь Цинцю задремал перед рассветом, но, едва лишь горизонт просветлел, потянулся к тетради, где был расписан первый урок, который он собирался провести, буквально по репликам. Отсидев утреннюю медитацию и едва не доведя самого себя до проблем с ци, он добился того, что Ван Илян прогнал его взашей под благовидным предлогом подготовки к занятию с детьми.       Не видя вокруг никого, Шэнь Цинцю вскоре дошёл до горного обрыва, где располагалась крутая лестница. Игнорируя перила, он легко сбежал вниз на учебный ярус.       Слегка потряхивало.       Несмотря на то, что первое занятие младших учеников — это прерогатива горного лорда, старейшина Ван решил, что в соблюдении традиции нет необходимости с учётом скорой смены власти. До сих пор стараясь излишне глубоко не погружаться в размышления о том, как жизнь так повернулась, что он из беглого раба готовится стать горным лордом второго по значимости пика величайшей школы заклинателей, Шэнь Цинцю предпочёл сосредоточиться на том, что ему предстоит рассказывать и как преподнести информацию так, чтобы ей вняли и сыночки богачей, которые привезли с собой целые лари с вещами, ныне стоящие в хранилище, и бедные ребята, которым вчера из волос до середины ночи вычёсывали вшей, сгоняли в купальни, где заставляли натираться до скрипа и красноты, после чего выдали форму пика, сжигая их старые тряпки.       Из-за того, что все учебные залы на Цинцзин были маленькими, рассчитанными на группы не больше десяти человек, а число младших учеников и подготовишек сегодня переваливало за тридцать, занятие должно было проходить во вчерашнем павильоне Четырёх сокровищ.       Остановившись у поручней лестницы и наблюдая за тем, как Цяо Мянь в силу обязанностей старшей ученицы ведёт на занятие явно невыспавшихся в общей спальне детей, Шэнь Цзю дал им пройти вперёд, распознавая, кто есть кто. Вчера это было легко сделать, однако, даже одетые одинаково, дети различались в том, с помощью чего на Цанцюн проще всего можно было узнать благосостояние заклинателя в миру:       Алмазы, сапфиры, рубины и изумруды, кои ценились в западном краю за горами Куньлунь, не прижились в Поднебесной и считались пусть и не бросовыми камнями, но особой ценности не имели, валяясь на прилавках вперемешку с иными поделочными камнями, как то бирюза и малахит. К тому же огранка самоцветов считалась неприемлемой, использовались только шлифованные камни — кабошоны — а так ни алмазы, ни рубины не выглядели хоть сколько-нибудь привлекательно.       Иное дело — нефрит.       Бесценные перья зимородка. Рог носорога и слоновая кость, черепашьи панцири, кораллы! Жемчуг!       Вот что ценно. Что могут себе позволить носить лишь самые прославленные заклинатели, учёные, занимавшие высшую ступень среди сословий, высшее чиновничество и императорский двор. Едва лишь заклинатель накапливал достаточно денег, как он тратил их на покупку украшения из нефрита — обычно поясной подвески.       И потому нефрит и жемчуг среди многочисленных украшений Ся Фэй и Хэ Сина, равно как и деревянный гребень с бархатными цветами, где тычинки были выполнены из бирюзы, в повседневной причёске Цяо Мянь говорили лучше любых слов.       Волосы младших учениц и подготовишек, входящих в павильон, были убраны поднявшейся ни свет ни заря Цяо Мянь в традиционные девичьи рожки. У небогатых девочек их крепили атласные зелёные ленты, выданные вместе с формой, у некоторых в ушах качались бронзовые и медные серьги, тогда как у Лю Минъянь рожки обвивали нити жемчуга, сбоку красовалась шёлковая орхидея в цвет вуали, а в ушах висели жемчужинки-серёжки. На поясах всех троих младших учеников красовались дорогие подвески, у нескольких подготовишек тоже было чем похвастаться.       Подождав, пока все дети не войдут в павильон, Шэнь Цинцю продолжил спуск. Прохладный осенний ветер остужал голову.       Вдох!..       Выдох…       Это просто занятие для детей, а не экзамен на старшего адепта перед горными лордами. Тот будет позже, старейшина Ван выгадал ему время на отдых и подготовку, а сейчас — вперёд.       Шаг, шаг, шаг. Развести резные двери.       Перед глазами всё равно вспыхнули обшарпанные парты, обклеенные закаменевшей жвачкой и изрисованные ручкой, грязная меловая доска, линолеум, имитирующий ламинат, и головастики, орущие во все свои крепкие глотки. Ты заходишь и с порога пытаешься их перекричать, вопя на пределе мощности лёгких: — Тишина в классе!!!       Вместо этого, стоило лишь Шэнь Цинцю приподнять подол одежд и вступить в павильон, как переговаривающиеся или разглядывающие всё вокруг дети торопливо подбежали к своим местам, потолкали друг друга и, приветствуя его, поклонились. Губы у всех были плотно сомкнуты — молчат, значит. Хорошо. Всё хорошо — надо просто спрятать руки под рукава, пока дрожь бить не перестанет.       Шэнь Цинцю остановился возле широкого холста, который висел рядом с низким учительским столиком, и повернулся к… аудитории. В первом ряду расположилось четверо младших учеников с киноварными точками на лбу, как символ стремления к светочу знания. Среди них внимание привлекала Лю Минъянь. Как с ней общаться, оставалось загадкой.       За ними в четыре ряда стояли подготовишки в серо-зелёных ханьфу и дасюшэнах с узкими рукавами без каких-либо украшений. Дикий шёлк-чесуча, плотный и грубый — а какой ещё давать детям, которые на первом же занятии по каллиграфии изгваздают рукава в туши, а на боевых дисциплинах — в земле и траве?       Стоящий перед ними в светло-зелёных одеяниях из тончайшего шёлка, с вышивкой серебром и драгоценным пером зимородка, старший адепт пика Цинцзин обмахнулся расписанным веером и неспешно произнёс: — Всем вам должно быть известно, кто я. Кто вы такие, я узнаю позже, если появится повод, — что моментально вызвало удивление у детей, а у некоторых потрясение и даже обиду.       Один из ребят постарше, лопоухий и довольно невзрачный, шагнул вперёд, по-детски капризно дёрнул губой и, заставив себя согнуть хребет, спросил: «Разве то, что мы теперь ученики вашего пика, недостаточный повод. Как вы сможете учить нас, даже не зная, кто мы такие».       Взглянув на ушастого, Шэнь Цинцю спокойно ответил: — Не печалься, что люди не знают тебя. Печалься, что ещё не проявил свои способности, — окинув всех детей взглядом, он добавил: — Я дам каждому из вас возможность доказать, что мне стоит знать ваше имя, а не только факт вашего существования и пребывания на пике Цинцзин.       С этими словами обойдя стол и опустившись на циновку, он дозволил: — Садись.       Выпятивший губу… Мин Фань — всё же имена четверых младших учеников он запомнил — с видом оскорблённой невинности сел на место. Поначалу продолжив корчить рожу, под немигающим и холодным взглядом Шэнь Цинцю он всё же струхнул и сделал лицо попроще. Переставший на него смотреть старший адепт не мог ручаться, но что-то ему подсказывало — в павильоне стояла глухая тишина.       Одним движением распахнув веер, отчего некоторые дети подпрыгнули, он начал речь: — Этот молодой мастер предполагает, что вам уже известно о моей глухоте, — кто-то из детей неловко закивал, кто-то явно только что узнал об этом, выпялив глаза, но рта открывать никто не смел, — и в силу этого факта у наших занятий будет определённая специфика. Говорить вы будете исключительно с моего прямого разрешения, групповые ответы не поощряются, привлекать внимание прикосновениями ко мне запрещается, — обмахиваясь веером и оглядывая детей, он пояснил должный возникнуть вопрос: — Хотите высказаться, поднимайте руку, хотите обратиться вне учебного занятия, подходите спереди. Если нет возможности для этого, если я стою к вам боком или спиной, читаю или пишу и не замечаю вас, помашите рукой, топните по деревянному полу, несильно ударьте по столу рядом или заставьте свет моргать.       Появился закономерный вопрос: «В чём смысл». — Я почувствую вибрацию или замечу изменение света, — пояснил он и нехотя расщедрился: — Если я всё равно вас не замечаю, можете один раз аккуратно дёрнуть меня за край рукава.       Посчитав ответ достаточным и тему исчерпанной, Шэнь Цинцю отложил веер. Обведя немигающим взглядом замерших в одной позе, как перед удавом, детей, он задал кэрролловский вопрос: — Что общего у чёрного круга, неба и козырька тиары императора?       Пришибленные дети заозирались друг на друга. Ответа ожидаемо не знал никто, равно как и причину подобного вопроса.       Заметив робкие попытки пообщаться с соседом и спросить, знает ли он ответ, но не дождавшись явных предположений, Шэнь Цинцю коротко бросил: — Ян.       В руки скользнула кисть. Миг, и на холсте оказался запечатлён соответствующий иероглиф, а рядом — изогнутая чёрная капля с белой серединкой. Повернувшись к детям, Шэнь Цинцю пояснил: — Сегодня у нас вводное занятие. Мы с вами изучим ключевое понятие даосизма, из которого исходит всё, начиная с того, какие краски вы можете использовать на своих живописях, и заканчивая ролью императора в мироздании, а также как это связано с духовной энергией, заклинательством и достижением бессмертия.       Дорисовав к чёрной капле белую, Шэнь Цинцю дал результату определение: — Перед вами Мистический Абсолют. Однако непосвящённым он может быть известен под данным символом инь и ян. Каждый из вас, должно быть, слышал о Восьми триграммах…       Дети яростно, но преждевременно закивали. — …И осознаёт, что Восемь триграмм — это основа системы мироздания и объяснение всего сущего, мировое космическое предельное натяжение и равновесие, абсолютный потенциал.       Как оказалось, дети это не осознавали.       Судя по боязливо округлённым глазёнкам, они уже пожалели, что пришли на Цинцзин. Что ж, у них будет ещё много поводов в этом убедиться.       Мысленно усмехнувшись, но внешне оставшись бесстрастным, Шэнь Цинцю начертал на полотне сверху три непрерывные линии, снизу — три прерывистые, справа две прерывистые линии по бокам с непрерывной внутри, а слева — наоборот.       Повернувшись к пока что ничего не понимающим ученикам, которые тянули шеи с задних рядов, он начал издалека: — В начале мира жил император Фуси. Однажды он медитировал на берегу реки и увидал, что из воды выходит лошадь.       Осознавая всю упоротость легенды о сотворении мира, но будучи вынужденным рассказывать её всерьёз, Шэнь Цинцю торжественно продолжил: — Чем дольше Фуси смотрел на лошадь, тем яснее понимал, что на самом деле она дракон, кто смеётся? — с холодом заметил он вспышку веселья на задних партах, что тут же унялась, стоило ему обратить на весельчаков внимание. — Глядя на неё, Фуси понял, что лошадь-дракон прибыла из созвездия Дракона, его далёкой родины, а он сам не человек, а драконид. С тех самых времён император — Дракон и Сын Неба, а правит он Поднебесной.       Завладев вниманием развесившей уши детворы, часть которой поставила локти на стол и подпёрла подбородки, как перед уличным сказителем, Шэнь Цинцю продолжил урок, неспешно ходя по павильону, чтобы самому успокоиться, а заодно похлопываниями веера заставляя детей садиться правильно: — Трижды обойдя Фуси, лошадь-дракон уселась к нему спиной, на которой и значились восемь триграмм. Смотрите, — вернулся он к холсту и начал объяснять основу даосизма и стоящего на его столпах самосовершенствования: — Три верхние непрерывные линии означают Небо — абсолютную мужскую оплодотворяющую сущность, Ян, а три прерывистые линии внизу — абсолютную женскую поглощающую сущность, Землю — Инь. Инь и ян — это единство противоположностей. В заклинательстве вы чаще всего будете прибегать к началу ян, которое позволяет очищать души призраков и тела мертвецов от затаённой злобы, — зажёг он на ладони огонь ян-ци.       В воздух взлетела рука. — Говори, — с внутренним замиранием позволил Шэнь Цинцю одному из уже давно набирающихся смелости подготовишек подняться и обратиться с поспешным вопросом: «При чём здесь чёрный круг. При чём тиара императора, вы говорили в начале…» — Скоро поймёшь, а пока вспомни, я говорил прежде, что инь и ян — это единство противоположностей. Инь — это тьма, а Ян?.. «е-е-…» «Свет». «…вет». — Правильно, свет, — подтвердил Шэнь Цинцю и тут же напомнил не привыкшим детям: — Но ответ хором никогда не будет приветствоваться на моих занятиях, — и задал следующий наводящий вопрос: — Кто скажет, какого цвета свет?       На сей раз дети отвечали по очереди: «…белый». — Нет, — качнул он головой, и явно считавшие этот ответ верным дети затихли, пока не нашёлся ещё один с предположением: «Жёлтый». — Неверно. Ещё варианты, — предложил он, догадываясь, что большинство больше не догадается, но некоторые из ребят, которые вышли из богатых семей, явно знали, чего он добивается, однако Шэнь Цинцю их руки пока что пропускал, давая возможность высказаться другим: «Золото» — Нет. «Синий». — Близко к смежной теме, но не то, — и наконец, когда среди ребят из низшего сословия поднятых рук не осталось, дал возможность ответить одному из принятых в младшие ученики мальчиков девяти лет. — Говори.       Явно начавший получать хорошее домашнее образование, а потому с лёгкой скукой слушающий основы основ, он не без гримасничанья ответил: «Чёрный». — Верно, — подтвердил Шэнь Цинцю и под удивлёнными взглядами не понимающих логики простых детей разъяснил: — Наивысшая концентрация света, результат его полного поглощения чёрного цвета. Именно поэтому чёрный цвет — цвет света и Неба. Именно поэтому все классические заклинания запечатлеваются на талисманах чёрной тушью, а сердцевины артефактов круглой формы, ведь началу ян присуща круглая форма. Небо подобно кругу, оно безначально и бесконечно. Именно поэтому чёрный круг — это символ Неба как высшей сущности, в то время как синий круг — это символ оплодотворяющей сущности.       Иначе говоря, мужское и божественное оплодотворение. Потенция — однако говорить о ней с детьми было рано.       Прекрасно отдавая себе отчёт в том, что большую часть его слов дети до конца не поймут, но хотя бы проникнутся, Шэнь Цинцю следил за их собранностью и пояснил: — Я хочу, чтобы вы поняли: каждой триграмме, которые вы сегодня изучите, присущи имя, образ и понятие, цвет, форма и число. Эти наглядные, геометризированные символы, охватывающие любые аспекты действительности. Они не присвоены произвольно, но объективно соответствуют природе помимо нашего сознания. Они естественны и оттого просты для осознания и запоминания.       И пока кивающие болванчиками дети переваривали услышанную конструкцию, подумывающий о том, чтобы упростить лекционную лексику Шэнь Цинцю дал возможность уложить всё в головы по полочкам и с надеждой, что ни у кого не случилось несварение или заворот кишок, читай мозгов, вздохнул. Коснулся веером губ. Окинул отчего-то застыдившихся детей взглядом и продолжил пояснять уже на пальцах: — Мы уже узнали цвет, форму и триграмму Ян. Осталось узнать его число. Кто знает?       Было видно, что некоторые дети догадываются или знают ответ, но так как никто его не озвучил, Шэнь Цинцю сказал сам: — Это число Бога во всех религиях мира. Число три, — после чего распорядился: — Берём кисти и зарисовываем.       Заметив движение губ какого-то перепугавшегося подготовишки, буквально вскочившего со своего места, Шэнь Цинцю был вынужден наблюдать за тем, как от дёрганья перевернулся низкий столик с бумагой и мальчишка бросился его судорожно поднимать, дрожащими руками раскладывая кисти, бумагу и коробочку с сухой тушью, сжимаясь под начавшими шептать друг другу на ухо одноклассниками, пока, наконец, пламенея ушами, не встал и, изминая рукава, не промямлил: «Пи…ть не …ею…»       Шэнь Цинцю неодобрительно постучал черенком веера по ладони. От его реакции и под взглядами одноклассников мальчишка и вовсе задёргал носом. Не желая видеть слёзы на своём первом занятии, он произнёс: — Разве я сказал писать? Я сказал: «берем кисти и зарисовываем». Сейчас объясню, что нужно делать. А ты утрись платком, а не рукавом, — приказал он продолжившему разводить сырость мальчишке и пояснил: — Платок должен быть в кармане рукава.       Заметно повеселевшие после небольшого происшествия дети принялись увлечённо растирать тушь, пока заранее предупредивший облегчённо выдохнувшую Цяо Мянь о том, что готовая тушь ему не потребуется и теперь ходящий между столиками Шэнь Цинцю объяснял: — В тушечницах растирают твердую тушь, добавляя понемногу воду. Сначала нужно капнуть немного воды внутрь и растереть кончик столбика туши кругообразными движениями.       Ходя между рядами и проверяя, как дети старательно растирают крупные столбики туши, скрупулёзно или наоборот щедрой рукой подливая воду и пробуя тушь на готовность, оставляя на бумаге кляксы, он продолжал импровизированную перемену: — Продолжайте растирать, пока тушь не впитает необходимое количество воды. Тушь на тушечнице всегда должна быть очень густой и чёрной. Тушечницы бывают сланцевыми или из камня, который должен быть достаточно твёрдой породы и мелкозернистый — всегда обращайте на это внимание.       Заметив, что начавшие за его спиной переговариваться и пересмеиваться дети заметно расслабились, Шэнь Цинцю проследил за тем, чтобы каждый их них срисовал с холста четыре из восьми триграмм, а затем чёрные и синие круги, больше напоминающие овалы или амёбы, после чего вернулся за свой стол.       Черенок веера трижды медленно ударился о столешницу — с каждым разом всё тяжелее, а значит — громче.       Повернувшиеся к нему дети перестали раскрывать рты и, вновь приняв благонравные и около-благонравные позы, показали свою готовность слушать дальше.       Вернувшись к занятию, он наконец дал ответ на заданный в самом начале занятия вопрос: — Кто вспомнит, как я назвал синий круг? «Оплодотворение». — Именно, — подтвердил Шэнь Цинцю и, взглянув в окно, ответил на свой вопрос в начале занятия: — Почему с тиар императоров свисают нити с бусинами? Эти нити — аллегория дождя, что связует небо и землю. Император, являясь Сыном Неба, оплодотворяет всё сущее на земле. Земля… Какие цвет, форма и число характеризуют её? Какого земля цвета, какого цвета лица тех, кто работает на земле?       Разбираясь с тем, что цветом земли является жёлтый и красный, его числом четвёрка по сторонам света, количеству сезонов и времени суток на земле, а фигурой — квадрат, Шэнь Цинцю следил за увлечённо рисующими подготовишками, упомянул о талисманах Сяньшу, пишущихся красной кисточкой, — что было достаточно пикантно и в духе бессмертных красавиц, — когда их занятие решил посетить лорд Цинцзин. Понаблюдав за происходящим в павильоне и послушав его сбившуюся на краткий миг лекцию, Ван Илян уже хотел было уйти, когда Шэнь Цинцю дошёл до момента: — Правая триграмма — вертикальная. Две прерывистые линии по бокам с непрерывной внутри. Это свет, рассекающий тьму. Иначе — восход солнца, восток, новое начало жизни.       Указав в левый угол, он продолжил: — Левая триграмма не только необходимая в круге равновесия, но, возможно, наиглавнейшая. Это сочетание двух светлых непрерывных и одной прерывистой линий. Иначе — тень внутри света: тьма, рассекающая свет. Иначе — запад, уход в противоположность восхождению солнца… «Смерть». — Нет, — покачал головой Шэнь Цинцю в ответ на реплику.       Глядя в глаза Ван Иляну, он со спокойной задумчивостью изрёк: — Мы не говорим — смерть. Смерти нет. Есть погружение в безвременность и бесформенность небытия для возвращения вновь в иной обретённой форме.       Повернувшись к старейшине Вану спиной, чтобы унять одну весёлую компанию болтунов, пользующихся каждым его поворотом к ним спиной, Шэнь Цинцю предложил: — А теперь вспомним о тиаре императора. Что она собой представляет? У неё круглое основание и козырёк. Сверху козырёк чёрный в цвет Неба, как высшего начала, снизу жёлтого — как символ земли. С козырька свисают нити дождя, символизирующие силу Сына Неба. А теперь самый сложный вопрос. Если единение земли и неба символизирует число их смешения, то какие ему соответствуют понятие, цвет и число?       Пока одни дети обдумывали вопрос, то и дело косясь на веселящуюся в углу зала компанию, уже получившую достаточно замечаний, но никак не желающую угомониться, Шэнь Цинцю обратился к одному из заскучавших учеников, который прежде внимательно слушал, но сейчас рассеянно смотрел в окно. — Каков твой ответ?       Перепугавшийся мальчик, который не ждал, что к нему обратятся лично, продолжил сидеть. — Ну? — вновь позвал его Шэнь Цинцю и добился робкого: «Семёрка». — Семёрка была бы, если бы Небо и Земля дружили, но они — супруги, — не согласился Шэнь Цинцю и, поправив в свитке одного из подготовишек неверно изображённый иероглиф, заметил недовольство тех, кому мешали чужие разговоры. — Пожените их. Взгляните, что родится в их союзе? Кто знает арифметику? «Двенадцать». — Верно, — кратко ответил он, пока кто-то рисовал в ряд двенадцать палочек, не зная письменных иероглифов.       Раздражение на срывающих урок малолеток медленно закипало, разъедало кислотой, желание дать им как следует веером по голове боролось с мыслью о том, что это дети знатных родов и не ему поднимать на них руку. Уже осознав, что чувство стыда им неведомо, он в последний раз ограничился устным замечанием и пошёл дальше: — Число жизни — двенадцать, и нитей, свисающих с тиары императора, всегда должно быть двенадцать. Остались понятие и цвет.       Взяв кисть, Шэнь Цинцю нарисовал из смешения красок хрупкий росток с двумя листиками, что словно родился из жёлтой земной тверди, окропленной синим дождём. — Из смешения жёлтой земли и синего неба рождается зелень. Рождается жизнь.       Подводя занятие к концу, но не успев рассказать всё, что хотел, из-за необходимости отвлекаться на вопросы дисциплины, молодой мастер Шэнь повернулся к аудитории, боковым зрением заметив, кто перестал болтать, а кто всё время слушал его, и завершил занятие словами: — Именно на основе Восьми триграмм создаются все без исключения заклинания. Вы научитесь вплетать триграммы в вязи талисманов, запечатлевать их три, четыре или двенадцать раз, заключать в нужные формы и со временем научитесь читать назначения артефактов по тому, какие вязи на них запечатлены.       Те дети, чьим вниманием он ещё владел, то смотрели на него, то косились на не перестающего болтать Мин Фаня, вовсю веселящегося с несколькими соседями. Всё время старательно конспектирующая лекцию Лю Минъянь выглядела виноватой, словно то, что она сидела рядом с неугомонным мальчишкой, бросало тень и на неё.       Уже и так забрав часть времени отдыха, Шэнь Цинцю сообщил об окончании урока, и на вопрос самого старшего по возрасту из младших учеников, будет ли у них какое-нибудь задание к следующему занятию, задумался, что бы такого спросить у детей после первого занятия на пике Наук и искусств, а через пару мгновений позволил себе чуть улыбнуться: разум посетила занятная идея. — Создайте модель мироздания. На этом всё.       Пришибленные дети как сидели на коленях, так и остались сидеть, тогда как закончивший говорить по-хорошему Шэнь Цинцю потребовал: — Мин Фань, встань.       Реакции не последовало. — Мин Фань, ты глух? — холодно уточнил старший адепт, отчего иные младшие ученики заметно занервничали и перестали даже шевелиться.       Один лишь Мин Фань чхал на всех с высокой башни и продолжал шевелить губами, но уже даже сосед-слушатель толкнул его в спину, понуждая встать и исполнить приказ, но Мин Фань лишь дёрнул плечом и продолжил сидеть на своём месте со словами: «Почему я должен его слушаться. Он даже не слышит, о чём мы говорим». «Ну и пожалуйста, сиди, а я проблем не хочу…» «Да что он сделает. Ничего».       Ничего?       А правда! Почему он должен терпеть, какая глупость! Нелепость! Он, старший адепт, только сейчас осознал, что положение его младшего ученика пика в миру не столь уж важно. Хах…       В павильон, где разом понизилась температура от бесконтрольно выпущенной инь-ци, вошла почувствовавшая это Цяо Мянь. Вздрогнула и поёжилась. Быстро соображая, что сейчас произошло, она поклонилась Шэнь Цинцю, как старшему адепту, и, поднявшись, произнесла: «Молодой мастер, этот недостойный младший ученик чем-то прогневил вас». — Да.       Сжав в руке до побеления веер, отчего мальчишка надул трясущиеся от обиды и унижения губы, Шэнь Цинцю начал обмахиваться и явственно дрожащим — пусть думают, что от злости, — голосом произнёс: — Напомни, чем карается оскорбление старших братьев и сестёр?       Ещё больше посерьёзнев, Цяо Мянь изрекла: «Согласно Уголовным установлениям, в миру оскорбление старших братьев и сестёр карается тремя годами каторги».       Дети, начавшие проникаться происходящим и осознавать, что шутки и устные предупреждения кончились, сидели ни живы ни мертвы, даже Мин Фань нахмурился, а раздражённый, да что там! Откровенно злой от того, что какие-то недоумки решили воспользоваться его глухотой, Шэнь Цинцю холодно задал новый вопрос, пускай и знал на него ответ: — В таком случае, как карается оскорбление шисюна на пике Цинцзин?       В павильон Четырёх сокровищ вошло двое рослых адептов, а старшая ученица пика взмахнула рукавами и, сложив руки перед собой, дала ответ: «На Позорную площадь младшего ученика Мина. Остальные идут следом».       И первой вышла вон. Адепты схватили угрём извивающегося Мин Фаня под руки и поволокли из павильона, так что ноги упирающегося и разевающего в немом крике рот десятилетки тащились по полу, потом по грязной земле. Оставшиеся тридцать учеников вышли следом, позволяя Шэнь Цинцю захлопнуть створки резных дверей, так что пол дрогнул, а сжавшиеся дети разом ускорились.       Полы дасюшэна трепетали на ветру от стремительного шага, Сюя ударяла о бедро, настроение плескалось на нуле. Меньше всего ему хотелось завершать своё первое занятие на Позорной площади, но иначе явно никак.       Прекрасно. Пусть урок, который Шэнь Цинцю сейчас преподаст, его ученики запомнят на всю жизнь.       На вытоптанном участке земли, мимо которого он несколько раз проходил за эти три недели, стоял столб, рядом под навесом висели батоги и прутняк, хлысты, стоял мешок с горохом. Упирающегося и что-то словно кричащего Мин Фаня заставили встать на колени, содрали с него дасюшэн и ханьфу, оставив в одних нижних одеждах и сапогах. Ветер усиливался, пронизывал насквозь, дети сбились в кучки по краям площади под деревьями, в их глазах любопытство смешивалось с опаской и робостью, в то время как Шэнь Цинцю опустился в кресло, расположенное лицом к провинившемуся. Вокруг собирались зрители из числа адептов и старших учеников.       Тридцать ударов хлыстом и восемь часов на коленях рядом с главными воротами пика, а после выздоровления обязанность двойной рабочей нормы на месяц и годовое отсутствие выплат — такое наказание было вынесено Мин Фаню, и на его дохлую спину опустился первый тяжёлый удар.       Мальчишка тут же согнулся пополам и раззявил рот, попытался дёрнуться, но держали его крепко, а коснувшийся двумя пальцами стучащего виска Шэнь Цинцю обратился к иным младшим ученикам: — Так как вы уже опоздали на второе занятие, этот наследник лорда Цинцзин преподнесёт вам второй урок прямо здесь.       Открывая и закрывая второй рукой щёлкающий веер, Шэнь Цинцю пытался взять себя в руки, отчего веер щёлкал всё чаще и чаще.       Нужно успокоиться. Быстро закончить здесь и заняться чем-то другим, отвлечься, ему позволено, почитать, порисовать, он вправе, прыгнуть с головой в ледяную реку, одуматься, понять, что так нельзя!..       Так можно.       И пока сначала ломано поднимающегося, а потом уже безвольно распластавшегося на промерзающей осенней земле Мин Фаня били хлыстом уже по коже, что виднелась в прорехи начавшей открываться красными пятнами рубахи, начал: — Я хороший наездник и буду обучать вас верховой езде. Я разбираюсь в лошадях и разделяю их на четыре типа.       Плавно отвернув холодное лицо от вздрагивающего всем телом в миги ударов Мин Фаня на детей, Шэнь Цинцю обратил внимание на их реакцию: часть закрывали уши и жмурились, особенно девочки, мальчики держались пободрей, некоторые даже хмурились и с укором смотрели на провинившегося со словами «Сам нарвался» и «Так и надо». Раскрывая и складывая веер в одном ритме с плетью, он жёстко перечислил: — Первый тип лошади — самый тупой и упрямый, сколько её ни стеги, она всё равно не будет слушаться. Таких либо забивают до смерти, либо продают на мясобойню.       Одного мальчишку, стоило лишь хлысту раскроить кожу до мяса, замутило. Заметившая это адептка, пришедшая посмотреть, что происходит, взяла его за плечо и увела прочь, остальные дети продолжали смотреть и слушать слова Шэнь Цинцю: — Второй тип: лошадь слушается, но только после удара. Есть и третий тип. Это лошади, которых не нужно бить. Ты просто показываешь ей хлыст, и этого достаточно. Ещё существует четвёртый тип лошадей. Им достаточно и тени хлыста, знания о его существовании.       Первая часть наказания подошла к концу. Так и не сумевшего потерять сознание Мин Фаня, на чьём заплаканном и красном лице слёзы смешались с грязью и чьи глаза закатывались под веки, вновь поставили на колени, давая Шэнь Цинцю возможность завершить импровизированный урок: — Все вы знали о возможности понести наказание за проявление неуважения к своему старшему, — взглянул он на начавших понимать, к чему он клонит, детей и ловя взгляды адептов, как уважительные, так и несколько опасливые. — Однако большинству из вас хватило этого знания. Иные среди вас умолкли, стоило мне призвать их к порядку и «показать хлыст».       Болтуны, успевшие вовремя на занятии закрыть рот, сейчас были белее мела, а Шэнь Цинцю вновь глянул на провинившегося, которого буквально удерживали в сидячем положении: — Однако Мин Фаню потребовалось ощутить на себе тяжесть удара.       На последних словах Мин Фань начал заваливаться на бок. Его всего колотило. Да, новорожденный телёнок не боится тигра, но раз попавший ему в зубы, больше не повторит ошибки.       Холодно улыбнувшись, захлопнувший веер Шэнь Цинцю поймал его размытый взгляд и добавил: — Этот Шэнь уповает, что ему не придётся захлестать самых тупых упрямцев насмерть.       Взглянув на стоящую подле Цяо Мянь, он попросил её отвести младших на следующее занятие. Постепенно впечатлённые взрослые ученики и адепты расходились по делам, так что на Позорной площади остался лишь продолжающий задумчиво сидеть Шэнь Цинцю. Мелькнула коса. «Молодой мастер сейчас преподнёс урок младшему ученику Мину или всему пику Цинцзин».       Скривив губы в нервной улыбке, он поднял взгляд на Ци Паня. — Скажи, я правильно поступил? — сорвалось с губ. «Да».       Да…       На земле алела кровь. Удары, на которые не поскупились адепты, вышли сильными, Мин Фань ещё нескоро оправится от них — Шэнь Цинцю видел.       Видел.       И не видел реакции.       Сознание словно померкло, да, он был раздражён, взбешён, да, он желал поставить мальца на место, но!..       Он только что заставил избить человека.       Он заставил. Он. Бить хлыстом, как некогда били его самого! Унизительно! Болезненно! На людях!.. Он никогда прежде не доводил свои отношения с обитателями Цинцзин до конфликта, никогда даже не думал о возможности наказать кого-то, да и какое право он имел?!..       Какое право?       Сейчас все вокруг восприняли произошедшее как должное, смотрели осуждающе на Мин Фаня, а в сторону Шэнь Цинцю не бросили ни одного укоряющего взгляда. Наоборот, некоторые смотрели с одобрением, словно так и должно быть!       Догадка — жуткая, желанная — осенила сознание.       Потому что это и есть должное. Здесь и сейчас Шэнь Цинцю — господин.       Он имеет право карать и миловать. Имеет право бить — руками, веерами, хлыстом. И никто слова против не скажет, рта не раскроет!       У него. Есть. Право.       Вдох был глубоким до головокружения. Сердце стучало. Осознание пьянило и скручивало живот болезненно-сладкой судорогой, — он хотел иначе — его не осуждают, все осуждают того, кого он ударил, потому что власть, власть!.. И право.       Глядя на свои мелко дрожащие руки, сяо Цзю — Шэнь Цинцю — впервые в жизни ощущал в них силу безоговорочной власти. Рукоять плети обжигала ладонь, но лежала удобно и обманчиво привычно.       «Да», — ответил Ци Пань на вопрос о верности произошедшего, даже не раздумывая.       Смотря на единственного оставшегося рядом человека, Шэнь Цзю задал второй изводящий его вопрос: — Раз так, скажи… Где заканчивается человечность?       Ци Пань слегка удивился. Смотрел с толикой непонимания и зарождающегося неясного уважения, молчал, наблюдал, как пальцы Шэнь Цинцю касаются окровавленной плети, и всё же ответил: «Мы перестаём быть людьми, когда причиняем другим страдания, осознавая свои деяния и желая их последствий».       А он желал?.. Осознавал? Желал?       Было стыдно. За себя, за свои мысли, за желание чужих страданий!       Он мог быть кем угодно — рабом или господином, — но он поклялся себе, что никогда не перестанет быть человеком.       Чего бы это ни стоило.       Он так долго берёг осознание того, что он выше тех, кто им повелевает, что он человек — человек, что он личность! Он так долго боролся за свои права! За право жить! Решать за себя!       На гнетущий вопрос, зачем ему задаваться подобными вопросами, он одними губами искренне произнёс: — Я боюсь потерять себя.