Беззвучный режим

      Слуга из поместья Цю наконец был мёртв.       Только вернувшись из Гусу, куда пришлось перемещаться через печать Сжатия тысячи ли, намаявшийся в первый же учебный день Шэнь Цзю ужинал в общей трапезной и невыносимо желал вытянуть из-под себя подогнутую и замлевшую ногу, но расширил рамку бескультурия уже тем, что принимал пищу и читал одновременно. Еда на Цинцзин, по своим вкусовым качествам превосходящая разве что промытый песок, его целиком и полностью устраивала. Можно было даже не отвлекаться на попытки её смакования и продолжать читать.       На кухне только закончившие заниматься и уже успевшие наколоть дров да натаскать воды дети отдыхали после того, как добела обдирали рис и варили его так, чтобы он был не слишком жидок и не слишком крут, раскладывали по небольшим и низким квадратным столикам, рассчитанным на группы от четырёх до восьми человек, фарфоровые сервизы, серебряные ложки и палочки для еды, чайнички и пиалы, расставляли тарелки с мелкими ломтиками пареных овощей и варёного мяса, тонко нарезанной маринованной рыбой, разнообразной зеленью и иными лёгкими яствами.       Часть мальчишек-подготовишек щеголяла фингалами под глазами, разбитыми носами, перевязками на руках, а некоторые — даже на бедовых головах.       Причина крылась в том, что вместо обеда они, впечатлившиеся увиденной «казнью» Мин Фаня, решили попытать счастья и сунулись на Байчжань. Оттуда их за шиворот приволок лично Лю Цингэ с напарниками, уточнив, что ещё троих уволокли на Цяньцао: приобщаться к знаниям они смогут нескоро и то на костылях. Благодушно поблагодарив своих шиди за время, уделённое его подопечным, и погнав относительно целых слабаков махать топорами в лесу для укрепления мускулатуры, а самых побитых — на кухню, Шэнь Цинцю на прощание кивнул адептам и предложил перекатывающемуся с пяток на носки Лю Цингэ остаться попить чай в беседке. Ему не отказали.       Недолго понаблюдав за Минъянь со стороны, но уверенно сказав, что пообщается с сестрой позже, Лю Цингэ смущённо покраснел и дёргано вытащил из поясного мешочка-цянькунь довольно редкий сорт чая — спрятавший ехидную улыбку за веером Шэнь Цинцю поймал себя на мысли: кажется, кое-кто изначально планировал задержаться. Что ж. Допустим.       Коробочка была отдана одному из младших учеников с наказом либо заварить чай самому, но не испортить, либо передать дежурящему на кухне адепту.       Периодически рядом с беседкой, где они устроились, мелькали любопытные детские морды, и Лю Цингэ, то и дело пытающийся начать некий разговор, но каждый раз возвращающийся к сути беседы, словно не видел их, а поначалу отмахивающийся Шэнь Цзю в итоге решил взять с него пример и, откинувшись на спинку плетёного кресла, отпустил ситуацию.       Как давно они уже так спокойно не сидели вдвоём? Если подумать, после первой встречи и последующего искажения ци, когда Лю Цингэ был вынужден оставаться в лазарете, у них не было возможности провести время наедине в своё удовольствие. Везде кто-то лишний рядом или просто не до разговоров…       Цедя необычный чай со специями по глоточку, Шэнь Цзю довольно грел руки о стенки пиалы и жмурился. К вечеру становилось зябко. Хмурый Лю Цингэ всё смотрел на его красные кончики пальцев, а потом пообещал к началу заморозков достать ему шкуру зверя с самым тёплым мехом.       Что за человек!       Предостерегающе сощурившись, Шэнь Цзю посоветовал поторопиться и, видя предельно серьёзный кивок Лю Цингэ, неожиданно сам для себя спрятал абсурдную улыбку за пиалой.       Даже обидно, что такой хороший человек — как звучит-то смешно! — отдаёт явное предпочтение перевёрнутым облакам и опрокинутому дождю. В их дёрганой дружбе лишь умение Лю Цингэ держать язык за зубами, руки — при себе, а штаны — на завязках позволяло Шэнь Цзю прикрывать глаза на чужие вкусы. Очутиться под Богом Войны не было ни малейшего желания, но и прошлых ссор оказалось достаточно, чтобы понять для себя: уж лучше держать Лю Цингэ на расстоянии, чем прерывать общение с ним вовсе. Думалось: главное не совершать ошибки и не подпускать молодого мужчину ближе, пускай и собственный взгляд скользил по зачаровывающему своей красотой лицу, касаясь век и изгиба губ, следил за движениями, чтобы упорхнуть спугнутой птицей, едва лишь его интерес замечали.       Так. Нет. Нужно держать в руках себя и держать на расстоянии его. Всё.       Так они и общались-переглядывались, если задуматься, практически всё своё знакомство.       Чайничек опустел, но прощаться и ползти учить детей верховой езде не хотелось. Лю Цингэ просто сидел напротив и комфортно, как умеют немногие, молчал — думал о чём-то своём. Шэнь Цинцю смотрел на своё отражение в оставшихся глотках чая, что плескались на дне пиалы. Мысли закрутились вокруг того, где в своём расписании отрыть свободное время, но получалось как в дурном анекдоте: через три месяца во второй выходной на час после полудня. Хоть на миссии парные ходи… Или занятия совместные для детей устраивать, или пожертвовать ещё одним приёмом пищи?..       Какая глупость! Он гадает, где бы найти время, чтобы встретиться с понравившимся парнем!       Тьфу! Надо ж было так сказать: «чтобы поболтать с адекватным человеком» — раз уж словарный запас подводит. Надо ж было так… Бр-р-р!       Проблему разрешил набравшийся храбрости и заговоривший, о чём хотел, Лю Цингэ: предложил, пока учебный год только начался, а Праздник хризантем в самом разгаре, смотаться до Янчжоу, где устраивали ярмарку и различные представления с иллюминацией, чтобы вернуться в школу как раз к началу занятий. Лю Цингэ «за рулём» — в смысле будет управлять мечом, а Шэнь Цзю на «пассажирском». Даже напрягаться не придётся.       Шэнь Цзю молчал. Ничего не отвечал. Жизнь не баловала его празднествами, и лучшим, что приходилось переживать, были бродячие артисты и циркачи с одутловатыми от выпивки лицами в бедных уездных городишках, за которыми они с Ци-гэ наблюдали с крыш домов в малолетстве. В памяти они слились в яркое и размытое пятно, хотя даже от воспоминаний об их кривляниях в груди зарождалось смутное радостное волнение. У работорговцев сяо Цзю было не до представлений: на фестивалях требовалось не рот разевать, а обчищать чужие карманы и лотки. В поместье Цю он помогал организовывать господские праздники и к середине ночи падал от усталости, довольствуясь либо объедками с пира, либо чем похуже.       Своё пятнадцатилетие он не забудет никогда.       В годы войны было не до веселья, а единственный случившийся праздник, выпавший на день рождения, завершился резнёй.       Именно поэтому сейчас идея побывать на самом настоящем фестивале в одном из крупнейших и богатейших городов Поднебесной в хорошей компании и с туго набитым золотом кошелём булькала радостными пузырьками шампанского в крови, заставляя порой отрываться от жевания, отводить взгляд от листов книги и нетерпеливо следить за клонящимся к горизонту солнцем.       Отложив палочки, даже не планирующий сегодня ложиться в кровать Шэнь Цзю окинул трапезную задумчивым взглядом. Вокруг на циновках и расшитых тюфяках за столиками сидели взрослые ученики и адепты пика, которые, принимая пищу, позволяли себе изысканные застольные беседы: дети должны были завтракать следующей сменой, а старейшинам приносили пищу в поместья.       Ужинающих овевало благоухание ароматных трав и мускуса, струящееся из напольных курительниц. На стенах трапезной висели в узорных парчовых мешочках вазы с ветвями бамбука и свитки с цитатами из канонов, среди которых сегодня центральное место занимала поэма Бо Цзюйи о Празднике хризантем, творчество которого Шэнь Цинцю оценил с того времени, как научился вновь читать современную литературу:

«Полный двор цветов хризантем наполнен золотом и жёлтым.

Среди них одинокий куст цветом подобен инею,

как во время пения песен во дворец входит белый старец — один среди юношей».

      Низкие столики были укрыты белыми скатертями с вазочками свежих хризантем, а в больших вазонах, расставленных тут и там, росли нежные бегонии, навевающие воспоминания о Тан-эр. В уже выставленных по осени жаровнях горел уголь, а раздвижные решётчатые двери вдоль одной из стен были непривычно закрыты, отчего трапезная больше не напоминала веранду, прямо за которой начинался сад с текущим сквозь него ручьём.       Будучи заклинателем-инь, Шэнь Цзю мог есть в публичных местах лишь нейтральную пищу, в то время как продукты, заряженные энергией инь, ему подавали только в Бамбуковой хижине, где он ужинал каждые два дня. Изначально старейшина Ван высказывал своё желание видеть его у себя ежедневно, чтобы убедиться, что Шэнь Цзю не опозорит пик, когда будет присутствовать на пиру с важными людьми, но, так как столь частое пребывание вдвоём в замкнутом пространстве ни к чему хорошему не приводило, Ван Илян снизил норму посещений.       На самом деле, де-факто так получалось, что только у старейшины Вана Шэнь Цзю теперь и ел, поскольку в общей столовой он ограничивался тонкими яствами из свежей зелени и солёных овощей с пресным рисом, изредка обогащая свою диету рыбой или варёной куриной грудкой, которую незаметно для окружающих таскал у сидящей за одним с ним столиком Ся Фэй, ведь той негласно подавали блюда, аналогичные кухне Сяньшу, чтобы ци было легче адаптироваться к новому типу. На Шэнь Цзю, который снова не ел, а клевал, форма начала сидеть хуже, чем прежде, но он уже давно обзавёлся собственным портновским набором и, ушив себе одежду, добавил ещё один нижний слой, благодаря чему незаметно продолжил следовать привычной с малых лет трёхразовой диете — понедельник, среда, пятница.       Отодвинув едва тронутую тарелку, сидящий за одним столиком с натужно-весёлым Хэ Сином и понурой Ся Фэй Шэнь Цинцю продолжил с интересом изучать «Список Сан Цзе» за авторством Ли Сы, чей почерк удалось доподлинно сохранить благодаря технике копирования оттиском-эстампажем.       Удобно, когда кто-то за тысячу лет до тебя всё написал, а ты пользуешься и не тратишь время.       Тем временем страница некогда написанного на бамбуковых табличках трактата об основах письменности подошла к концу. Попытавшись вывернуть палец и перелистнуть её, Шэнь Цинцю добился лишь того, что книга упала на стол, отчего стоящая подле тарелка дрогнула, а по чаю пошла рябь.       Перевернув страницу уже так и вновь взяв книгу в руку, он хотел было продолжить чтение, как заметил в своей тарелке чужой любопытный нос.       Да. Для того чтобы узнать, что у соседа в тарелке, нужно было не постесняться в ту заглянуть.       Хэ Син не постеснялся и заглянул.       И даже профилактический удар ложкой по лбу, на который не поскупился Шэнь Цзю, не умерил его вящего любопытства. Потирая покрасневший лоб, ничуть не смутившийся приятель спросил: «Ты вечно таскаешь еду Фэй-мэй, не боишься, что баланс энергий нарушишь». — Полагаешь, я её объем? — спросил Шэнь Цинцю, на что Хэ Син попытался было ответить с набитым ртом, заставив поморщиться и напомнить: — Не болтай с набитым ртом. Говорил ведь, челюсти при жевании иначе двигаются, я так не могу читать по губам.       И пока Хэ Син быстро пытался прожевать, чтобы повторить, Ся Фэй доказала: объедают не её, а она. «Ты маринованную рыбу будешь», — уточнила она, отставив в сторону опустевшую тарелку персонально заказанных куриных пельменей.       Шэнь Цинцю помотал головой, а Ся Фэй указала на тарелку, где лежали паровые блины с салатной горчицей, молчаливо повторяя вопрос и получая аналогичный предыдущему ответ, тогда как Хэ Син дожевал и, подняв глаза к потолку, выдал: «Поистине, теперь я знаю, что значит "талия Шэня". Ты же питаешься отменными порциями воздуха». — С голода не умру, — напомнил Шэнь Цзю и, придвинув к Ся Фэй обе заинтересовавшие её тарелки, себе положил в рот лист салата. — У меня есть золотое ядро. Мне не обязательно есть, чтобы насытиться.       Здесь он покривил душой.       На Цяньцао считали, что организм развивается до совершеннолетия, из-за чего ему требовалось сбалансированное питание и ночной сон, а инедия никаких полезных веществ не давала, просто позволяя телу функционировать. Именно поэтому Шэнь Цзю требовалось питаться и отдыхать по-человечески, хочет он того или нет. Он не хотел, его никто не заставлял, так что сбалансированное питание и восьмичасовой сон оставались чем-то далёким, пускай и важным. Му Цинфан бы его отругал…       И что?! Му Цинфан над ним не хозяин! Да!       Привычно прокрутив это в мыслях и нехотя сунув в рот кусочек маринованной рыбы, в последний момент утащенный из-под носа возмутившейся соседки, а затем ещё парочку, просто чтобы унять совесть, Шэнь Цинцю захлопнул книгу как раз тогда, когда нет-нет да поглядывающий на прибавившую в весе Ся Фэй, не привыкший молчать Хэ Син наблюдал, как та нервно доедает оставшуюся рыбу.       Сам он вытянулся в росте и почти догнал Шэнь Цинцю, но вот его «пикап-мастерство» по-прежнему находилось в полной яме, ибо Хэ Син явно сдуру напрямую сказал: «Фэй-мэй, кто-то мне когда-то говорил, что я много ем и похож на молочного поросёнка. Мне хочется вернуть этому человеку сие утверждение».       Начавшая розоветь со стыда Ся Фэй отложила палочки и рваными движениями коснулась прелестно пухлых щёк. Ощупала их. «Что ты имеешь… Это… это потому что свет плохо падает. И форма Цинцзин меня толстит, и лицо под вечер отекло».       Однако театрально ахнувший Хэ Син был непробиваем: «Нет, это не потому, что кто-то слишком много ест. Ты глянь, какие бочка себе наела».       И только потянулся, чтобы не то ухватиться за них, не то просто припугнуть, как пиала покинула руку моргнувшего Шэнь Цинцю. Раз! И чай плеснулся зажмурившемуся Хэ Сину в лицо!       Со злыми слезами глядя на утирающегося рукавом Хэ Сина, Ся Фэй вскочила, топнула ногой! Теперь на их столик глазела вся столовая. Чудно. Скосив глаза наверх, Шэнь Цзю различил отповедь: «Какой же ты невыносимый, хоть бы раз, хоть раз промолчал. Нет, не можешь».       Явно прокричав сию тираду в мокрое лицо ошалевшему Хэ Сину, у которого в волосах остались чаинки, Ся Фэй, вылетела вон, горе-любовник подорвался следом, побежал к двери!       Ой, не было печали… Качая головой, поднявший с пола свою упавшую книгу Шэнь Цинцю убрал её в рукав и дождался возвращения понурого приятеля, который принялся отряхивать мокрую на вороте форму, выбирать из прядок чаинки да промакивать волосы платком, твердя: «Что я не так сказал. Я же пошутить хотел, а она так серьёзно это восприняла. Подумаешь, ерунда, вес набрала, она и так красавица, она всегда красавица».       Вот где умный, а где дурак — подумал Шэнь Цинцю, но вслух хладнокровно процитировал недавно прочитанное: — Мысль справедлива и непреложна: Хочешь сказать — говори осторожно. Мудрости ты, безусловно, достиг, Если не враг тебе — твой же язык.       Вспомнить бы, где читал, да он столько в последнее время книг перелопатил, что… Или это на занятии вообще было?       Но вот «Луну над Западной рекой», которую начал напевать — романсы ведь поют? для Шэнь Цзю разницы не было никакой, просто гласные дольше тянули — один из ребят, он узнал сразу. Обидно, что заметил не сразу, лишь когда Хэ Син зло заалел и брови насупил, начав искать взглядом источник его недовольства, и увидел ехидное: «…Он был пронырой с малых лет, Жуир, каких не видел свет, — Калач, как говорится, тёртый был И музицировать любил. Но огорчал один его порок — Язык свой за зубами удержать не мог».       Чудом не переломленные в руках заледеневшего лицом Хэ Сина палочки метнулись в остряка — точь-в-точь стрелы!       В одну попала пущенная в ответ палочка, расщепляя заряженное ци оружие пополам! Вторая попала прямиком в настенный горшок! Тот лопнул! Бамбук и глиняные черепки разлетелись по полу, комья земли повисли на тонких корешках, сыпались вниз из мешочка, отчего сидящие рядом повскакивали со своих мест, начали отряхивать одежду, а Хэ Сина в трапезной уже и след простыл. Обиделся.       Выругавшийся про себя Шэнь Цинцю, которому теперь требовалось со стремительно произошедшим разбираться, был вынужден приставить остряка убирать бардак от разбитого горшка, публично заявив, что Хэ Син за порчу общественного имущества и доставление неудобств будет неделю дежурить на кухне. На том ситуацию и замяли.       Шэнь Цинцю не спорил, они с Хэ Сином действительно обсуждали в спальне, что если тот продолжит безмолвно ждать Ся Фэй, то уподобится Вэй Шэну и в ожидании встречи с ней погибнет под мостом во время наводнения, а возлюбленной так и не дождётся. Однако если он продолжит делать подобные заявления, то Ся Фэй уподобится Ло-фу, с которой заигрывал чиновник, а в итоге получил в зубы ткацким челноком. И Хэ Син получит — сегодня-то он лёгким испугом отделался.       И чего, спрашивается, такой взвинченный весь вечер ходит? Уж не позволял он себе в последнее время таких реплик, а сегодня словно снова разучился за языком следить. Будто случилось что.       Сам Шэнь Цинцю, у которого и без того забот хватало, не желал напрягать себя ещё и чужими проблемами, а потому направился к террасе, чтобы выйти из растревоженной трапезной. Здесь, под дуновениями свежего ветра и лучами клонящегося к горизонту солнца, сидели наслаждающиеся хризантемовым чаем ученики и адепты, чьи органы чувств, кроме вкуса, услаждали вечнозелёные горные сосны — достойные друзья целомудренного отшельника: их стройный ствол, грациозная крона, чешуйчатая кора с наростами радовали взор; шероховатая поверхность стволов рождала ощущение мудрой твёрдости; вслушиваться в шум ветра в их ветвях означало вникать в утончённую «музыку небес».       К чему тогда уходить на горные вершины или берег седого моря?       Людей на пике сейчас было не так много: пускай сегодня и не был выходной, который ученикам и адептам заклинательских школ, аналогично чиновникам, давали каждую декаду, но Праздник хризантем и День поминовения усопших влекли традиционный трёхдневный отпуск, вот многие и отправились по домам, несмотря на набор учеников. Следующий длительный отпуск будет лишь на Новый год — там целая неделя отдыха. Ещё на пятнадцать национальных праздников выпадало по одному выходному, но там мало кто далеко уезжал.       Пройдя по тропе мимо корней сосен, у которых были расположены декоративные камни, Шэнь Цинцю быстрым шагом направился к пустующему общежитию. Когда он впервые пришёл сюда, было уже темно, но сейчас над входом легко читалась табличка, какие обычно вешают над дверьми в поместья. Каллиграфия, что удивительно, оставляла желать лучшего, но зато наиболее точно передавала смысл начертанного:

«Кровать — элемент декора»

      В этой короткой фразе был заключён весь стиль обучения на Цинцзин.       Не менее удачно здесь смотрелось бы классическое: «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — но и так звучало неплохо.       Пройдя мимо одного из учеников в коридоре, Шэнь Цинцю постучал к Ся Фэй. Дверь приоткрылась. Плотно закрыв ту, Шэнь Цинцю ожидаемо увидел стоящую перед высоким зеркалом девушку. Подрагивающими руками она разбирала причёску: её блестящие, как смоль, волосы были туго стянуты, собраны сзади в пучок — благоуханную тучу. Воткнуты вокруг золотые шпильки филигранной работы в обличии девяти фениксов — у каждого жемчужина в клюве. Сверкали жемчуга в золотых серёжках, свисавших до самых плеч, которые девушка сняла последними и положила на столик. — Фэй-мэй, вечер только начался, а ты уже разбираешь причёску, — начал он, но повернувшаяся к нему девушка с горечью изогнула губы: «Мне нездоровится, шисюн Шэнь, я и правда в последнее время подурнела. Как я могу показаться на людях в таком состоянии и виде. Мне лучше лечь пораньше».       Шэнь Цинцю про себя вздохнул: Ся Фэй действительно заметно поправилась.       На нервах она заедала незнамо откуда появившуюся тревогу, из-за чего белые плечи стали круглее, а грудь — пышнее. Новый вес её не портил ничуть, пусть и выглядел непривычно. Облик её был столь прекрасен, что улучшить его виделось просто невозможным. Огорчало, что в ней проглядывала какая-то затаённая боль, а может, тоска.       Ся Фэй стала подобна ароматному и пышному цветку, который заранее скорбит о своём увядании!       Взяв из резного нефритового ларца на столике не золотые украшения, но изысканную шпильку с пером зимородка, Шэнь Цинцю украсил ею строгую причёску. Среди нежной синевы и голубизны ярче алели уста. Глядя из-за спины в отражение зеркала, он искренне ответил: — Фэй-мэй, если ты дурно выглядишь, то что такое вообще красота?       Видя, как щёки девушки украсил румянец, подобный персиковому цвету, он отодвинул в сторону экран, украшенный перламутром, с позволения опустился на край застеленной зелёным покрывалом кровати, в то время как Ся Фэй села напротив, так что их колени практически соприкасались, и начал убеждать: — Все прошедшие три года ты сражалась. На войне было тяжело с продовольствием, а на медитации для инедии далеко не всегда хватало времени. Тогда ты сильно похудела. Я помню, какой ты была до начала войны, — и, пусть здесь он солгал, твёрдо продолжил: — Пусть в брак девы могут вступать с тринадцати лет и в двадцать считаются уже начавшими увядать цветами, ты именно сейчас распустилась во всей своей красе. Разве хороши бутоны? Цветы куда прекрасней.       И, с мягкостью проведя вдоль девичьего виска, добавил: — Твоя красота в самом цвету и таковой останется навсегда, — задумавшись, он спросил: — Возможно, тебе будет лучше не отдохнуть, а на время покинуть пик?       В конце концов, её перевели с Сяньшу, и пускай Ся Фэй была далеко не глупа, ей было заметно сложно обучаться программе Цинцзин на последнем году обучения.       И действительно: Ся Фэй чуть повеселела — оживилась, словно трава под лучами солнца, но тут же поникла, словно под внезапным ливнем, затвердив: «В моём положении… Нет, не могу, меня и так не изгнали из школы, а перевели сюда. Всё будет в порядке, я проявила сегодня слабость, но больше никто ничего не заметит. Тебе нет нужды беспокоиться».       Но Шэнь Цинцю был категорически не согласен: — И как долго тебе удастся скрывать своё состояние? — видя, как глаза вынужденно перешедшей на другой тип энергии бессмертной красавицы поблёкли, он озвучил объективное: — Тебе и так становится всё тяжелее, не лучше ли будет сейчас отдохнуть на природе и без лишних взглядов вокруг? «Какая разница. Я уже не смогу стать полноценной бессмертной красавицей». — Сможешь, — твёрдо произнёс он и наконец поймал вспыхнувший надеждой взгляд. — Обещаю, в следующем году ты уже сможешь вновь накапливать инь-ци, несмотря ни на что, а когда я стану лордом, буду направлять на совместные миссии с твоими подругами. Просто… перетерпи эти месяцы. В конце концов, ты находишься в нынешнем положении на Цинцзин по моей вине.       Ведь это он не сумел вовремя изготовить противоядие — ему и держать ответ. — Возможно, тебе лучше побыть с родителями? — Ся Фэй настолько яростно замотала головой, что Шэнь Цинцю сразу предложил иной вариант: — Или у тебя есть собственные угодья? — но губы девушки скривились, лицо исказилось и на миг почудилось, что она заплачет. Однако нет. «Все мои земли располагаются на севере, а тот охраняется Цветочным дворцом. Не хочу. Не хочу туда».       Задумавшись, какие ещё могут быть варианты, он несмело предложил: — Ты можешь расположиться у меня в Гусу, — и, видя искры интереса и неверия во взгляде, добавил: — Там тебя никто не побеспокоит. К тому же это земли княжества У, и охраняются они нашей школой. Ты будешь в безопасности и покое.       Неожиданно, но вспыхнувшая этой задумкой Ся Фэй переспросила: «Пообещай, что никто не узнает о моём пребывании в Гусу. Что никто ни о чём не узнает». — Только лорд Ван. «Ты лу…ший», — невнятно пролепетала Ся Фэй и в порыве чувств обвила шею замешкавшегося Шэнь Цинцю.       Не желая ещё пуще расстраивать девушку и тут же начать вырываться, он задержался так некоторое время, едва ощутимо гладя по дрожащей спине, но вскоре отстранился и направился к выходу.       Дверь оказалась приоткрыта.       Он же закрывал её, когда приходил? Или нет? Закрывал — это точно.       Выйдя в пустующий коридор и оглядевшись по сторонам, Шэнь Цзю сумрачно пустил глубокое поисковое заклинание, но следов чужаков не обнаружил. Фосфоресцирующие от заклинания энергетические отпечатки вокруг принадлежали только ученикам пика. Хмуро думая, какие возможны последствия, Шэнь Цинцю не стал возвращаться к Ся Фэй, сразу направившись к Ван Иляну, который одобрил его инициативу, а в ответ на сведения о неизвестном наблюдателе решил отправить Ся Фэй не в Гусу, а в одно из собственных угодий. В конце концов, речь шла о её покое и безопасности.       Разрешив эту проблему, Шэнь Цинцю спешно направился переодеваться к торжеству в Янчжоу, записав на клочке бумаги, чьи следы ци особенно ярко ощущались в коридоре и к кому он, соответственно, проявит большую бдительность в будущем. Только вернувшийся из купальни Хэ Син, которому пришлось собственноручно застирывать форму от чайных подтёков, угрюмо развешивал её сушиться, но всё же пожелал удачи на дорогу.       В связи с праздником везде, где хризантемы не были рассажены, даже на аскетичном пике Байчжань, куда Шэнь Цзю пришёл с опозданием, стояли бесчисленные вазоны с ними. Адепты и ученики школы украшали себя, дома и классы пышными бутонами, Радужный мост и вовсе смело можно было переименовывать в Цветочный. Так же дело обстояло во всех городах империи.       Поднебесная благоухала его любимыми цветами и, с внутренним замиранием любуясь закатом, который горел над горными пиками, стоящий на мече за спиной у Лю Цингэ Шэнь Цзю позволил себе расслабиться и на единственную ночь отпустить мысли о любых проблемах.       Он никогда не забудет того фестиваля в Янчжоу.       Хризантемы — золотые и белоснежные — цвели во всех садах, украшали причёски и одежды! Хризантемами были расписаны дома и ладьи, и нигде не было места свободного от соцветий, подобных золотой и серебряной филиграни.       Цветочные гирлянды были перекинуты между ярмарочными палатками, где кружился Шэнь Цзю, как дитё, дорвавшееся до вседозволенности, разглядывая приглянувшиеся вещички, но по привычке ничего не покупая, хотя некоторые торговцы и торговки выпихивали ему и Лю Цингэ вещи в руки сами. Отдыхающие горожане тоже узнавали следующего подле него главу клана Лю, приветствовали его и, получая в ответ исполненный врождённого благородства кивок, с любопытством и удивлением косились на недовольного Шэнь Цзю, который холодно смотрел на всех из-за веера. Некоторые, как и в прошлые поездки, чуть ли не запинались при виде него, и, тараща глаза, исподволь показывали своим спутникам, начиная активно что-то обсуждать и глядеть вслед.       Хотелось просто уйти от столь навязчивого внимания, что Шэнь Цзю и делал, утаскивая за собой спутника, который столь размашисто вышагивал бок о бок с ним, словно шествовал не в праздничной толпе, а по широкому тренировочному полю пика Байчжань, отчего кисточка на эфесе Чэнлуаня колыхалась при каждом шаге. Порой в голове мелькали мысли, что, может, Лю Цингэ на ярмарке неинтересно, или он устал ходить с руками за спиной, или не планировал потратить полный шичэнь в театре теней, но это же театр теней! Он немой, без слов, тогда как в обычных представлениях актёры всегда носят маски, отчего сяо Цзю мог лишь догадываться о происходящем! К тому же там оказался такой заверченный сюжет — а может, Шэнь Цзю в своей жизни просто мало театральных постановок видел? даже десяти не видел, — и Лю-шиди сам купил кулёк традиционного печенья с лепестками хризантем, а заметив, что у Шэнь Цзю от долгого стояния затекли ноги, нашёл сидячие места — вернее главе клана их почтительно уступили. Так они и устроились, следя за историческим сюжетом о первом императоре Хань, как в последнем ряду кинотеатра с попкорном.       А на берегу!.. На берегу Янцзы было жарко от диковинных огней факиров. И Шэнь Цинцю мог сколько угодно раз видеть, как заклинатели выжигают демонов и окрестные земли столбами пламени, но он из-за веера с детским восхищением наблюдал за игрой пламени, что отражалось от чистых ночных вод. Он чувствовал себя ребёнком, впервые оказавшимся в парке развлечений — хотя на самом деле так и было.       Чтобы избавиться от этого состояния и желания поискать сахарную вату, они купили бутыль хризантемового вина, вернее не так: Лю Цингэ упорно отговаривал от подобной покупки, припоминая Бронзовый лес, но Шэнь Цзю ударился в несознанку и заявил, что не помнит никакого Бронзового леса и вообще алкоголь ему нипочём! Он не пьянеет! Вообще! Он бессмертный, на него вино никакого влияния не оказывает больше, да!       На вопрос, как давно он пристрастился к алкоголю, Шэнь Цзю не ответил, ибо много ему никогда не надо было — прежде! его развозило прежде, но теперь всё будет по-другому! — а что касается возраста, когда впервые попробовал… ну, это случилось в первый же год рабства, когда работорговцы поили его самоварной бодягой, пытаясь унять припадки методами нетрадиционной медицины.       К слову, ему помогало: разбитая об голову бутылка кого угодно угомонит.       Несмотря на глубокую ночь было жарко, в расходящейся толпе — тесно, лицо пылало, яркие огни слепили, веер потерялся, но было уже плевать, и сидящий на набережной Шэнь Цзю не мог перестать оглядываться вокруг, он хотел увидеть всё, его топила феерия, и, дрожа от восторга, от обуявшего разум праздничного возбуждения, он был готов взлететь! Никогда он не переживал подобного, от переизбытка впечатлений задыхался!       В безудержной радости он выпил, наверно, лишнего. Хотелось смеяться, кружиться! Мир стал прекрасен, и всё казалось чудесным, таким замечательным, что Шэнь Цзю делился своим счастьем с не отводящим от него глаз Лю Цингэ — это был второй раз в его жизни, когда радости ощущалось столько, что её было слишком много для него одного! Как и после дня, когда он овладел навыком медитации, у него внутри всё искрилось и порхало, было так хорошо, свою радость хотелось разделить с тем, кто её подарил! Просто так! Ни за что, и даже не осталось желания думать, как так случилось и к чему приведёт.       Незаметно выпив всё вино в одно его лицо, они до середины ночи устроили второй забег по ярмарке, где у Шэнь Цзю едва не свистнули кошелёк, но он, поймав знакомо работающую босоногую нищенку за ручонку и изменив свою внешность, купил несколько мясных пирожков и увесистый кулёк засахаренных фруктов ей и теснящимся в переулке побродяжкам, заодно бросив связку медяков. От хмурого взгляда Лю Цингэ он только отмахнулся, а на заявление: «Эти пирожки нищим на один раз, а то, что ты дал деньги, не остановит их от карманничества», — ответил, зная по личному опыту: — Они не нищие, они рабы. И хозяева никого из них не накормят, пока они не принесут ночной удой. И лишний раз лезть в чужие карманы они не станут. «Невозможно». — Что невозможно? — не понял Шэнь Цзю, к чему относятся слова Лю Цингэ, на что тот хмуро и даже зло ответил: «Они не могут быть рабами. Обращение в рабство до десяти лет — это тяжкое преступление, караемое и…» — И оно не влечёт реального наказания, — закончил за него сразу помрачневший сяо Цзю, но, видя в серых глазах праведное возмущение, спрятал оскал за рукавом, чтобы прояснить: — Молодой глава клана Лю, поверьте, это не та ситуация, когда можно забить в судебные барабаны и потребовать для себя справедливости. Это та ситуация, когда тебя бьют камнем по голове и волокут в кусты, и никто не будет тебя искать. Таких детей подбирают из числа сирот-беспризорников, их крадут в глухих деревнях или покупают у нищих многодетных матерей за кусок мяса. Их некому искать. Некому защищать. И незачем.       Глядя в мрачный переулок, где было смутно видно, как дети восторженно делят между собой пирожки и рвут нитку, на которую были собраны медяки, чтобы рассовать те по карманам, он добавил: — Дети, пойманные нелегальными работорговцами, не могут пойти в магистрат, потому что чиновники не принимают жалобы малолетних, а подлинные бумаги о продаже себя в рабство для них делают на десятилетие. Если же раб или рабыня впоследствии пожалуются, будто они являются лично-свободными, их покарают тремя годами каторги. Это безвыходная ситуация.       Кому, как не ему, о том знать.       Хотя на самого Шен Цзю из-за хилого телосложения бумаги оформили перед самой продажей: Цю Цзяньло как узнал, кто превратил удила его коня в лезвия, так и спрыгнул с седла, схватил вырывающегося сяо Цзю за шиворот и двинулся вслед за показывающими ему дорогу к работорговцам Ши и Шиси. На нужном месте хозяева быстро и со всего маху ударили кусающегося и царапающегося сяо Цзю виском о стену, а когда он очнулся, уже был в поместье Цю в ногах у лениво пинающего его тушку Цю Цзяньло — и ничто не говорило о новом положении, как бумага о продаже себя в рабство с его отпечатком пальца и вскоре сломанные ноги.       И вот, пожелавший было на миг начать разъяснять, как работает профессиональное детское воровство и попрошайничество, открывший было рот сяо Цзю прикусил язык. Влепил себе мысленную затрещину.       Радовало только одно: дети, получившие за раз и сытную еду, и сласти, и деньги, со всех ног побежали в сторону акробатов и жонглёров, рассовав за щёки сласти. Сяо Цзю бы многое отдал за то, чтобы в своё время повеселиться на фестивале, — так пусть за него это сделают такие же, как некогда он.       Почувствовав на себе взгляд и отмахнувшись от очередного вопроса со словами "закон учить надо", Шэнь Цзю схватил Лю Цингэ за рукав, чтобы потащить в сторону танцовщиц, кружащихся в вихре на водной сцене, но досмотреть их чарующее представление до конца не удалось.       Волнение, что он выдал себя, бередило нервы, от духоты в толпе голова всё сильнее кружилась, выпитое вино окончательно затуманило разум, в висках застучало. Чужие плечи давили, давка угнетала, толпа напирала, заставляла съёживаться, запах пота шибал в нос, чужие касания, становилось дурно!.. Как же душно… Весь фестиваль больше следя за ним, нежели за происходящим, Лю Цингэ взял окончательно помрачневшего Шэнь Цзю за плечи, отчего мигом стало ещё жарче, и вывел из толпы. Купил у расшаркивающегося лоточника флягу воды. И, видя, что массирующему стучащие виски и глубоко дышащему Шэнь Цзю не становится легче, увёл с праздника в прохладные сени сада.       На свежем воздухе, вдали от людей и ярких огней, сразу стало легче дышать, но ночная прохлада заставляла передёргиваться, несмотря на взятую с собой накидку из тонкой шерсти. Вода застревала в горле, и жадно глотающий её Шэнь Цзю закашлялся. Мокрую от испарины спину морозило, а горячая от алкоголя голова горела. Тело прошибал озноб. — Я бы уже сейчас не отказался от тёплой шкуры, — едва шевеля губами, произнёс он и усмехнулся. Надо ж так.       Сдёрнув с себя дасюшэн, хмурый Лю Цингэ набросил тот на плечи не собирающегося даже сопротивляться Шэнь Цзю с укоряющим: «Я думал, ты прямо там в толпе в обморок упадёшь. Зачем пить, если не умеешь». — Всё я умею, — бурчал он, тут же расслабляясь в тепле нагретой парчовой ткани и не прекращая жадно дышать, но с ним не согласились: «Как ты умеешь, если ты пьян».       Оскорбившийся Шэнь Цзю яро возразил: — Кто пьян? Я пьян?! Я твезерев как солнышко! «Может, как стёклышко», — уточнил изогнувший бровь Лю Цингэ, но сочувственно на него глянувший Шэнь Цзю не понял: — При чём здесь стёклышко?       Впервые на его памяти Лю Цингэ закрыл глаза ладонью, так что остались видны лишь губы, сложившиеся в многозначительное: «Действительно. А при чём».       Глядя на него весьма неоднозначно, Лю Цингэ внезапно выдохнул и убрал с его глаз растрепавшиеся волосы, ненадолго задержав около лица руку. Шэнь Цзю смотрел на неё настороженно. Взгляд на чужие губы он перевёл слишком поздно, успев уловить лишь: «…ого вина. Я прослежу. Иначе ты самоконтроль теряешь». — Сам ты дурак, — обиделся Шэнь Цзю и надулся.       Ненадолго — больно хороша была ночь. И голова прошла…       Не желая портить настроение, они углубились в сад, молча и неспешно шли в ночном сумраке из конца в начало Дома песен, где лишь каменные стелы хранили память о первых годах, исполненных ничем не замутненной радости первых встреч и зарождения любви.       Кружились опадающие листья. Вспоминая спектакль, отошедший и вновь повеселевший Шэнь Цзю задумчиво крутил в руках сорванный листок бамбука, но взгляд его был направлен на Лю Цингэ. Даже тот казался как никогда расслабленным, хотя обсуждать спектакль ни в какую не захотел. И чего, спрашивается, стесняться?       Не было ничего удивительного в том, что в Праздник хризантем в Янчжоу повествовали именно о Лю Бане.       Согласно «Книге перемен», комбинация двух девяток заряжена огромным потенциалом энергии ян, что может служить источником опасностей. Дабы уменьшить её разрушительное влияние, избавиться от бедствий и жизненных тягот, люди в девятый день девятой луны должны пить вино, настоянное на хризантемах, украшать всё вокруг этими цветами, а также очищать душу, восходя в горы — но то «Книга перемен».       По легенде, что восходила к Лю Бану, Праздник хризантем был наделён совершенно иным смыслом:       Восходить в горы, пить хризантемовое вино и есть пирожные, приготовленные с добавлением лепестков хризантем, стало печальным ритуалом, символическая цель которого — мольба о счастье.       Лю Цингэ на подначивание по этому поводу вспыхнул! Дёрнулся! Заставил отскочившего Шэнь Цзю со всех ног рвануть прочь, чтобы, чувствуя за спиной погоню, выскочить через пустое окно в кусты! Вино вновь ударило в голову и горячило кровь, веселило, тьма скрывала пылающие щёки, опасность мешалась с весельем, вседозволенность ещё пуще распаляла, а вокруг не было никого кроме них. Так они с догонялками-прятками, то забегая в Дом песен и лавируя между мрачнеющими стелами, то уносясь в тёмный сад, добрались до самой первой стелы, где Шэнь Цзю подкрался к охотнику со спины и обвил шею руками.       Тот замер. Стоял, удерживал его руки на своей груди, так что прижавшийся к широкой спине Шэнь Цзю ощущал рваное дыхание и частый-частый грохот сердца. Удары отдавались внутри стоящего вплотную Шэнь Цзю боем набата, а тело опалял такой жар, что в самую жестокую стужу не замёрзнешь. Он глубоко вдохнул. Зачем меха, когда можно прижаться к Богу Войны и согреться?..       Никогда в жизни он не ощущал подобной вседозволенности подле сильного мужчины. Она пьянила пуще вина. Она кружила голову. Она с ума сводила. Болезненно хотелось найти границу, за которую нельзя заходить, и в то же время грезилось никогда её не сыскать — но разве существуют идеальные люди? Должна быть, обязана найтись грань чужой человечности, за которой его… Его…       Хоть бы нет.       Не обмани, Лю Цингэ.       Казалось, плавились рёбра и чужой огонь достигал сердца, отчего на язык сами собой легли тягучие слова: — Ты мой дух опалил, ты нутро мне обжёг, и металл под тобой не растаять не мог, — почти одними губами задумчиво изрекал он и, видя в свете звёзд выступившую на чужом загривке испарину, медленно продолжил: — Вокруг весь день порхал, как шальной мотылёк, и лукавство моё тебе невдомёк.       Где ещё слагать стихи, как не в Доме песен?       Где ещё можно стать собой? Прошли года, прошли века, память истёрлась и истины позабылись, но сладостно-щемящее чувство в душе заставляло задыхаться.       По напряжённой шее Лю Цингэ из-под волос скатилась капля пота. Не шевелящееся тело казалось тем же камнем, что окружали их со всех сторон, пряча от чужих глаз и унося в мир, доступный лишь им двоим, но сердце в чужой груди заходилось — того гляди разорвётся. Как забавно. Волнующе…       Интересно, оно может стучать ещё чаще? Ещё сильнее? Ещё неистовей, отчаянней, до исступления, до безумства?!       Что тогда будет?.. — Я обращаюсь поэтом подле тебя, шиди Лю, — с загадочной улыбкой заметил Шэнь Цзю и чуть надавил остро заточенными ногтями напротив чужого грохочущего сердца, скрытого лишь тонким слоем промокшей от пота исподней рубахи. Горячего сердца, совершенно беззащитного перед ним, его словами и деяниями.       Сделай хоть что-нибудь. Оттолкни. Сломай руки. Ударь головой о стену. Уйди прочь! Один! Разочаруйся и разочаруй!       Ногти вонзились в плоть глубже, пальцы согрела раскалённая влага.       Я над телом призывным изойду до краёв,       Полноводьем приливным изопью твою кровь… — Не позволяй мне пить. Я теряю самоконтроль, — шепнул Шэнь Цзю под конец так и не шелохнувшемуся Лю Цингэ на ухо.       Его руки сжали так сильно, что на краткий миг стало больно! Страх пронзил отогревшееся сердце, до боли, до встряски!..       Хватку ослабили, тотчас, не медля, но прежде, чем позволили высвободиться, поднесли мелко дрожащие руки ближе к губам, и в миг протрезвевший Шэнь Цзю ощутил мимолётное прикосновение… Он действительно много выпил. И перешёл черту.       С крыши павильона Вэньчан, куда они забрались, открывался лучший вид на сияющий огнями город, и завершающий праздник фейерверк озарял мир со всех восьми сторон. Золотые искры-лепестки раскрывались в небесах и обращались пышными соцветиями, а притихший и заворожённый Шэнь Цзю не мог оторвать от них неожиданно размывающегося взгляда.       Разве бывает слишком много счастья?       Бывает. Сегодня Лю Цингэ подарил больше, чем Шэнь Цзю был способен принять, и казалось, все осени мира принадлежат ему одному.       Душили подступившие слёзы. Притянув ноги к животу и обвив их руками, Шэнь Цзю хотел было уткнуться лицом в колени, чтобы слишком многое ему сегодня подаривший и ничего не спросивший взамен Лю Цингэ не увидел постыдно мокрых щёк, но не стал. Запрокинул голову. Глубоко вдохнул. И, не позволяя показаться слезам, неотрывно смотрел на расплывающиеся жидким золотом цветы, осыпающиеся наземь мелкими рыжими плодами. — Я не забуду… — сквозь вставший в горле ком просипел Шэнь Цзю и закрыл глаза, будучи не в силах больше впитать столько света.       Сколько же молитв о счастье за прошедшую тысячу лет было вознесено… Они не могли не достигнуть Небес.